66750

МЕНТАЛИТЕТ НАСЕЛЕНИЯ ПРЕДИНДУСТРИАЛЬНОГО ГОРОДА 60 – 70х гг. XIX в. (ПО МАТЕРИАЛАМ ТАМБОВА)

Диссертация

История и СИД

Актуальность темы исследования связана прежде всего с потребностью осмысления проблем развития гражданского общества в современной России. В периоды коренных преобразований как сегодня так и в пореформенной России социум оказывается перед необходимостью разработать новый комплекс...

Русский

2014-09-23

857 KB

1 чел.

4

Тамбовский государственный университет им. Г.Р. Державина

На правах рукописи

ЛЯМИН Сергей Константинович

МЕНТАЛИТЕТ НАСЕЛЕНИЯ  

ПРЕДИНДУСТРИАЛЬНОГО  ГОРОДА

60 – 70х гг. XIX в.

(ПО МАТЕРИАЛАМ ТАМБОВА)

Специальность 07.00.02 – Отечественная история

Диссертация на соискание учёной степени

кандидата исторических наук

Научный руководитель –

доктор исторических наук,

профессор В.В. Канищев

Тамбов 2003


Содержание

Введение……………………………………………………………....………….3

Глава первая. Эволюция базовых социально-экономических категорий мышления в менталитете городского населения…………………………..….44

§ 1. Взаимоотношения города и деревни в пореформенной России: объективные факторы модификации ментальностей ….………………44

§ 2. Корпоративность и патриархальность как формы социальной организации и категории мышления жителей провинциального города…………………………..………………………………….…..…..64

§ 3. Отношение жителей Тамбова к собственности и обогащению в контексте столкновения буржуазной деловой этики и норм традиционного сознания.………………………………………………...99

Глава вторая. Отражение эволюции правовых категорий мышления городского населения в деятельности городского самоуправления и общественных организаций……………………………………………….…..128

§1. Деятельность органов городского самоуправления и общественных организаций Тамбова 60 – 70-ых годов XIX века в контексте модернизации сознания городского населения…….…………………128

§ 2. Представления горожан о законности………….…………………160

Заключение………………………………………………………………..……177

Источники и литература………………………………………………..……..188


Введение

Актуальность темы исследования связана, прежде всего, с потребностью осмысления проблем развития гражданского общества в современной России. Явления и события, которые сегодня происходят в нашей стране, многие специалисты определяют как «модернизационные», подразумевая при этом движение в сторону западной цивилизации (внедрение рыночных институтов, правового государства, либерализма и т.д.). Гражданское общество обычно понимается как один из важнейших продуктов модернизации, а степень его зрелости является своего рода индикатором модернизированности социума. В связи с этим немалый общественный интерес вызывает изучение исторической динамики буржуазного менталитета. Обращение исследователей к успехам и трудностям российских модернизаций с целью реконструкции их исторического опыта и выявления их специфических черт приобретает особое социокультурное значение.

Рассмотрение развития гражданского общества в контексте исследования менталитета позволяет установить характер взаимосвязи социально-экономических и политико-правовых модернизационных процессов с повседневной жизнью и образом мышления людей. В периоды коренных преобразований (как сегодня, так и в пореформенной России) социум оказывается перед необходимостью разработать новый комплекс основополагающих принципов, ценностей, установок, ориентаций, которыми руководствовались бы в своей жизни все члены общества, независимо от занимаемого ими места в социальной пирамиде.

Та социокультурная и политическая ситуация, в которой сегодня оказалось российское общество, в числе прочего, характеризуется развитием региональной общественной жизни, возрастанием роли регионального фактора в экономике, политической сфере и культуре. Исследование проблем российской модернизации второй половины XIX века на региональном материале позволяет выявить, с одной стороны, местные особенности перехода от традиционного общества к индустриальному и, с другой стороны, – определить, в какой мере регион был вписан в контекст общероссийской модернизации.

Среди появившихся за последние годы научных публикаций по истории России второй половины XIX века очевиден рост числа тех исследований, которые посвящены вопросам менталитета, а именно проблемам трансформации сознания от традиционного к модернизированному. Этот факт является показателем изменения научных приоритетов в области исторических исследований.

Объектом исследования в данной диссертации являются торговопромышленные слои населения Тамбова 1860 – 1870-х гг.

Обычно процесс перехода к индустриальному обществу и правовому государству связывается с усилением социальной роли так называемых «средних слоёв».

В марксистской историографии существовало понятие «мелкая буржуазия» для обозначения социальной группы, промежуточной между собственно буржуазией и пролетариатом. В основе такого разделения лежит отношение к средствам производства. Представители мелкой буржуазии владеют средствами производства (это роднит их с буржуазией), но вынуждены работать сами (это роднит их с пролетариатом). В марксистском определении мелкой буржуазии не в полной мере принимается во внимание сословное деление общества.

В современной историографии термин «средние слои» («средний класс») употребляется, как правило, для обозначения имущественного положения представителей разнообразных социальных групп.

Необходимо учитывать также, каким именно образом сами современники воспринимали социальную структуру. «В общественном сознании, – пишет Б.Н. Миронов, – четырёхчленная сословная парадигма (курсив Б.Н. Миронова – С.Л.) существовала достаточно чётко, и с точки зрения престижа и предпочтительности сословия ранжировались следующим образом: дворянство – духовенство – городское сословие – крестьянство»1. Купечество, мещанство и ремесленники, составляя городское сословие, таким образом, по представлениям того времени, занимали среднее положение в социальной иерархии. Важно отметить тот факт, что указанные социальные группы были схожи как по образу жизни, так и образу мысли – тем более, если речь идёт о городском сословии прединдустриального города.

В связи с этим мы сочли необходимым избрать в качестве критерия вычленения предмета исследования торгово-промышленную деятельность, которая непосредственно оказывала воздействие на трансформацию ментальностей различных социальных групп.

Именно из торгово-промышленных слоёв формировалась российская буржуазия – авангард процесса модернизации. Таким образом, специфика образа мышления торгово-промышленных слоёв населения, на наш взгляд, наиболее рельефно указывает магистральное направление трансформации менталитета городского населения в целом в процессе модернизации.

В диссертационном исследовании социальные группы, занимающиеся торгово-промышленной деятельностью, будут иногда условно обозначаться как «городское население» – в тех случаях, где специально не оговаривается, что речь идёт о всех жителях города, а не только о людях, включённых в предмет данной работы – представителях купечества, мещанства, ремесленников и крестьянства, проживавшего в городах.

Предметом исследования в данной диссертации является менталитет городского населения прединдустриального города пореформенной России (на примере Тамбова). В центре внимания исследования находится эволюция базовых социально-экономических и правовых категорий мышления. Она рассматривается в контексте воздействия на динамику городской социальной структуры и на господствующие в городской среде ментальности объективных факторов, связанных с преобладанием в городе традиционных слоёв населения, а также с деятельностью таких модернизационных общественно-политических институтов как органы городского самоуправления и общественные организации. Такое определение объекта исследования позволяет проанализировать влияние процессов модернизации на традиционный уклад жизни и менталитет населения Тамбова в пореформенный период. С другой стороны, предоставляется возможность проследить инерцию традиционного мышления, как в социально-экономической, так и в политико-правовой сферах городской жизни.

Степень изученности темы. Вопросы, поднимаемые в диссертации, так или иначе привлекали внимание современников. Однако научный подход к изучению пореформенного периода начал формироваться лишь в начале XX в.

На протяжении 1920 – 1960-х гг. исследования советских историков в области социально-экономического развития пореформенной России определялись ленинскими постулатами, изложенными в его произведении о развитии капитализма в России2. Возможные дискуссии на эту тему жёстко пресекались.

В 1960 – 1980-х гг. сформировавшийся в западной историографии модернизационный подход рассматривался советскими историками исключительно как идеологическая альтернатива марксизму. Внимание исследователей сосредоточилось на рассмотрении социально-экономических проблем вызревания империализма. В таких условиях практически не шла речь об изучении каких-либо иных процессов, кроме социально-экономических.

Вместе с тем, нельзя игнорировать достижения советской историографии в изучении конкретных проявлений модернизации (прежде всего – индустриализации, урбанизации и других социально-экономических явлений во второй половине XIX века). В этой связи следует отметить, прежде всего, работы советских историков П.Г. Рындзюнского и Б.Н.Тихонова, освещающие трансформацию социальной структуры пореформенной России3.

На рубеже 1980 – 1990-х годов представления о модернизации как о сугубо научной проблеме стали распространяться в отечественной историографии.

Огромный вклад в выяснение отдельных аспектов российской модернизации внесли исследователи, занимавшиеся социальными группами пореформенного общества, в том числе – купечеством и мещанством.

Уже в дореволюционной историографии некоторые исследователи отошли от характерной для общественного мнения того времени негативной оценки купеческого сословия в целом и отмечали в своих работах положительные стороны купеческого меценатства4.

В работах советских историков большее внимание уделялось проблемам численности, социального происхождения, характера экономической деятельности российской буржуазии. Те немногие исследования 1920 – 1930-х годов, которые затрагивали различные стороны культурного облика российского предпринимательства, делали акцент на социально-экономических и идеологических аспектах этого явления. К таким исследованиям можно отнести работы Б.Б. Кафенгауза5 (его исследование признано классическим и не утратило своего значения и сегодня), Г.И. Поршнева, А.А. Панкратовой, М. Присёлкова и др6.

В 1950 – 1970-е годы в исследованиях, посвящённых российской буржуазии, продолжали сохраняться те направления, которые были заданы ещё в 1920-ых годах. Над изучением сословной структуры российских городов и социальным составом буржуазии трудились Л.М. Иванов, М.Л.Гавлин, А. С. Нифонтов, К.С. Куйбышев, В.Я. Лаверычев7. В большей части этих исследований дана резкая критика облика капиталистов с марксистских позиций. Однако в этот же период, в 1951 году, вышла книга А.П. Боткиной, посвящённая П.М. Третьякову, в которой автор демонстрировала позитивную роль меценатства для развития русской культуры8.

В 1980 – 1990-е годы наблюдается рост интереса к феномену российской буржуазии и прежде всего той её части, которая активно занималась благотворительностью. Несмотря на апологетический характер некоторых современных работ в этой области, они, тем не менее, содержат обширный фактологический материал о культурном облике предпринимательства, об эволюции восприятия российским обществом фигуры купца в пореформенный период. Из исследований, предпринятых в 1980 – 1990-е годы и касающихся образа жизни и мировоззрения буржуазии, следует выделить работы А.Н. Боханова, М.Л. Гавлина, Г.Н. Ульяновой, А.А. Аронова и др9. Перечисленные работы предоставляют обширный материал об объективных условиях, в которых происходила трансформация господствующих в российском обществе второй половины XIX века ментальностей.

Отдельные вопросы, рассматриваемые в данном диссертационном исследовании, затрагивались в работах, посвящённых различным аспектам эволюции городов, а также городского и сословного самоуправления в пореформенной России10.

В этой связи необходимо отметить работы уже упоминавшиеся работы П.Г. Рындзюнского11, в которых автор, делая акцент на сходстве процессов образования городов в России и Западной Европе, указывал на противоречивость и неоднозначность политики российского государства в первой половине XIX века по отношению к городам. П.Г. Рындзюнский приходит к выводу о существовании двух тенденций в развитие города: естественной (связанной с объективными социально-экономическими процессами) и искусственной (связанной с конкретными правительственными актами).

В 1990 году вышла в свет посвящённая русскому городу монография Б.Н. Миронова, в которой получен ряд новых и принципиально важных выводов о роли естественных и механических перемещений населения в процессе изменения численности горожан, рассматривается характер социальной мобильности как между сословиями, так и внутри отдельных социальных групп12.

На современном этапе развития отечественной историографии теоретической и методологической основой большей части работ, посвящённых пореформенной России, является концепция модернизации. Многие исследования, предпринятые в этом русле, представляют определённую ценность для осмысления опыта российской истории13. Однако в подавляющем большинстве подобные работы относятся либо к категории философских, либо носят весьма фрагментарный характер и посвящены отдельным аспектам модернизации на отраслевом и региональном уровнях, на хронологически ограниченных отрезках модернизационного процесса.

А.С. Синявский так характеризует современный этап развития историографии: «В сущности, речь может идти о завершении этапов ознакомления с зарубежными работами в этой области, попыток его обобщения и теоретического приложения к российскому историческому процессу преимущественно в историософском плане, а также о первых и немногих попытках использования модернизационной парадигмы в конкретно-исторических исследованиях профессиональных историков»14. Среди таких работ, написанных в 1990-е гг., следует выделить труды Б.В.Ананьича, А.Н. Боханова, Г.А. Герасименко, Б.Г. Литвака, В.А. Нардовой, А.С. Тумановой и др15.

Большинство современных исследователей полагает, что в пореформенный период общество претерпевало существенную трансформацию. Под влиянием модернизации шёл процесс перераспределения властных полномочий между государством и обществом. Происходило (хотя и крайне медленно) становление гражданского общества – воспитывались гражданская самодеятельность и гражданский долг, формировалась независимая личность и связанные с ней новые ментальности.

В.В. Алексеев и И.В. Побережников отмечают в этой связи, что наиболее значимыми в процессе развития нового общества была городская  и земская реформы, которые создали предпосылки для повышения эффективности местного управления, поскольку органы общественного самоуправления обычно лучше разбирались в местных проблемах и могли решать их более качественно. Историки пишут: «Мобилизуя хозяйственную и общественную инициативу, органы местного самоуправления расширяли социальную базу политического строя». Исследователи отмечают также, что общественные организации «постепенно заполняли пространство между государством и обществом» и стремились достичь взаимоприемлемого согласования интересов16. И органы городского самоуправления, и общественные организации оказывали своей деятельностью непосредственное воздействие на формирование новых ментальностей.

Уровень приближенности менталитета городского населения к стандартам индустриального общества рассматривается как один из атрибутов и показателей процесса модернизации в рамках соответствующей исторической парадигмы. Исследователи нередко подразумевают под модернизацией определённый «ментальный сдвиг», который характеризуется «верой в прогресс, склонностью к экономическому росту, готовностью адаптироваться к изменениям»17.

В отечественной историографии традиция изучения трансформации сознания в процессе модернизации только начинает формироваться. Нельзя сказать, что и в зарубежной историографии пореформенной России выработан единый подход к исследованию этой проблемы.

В советский период специальные работы историко-психологической направленности практически отсутствовали. В тех немногих исследованиях, которые были сделаны по проблемам эволюции сознания и образа мышления, внимание учёных было сосредоточено на вызванных «буржуазными реформами» изменениях в сознании и поведении сельского населения и городских низов. Эти изменения рассматривались в контексте формирования революционного самосознания народных масс18.

В середине 1960-х годов в отечественной историографии обозначилась новая тенденция, характеризовавшаяся повышенным интересом к исторической психологии. В этот период были опубликованы фундаментальные труды Б. Ф. Поршнева. Однако уже в 1970-е годы это направление было фактически свернуто19. Единственное исключение составило изучение семиотики русской культуры, связанное, прежде всего, с именами Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского20. Вклад отечественных представителей семиотического подхода в историографию заключался в «структурно-семиотическом рассмотрении» отдельных аспектов источников нового времени. Заметным событием стал выход сборника трудов Ю.М.Лотмана «Беседы о русской культуре», в котором автор обобщил результаты своих исследований по историко-культурной проблематике быта и образа жизни русского дворянства21.

В эти годы в изучении проблем менталитета гораздо более преуспели те российские историки, которые занимались исследованием всеобщей истории. В этой связи необходимо отметить работы А. Я. Гуревича: «Исторический синтез и Школа “Анналов”», «Категории средневековой культуры», «Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства» и др22.

В своей методологии А. Я. Гуревич исходит из того, что картина мира человека (его мироощущение) складывается из определённого количества категорий, таких как пространственно-временные представления, отношение к труду, богатству и бедности, праву. В перечень основных категорий средневековья А. Я. Гуревич включает также причину, судьбу, число, изменение и др. Именно исследование базовых категорий сознание человека в разные исторические периоды, по мнению А. Я. Гуревича, позволяет «отследить» специфику господствующих в той или иной социальной группе ментальностей. А. Я. Гуревич является главным редактором исторического альманаха «Одиссей», в котором регулярно освещаются проблемы методологии исторической антропологии, включая проблемы истории ментальностей.

Изучение исторических ментальностей на российском материале не получило такого же развития в советский период, как аналогичные исследования всеобщей истории. Историческая наука на протяжении десятилетий практически игнорировала анализ субъективных факторов изучаемых ею классовых и других массовых явлений.

Ситуация стала меняться лишь в 1990-е годы. В Институте российской истории РАН была создана группа по изучению менталитета, которую возглавил А. А. Горский. Первым результатом ее деятельности стал сборник статей «Мировосприятие и самосознание русского общества»23.

В 1993 и 1994 гг. в Москве прошли три конференции, имевшие своей целью ознакомить научную общественность с исследованиями российской ментальности. Каждая из этих конференций имела свою индивидуальную исследовательскую проблематику, трактовку задач и методы изучения. Осенью 1993 г. в РГГУ состоялась международная конференция «Менталитет русской культуры», на которой основное внимание уделялось особенностям ментальности выдающихся русских писателей, их представлениям о пространстве и времени, другим элементам картины мира, присущей литераторам, героям их произведений, всему российскому обществу и его отдельным социальным группам24.

Конференция в Институте российской истории РАН летом 1994 года была посвящена проблеме «Менталитет и аграрное развитие России (XIX—XX вв.)». Эта конференция отличалась бόльшим ограничением своего предмета в рамках изучения истории ментальностей аграрного общества25.

И, наконец, в октябре 1994 года на конференции в Институте российской истории РАН обсуждалась тема — «Русская история: проблемы менталитета». Целью этой конференции являлось выявление максимально возможного количество подходов и методов изучения истории отечественного менталитета26. Ряд статей сборника, выпущенного по результатам этой конференции, носил сугубо теоретический характер и был посвящен проблемам методологии истории ментальностей27.

В целом все перечисленные обстоятельства развития исторической антропологии в России обусловили недостаточную разработанность избранной в нашем исследовании проблематики и, соответственно, недолгую её историографическую жизнь. Проблема трансформации сознания в период «Великих реформ», как правило, рассматривается сегодня зарубежными и отечественными исследователями в рамках теории и методологии модернизации

Впрочем, в последнее десятилетие некоторые из авторов пытались включить методологию антропологического исследования в рамки формационной теории28.

В современной историографии наличествует вся гамма оценок степени модернизированности сознания в России второй половины XIX в.

Некоторые исследователи исходят из того, что элементы гражданского сознания, зародившиеся в России ещё в конце XVIII в. в среде городского населения, достигли значительной зрелости в пореформенной период. К таким выводам приходит, например, А.И. Куприянов29.

Однако большинство историков придерживается противоположной точки зрения. В объяснении трудностей становления гражданского сознания можно выделить два подхода.

Сторонники первого из них видят причины таковых трудностей в недостаточном влиянии процесса модернизации на социальную структуру – а следовательно, и на общественное сознание – в частности, в преобладании общины в селе и в неокончательном её распаде в городе. Эта точка зрения выражена, например, в фундаментальном труде Б. Н. Миронова30.

Б. Н. Миронов отмечает, что «применительно к России под элементами гражданского общества следует понимать те социальные группы, общественные организации и институты, которые образовывали обособленную самостоятельную общественную силу, в той или иной степени оппозиционную официальной власти, но в то же время легитимную, то есть признаваемую государством и всем обществом. Эти общественные организации и институты оказывали влияние на официальную власть разными способами, но, главным образом, посредством общественного мнения»31. Гражданское общество – совокупность не общин, а свободных, разумных и активных личностей и представляющих их интересы организаций и ассоциаций. Чтобы гражданское общество могло утвердиться, необходимо, чтобы общины были преобразованы в организации общественного типа, человек должен преодолеть патриархально-родственные связи. Сохранение общины в селе и в городе, вплоть до революции 1917 года, тормозило как становление гражданского общества, так и формирование гражданского сознания.

Сторонники другого подхода делают акцент на психологических и мировоззренческих аспектах проблемы – например, на инерции традиционного мышления (Н.Н. Козлова, И.В. Герасимов) 32.

Так, Н.Н. Козлова, используя разработанную в западной историографии типологию ментальностей, констатирует, что в пореформенной России не существовало широкого и сильного среднего класса – главной опоры гражданского общества на Западе. Русская буржуазия второй половины XIX века не была буржуазией в западном понимании, её ментальность в разных случаях была ближе либо к ментальности дворянина, либо к ментальности крестьянина33.

Особый интерес в последнее десятилетие исследователи проявляют к реконструкции господствующих в пореформенный период традиционных ментальностей и, прежде всего, менталитета крестьянства34. Данные, предоставляемые этими исследованиями, могут быть использованы, помимо прочего, для изучения причин противоречивости модернизационных процессов в городской среде.

Проблемы менталитета городского населения пореформенной России практически не изучаются в современной историографии. Одним из немногих исключений являются работы А.И. Куприянова, написанные по материалам городов Западной Сибири35.

В зарубежной историографии проблема трансформации менталитета в пореформенной России изучается в рамках цивилизационного подхода. Российский опыт модернизации, в определённой степени, рассматривался зарубежными специалистами: экономистами, политологами, социологами, историками36.

Один из наиболее видных разработчиков теории модернизации применительно к истории России К. Блек отмечает, что российские социальные традиции и ценности отличаются от западноевропейских. «Модель социальных изменений ранней модернизации на Западе произвела столь мощное влияние на человеческие умы, что она стала рассматриваться в качестве стандарта и эталона, в соответствии с которым делается вывод о характере всей модернизаций в целом. Многие полагают, – отмечает К. Блек, – что модернизация будет иметь универсальный эффект гомогенизации в процессе создания более или менее однородного мирового общества. Всё же факты, кажется, указывает в другом направлении. А именно – имеет место движение к однородности научного верифицируемого знания и технологий, но долгое время сохраняется разнообразие социальных институтов и ценностей. Оценка социальных изменений в России, – подчёркивает К. Блек, – должна основываться на тщательном рассмотрении вопроса о том, какие характеристики процесса модернизации являются универсальными, а какие относительными, а также такая оценка должна опираться на признание того факта, что, имеется, вероятно, существенное искажение, если судить о России только в соответствии с европейскими стандартами»37.

А. Инкеллес, рассматривая влияние модернизации на социальную структуру, отмечает, что модернизация традиционной социальной системы уменьшает уровень дифференциации в каждой из подсистем социальной структуры. Иначе говоря, процесс модернизации сглаживает различия между индивидами и социальными группами, связанные с уровнем доходов, с обладанием статусом, властью, опытом и знанием38. Так, физические наказания, на взгляд А. Инкелесса, наиболее рельефно указывают на статус человека в социальной иерархии. Автор особо обращает внимание, что в 1762 году дворянство было освобождено от физических наказаний, двадцатью годами позже – купечество, все городские жители – в 1863 году и, наконец, крестьяне – в 1904 году. Это, на взгляд исследователя, – убедительное доказательство распространения на всё население определённых «статусных привилегий», первоначально принадлежавших только самым «высоким социальным группам». А. Инкелесс видит в этом проявление модернизации и гомогенизации социума, изменения господствующих в нём ментальностей. «Однако, – отмечает А. Инкеллес, – нельзя не заметить, как медленно протекал этот процесс»39.

В качестве одной из основных причин противоречивого характера модернизационных процессов в пореформенный период, обусловившей специфику трансформации сознания, исследователи называют неразвитость социальной структуры и наличие в ней большого числа архаичных элементов.

А. Рибер для характеристики необычайной запутанности социальной структуры России предложил метафору «осадочного общества»40. По его мнению, социальные структуры в России второй половины XIX – начала XX века сформировались в результате своеобразного процесса, в котором исторические формы общественных систем и господствующих ментальностей, вместо того, чтобы последовательно сменять одна другую в ходе разрушения каждой новой формой более старой, откладывались вместе и переплетались, сосуществуя в сложных отношениях между собой.

Г. Фриз41 обратил внимание на «полиморфизм социальной стратификации» российского общества, а также отметил усложнение механизма и расширение возможностей самоиндетификации в пореформенный период. В этой связи исследователь предложил отказаться от господствующей в социальной истории России «сословно-классовой» парадигмы, утверждающей, что в первой половине XIX века была налицо тенденция к замене сословного строя классовым. По мнению Г. Фриза, речь шла о смешанной системе сословий и классов, внутри которой феодальные формы идентичности и ментальности традиционного общества сохраняли свою силу.

Б. Фэдор и Т. Франк отмечают, что специфику российской модернизации второй половины XIX века во многом обусловило влияние традиционных социальных институтов села42. В этой связи Б. Фэдор указывает, что в России, в отличие от Западной Европы, нельзя проследить непосредственную взаимосвязь между процессами урбанизации и индустриализации. Рост населения городов в пореформенной России был вызван не столько промышленным подъёмом, сколько повышением уровня горизонтальной социальной мобильности после отмены крепостного права43.

Т. Франк в своём исследовании указывал на значительную инерцию традиционного сознания среди крестьян в ходе модернизации, что и обусловило в конечном итоге, противоречивость последней как в селе, так и в городе44.

Западные исследователи также уделяли большое внимание процессу становления в городах второй половины XIX века институтов местного самоуправления, а также процессу формирования и распространения общественных организаций (Д. Бредли, А. Линденмейер и др.)45. Рассматривая такие явления в качестве фактора модернизации (в частности модернизации сознания), исследователи видят в них проявления процесса становления гражданского общества в России.

Д. Бредли полагает, что одним из ключевых условий формирования гражданского общества являются общественные организации. При их изучении необходимо применять междисциплинарный подход, поскольку «исследования гражданского общества создаются на перекрёстке социологических теорий и исторических изысканий»46. Кроме того, отмечает Д. Бредли, «существует положительная корреляции между активностью общественных организаций гражданского общества и степенью развитости либерализма и демократии... в политической сфере»47.

Несмотря на активные теоретические дискуссии вокруг проблем трансформации менталитета населения пореформенной России, ощущается недостаток конкретно-исторических исследований, направленных на выявление степени модернизированности (или традиционности) мышления тех или иных социальных групп в указанный период. Восполнить этот пробел в историографии и призвано данное диссертационное исследование

Хронологические рамки исследования – 60 – 70-ые годы XIX века. Выбор таких хронологических рамок был обусловлен тем обстоятельством, что указанный период характеризуется ускорением темпов модернизации российского общества в связи с проведением «Великих реформ». Верхний хронологический рубеж исследования – начало контрреформ Александра III – рассматривается исследователями как время спада модернизационных процессов. Охранительная риторика и мероприятия Александра III (укрепление патриархальной семьи и общины, пропаганда патриотизма, ограничения для институтов гражданского общества – городского и земского самоуправлений, избирательных прав горожан, суда, прессы) затормозили модернизацию общественного сознания, усилили его традиционные черты. Изучаемый период, таким образом, является наиболее репрезентативным в истории российской модернизации XIX века. Именно в такую эпоху бурных перемен социально-экономической, политической и культурной жизни российского общества наиболее рельефно проявляется модификация доминирующих ментальностей.

Географическими рамками исследования является Тамбов – типичный прединдустриальный город 60 – 70-х гг. XUX в. В последнее время изучение местной истории становится одним из приоритетов отечественной исторической науки. Сегодня исследования в этой области стали сферой приложения новейших теоретических разработок48. Анализ местной истории обладает целым рядом свойств, которые могут оказаться эффективными при решении определенных проблем изучения российской истории, а именно: формирование критического отношения к глобальным априорным абстрактным суждениям и схемам; детализация исследования посредством подробного изучения локальных, кратковременных и сугубо индивидуальных явлений в их исторической конкретности и т. п49.

Под прединдустриальным городом в работе понимается  поселение, которое в процессе урбанизации утратило многие черты традиционного города и приблизилось к городу индустриального общества50. К середине XIX в. в Тамбове в результате переселения за городскую черту земледельческого населения слобод резко сократилась доля лиц, занятых   в сельском хозяйстве. В пореформенные годы рос удельный вес горожан, работавших в промышленности, торговле, транспорте, строительстве, банковской сфере, учреждениях связи, наряду с традиционным имперским чиновничеством появились большие группы служащих городских и земских самоуправлений, общественных организаций, частных заведений, а также интеллигентов (особенно учителей и медработников). Город перестал быть преимущественно аграрным и административным поселением, приобрел разнообразные современные функции. Вместе с тем, даже по переписи населения 1897 г. традиционные слои населения Тамбова (помещики, жившие в городе только на доходы от имений, другие рантье, пенсионеры, чиновники, частная прислуга) еще составляли немногим более половины жителей. Этим Тамбов отличался от уже индустриальных городов, в частности, Ярославля51.

Основная цель исследования – рассмотреть процесс трансформации менталитета городского населения прединдустриальных городов пореформенной России (на примере Тамбова) и установить характер взаимосвязи между трансформацией менталитета в процессе модернизации и объективными социально-экономическими и политико-правовыми условиями жизнедеятельности горожан.

Исходя из поставленной цели, в диссертации определены следующие задачи исследования:

  •  определить степень влияния изменений в городской социальной структуре на модернизацию сознания горожан;
  •  исследовать соотношение традиционно-корпоративного и модернизированного типов социо-групповых отношений в городской социальной структуре, а также степень влияния этого соотношения на трансформацию господствующих в городе ментальностей;
  •  установить степень соответствия экономической активности социальных групп, занимавшихся торгово-промышленной деятельностью, нормам буржуазного сознания;
  •  выявить специфику политической культуры и гражданского сознания городского населения, проявляющихся в деятельности органов городского самоуправления и общественных организаций;
  •  определить уровень развития в среде горожан правосознания, характерного для гражданского общества.

Методологической основой исследования служат принципы историзма и объективности. В работе применяются как общие, так и специальные методы исторического познания – генетический, факторный, типологический, компаративный. В диссертации широко применяется междисциплинарный подход, выраженный в использовании методологического и теоретического аппарата таких наук, как социально-историческая антропология, историческая психология, социология.

В последние десятилетия, в условиях смены научных приоритетов в области исторических исследований, на первый план выдвигается изучение проблем, касающихся не только объективных социально-экономических и политических процессов, но и проблем, связанных с познанием личности в истории. Именно к таковым принадлежит проблематика менталитета.

К научным направлениям, изучающим менталитет, относятся, среди прочего, историческая психология, социально-историческая антропология.

Усилия специалистов, работающих в направлении исторической психологии, сосредоточены не только на зафиксированных в источниках поступках людей другой эпохи, но и на характере их мышления. Исследователи изучают не столько зарегистрированные поступки людей, сколько скрытые стремления, которые сопровождали те или иные поступки и исторические события. Таким образом, предметом исторической психологии являются не всегда сформулированные ясно, не вполне осознанные «привычки сознания», ментальность.

Ключевой проблемой социально-исторической антропологии является анализ представлений, хотя понятием «представление» широко пользуются и другие науки (например, социология). Предметом анализа социальноисторической антропологии являются не только представления, но и групповые поведенческие нормы и стратегии. В этом смысле внимание исследователей привлекают символы, обряды, ритуалы, системы жестов и т.д. В предмет социально-исторической антропологии входит анализ взаимосвязи мира воображения, неявных предпочтений людей и поведенческих стереотипов. С одной стороны, акцент делается на синхронистическом анализе той или иной социальной системы, с другой — историк не может уйти от диахронического взгляда на изучаемые явления.

Социально-историческая антропология уделяет большое внимание массовым и групповым явлениям. В этой области исторического знания исследуются не только самоочевидные для данного общества и культуры проявления, но также явления, имеющие место, хотя и отвергаемые в данной социальной среде.

Социально-историческая антропология отдает должное исследованию конкретных, индивидуальных случаев. Социально-детерминированные и всеобщие явления демонстрируются через индивидуальные и уникальные. Иногда даже говорят о микроистории, которая исследует отдельные случаи, приковывает внимание к мотивации, микроконфликтам52. Помимо «исторических личностей», исследователи обращаются к жизненным проявлениям рядового человека, что обуславливает широкое обращение к источникам личного типа: письмам, запискам, дневникам и т.п.

Социально-историческая антропология рассматривает человека как субъекта, существующего в обществе. На вопрос, как именно человек существует в обществе, сегодня существует два ответа.

Первый базируется на представлении о человеке как «ансамбле» социальных отношений. В соответствии с этим подходом общество производит тех людей, которые ему нужны.

Второй подход базируется на понимании человека как автономного индивида, наделённого сознанием и волей, способного к осмысленным поступкам и сознательному выбору. В этом случае общество представляет собой сумму индивидов и является продуктом их сознания и воли.

Между двумя этими теориями существует очевидное противоречие. В истории социологии первой попыткой преодоления такого противоречия была социальная теория К. Маркса, который рассматривал общество как продукт воспроизводства людьми своей жизни53. Среди современных теорий можно выделить концепции П. Бергера, П. Бурдье54. Именно в этом направление работает и социально-историческая антропология.

Менталитет (ментальность) является центральным понятием исторической антропологии. Единого определения понятия «менталитет» в исторической науке не существует. Каждое историческое направление, так или иначе затрагивающее проблемы менталитета, выдвигало своё определение. Также различается понимание менталитета в различных школах исторической науки.

Среди существующих определений можно выделить следующие:

  •  менталитет – это совокупность идей, интеллектуальных установок, присущих индивиду и соединённых друг с другом логическими связями или же отношениями веры;
  •  менталитет – это склад мышления, комплекс базовых представлений или предрассудков, которые и управляют мышлением индивида или группы;
  •  менталитет – это естественное реагирование и поведение, непроизвольный, мало подверженный воздействию сознания образ мышления;
  •  исторический менталитет – это совокупность способов и содержаний мышления и воспитания, характерных для определённого коллектива и в определённое время. Менталитет проявляется в действии.

И.В. Герасимов предложил понимать под явлениями, которые охватывает менталитет, наиболее общие функциональные механизмы формирования общественной мысли, коллективное бессознательное55.

Б.Н. Миронов понимает под менталитетом социальнопсихологические стереотипы, автоматизмы и привычки сознания, заложенные воспитанием и культурными традициями, ценностные ориентации, значимые представления и взгляды, принадлежащие не отдельным личностям, а той или иной социально-культурной общности. «Ментальности можно назвать парадигмами или моделями восприятия, понимания и оценки действительности, выработанными общественным или массовым сознанием в рамках данной общности, и разделяемыми всеми или подавляющим большинством её членов. Взятые в совокупности ментальности образуют менталитет – некую систему, нередко противоречивую, которая, тем не менее, обеспечивает отдельного человека и ту общность, к которой он принадлежит, глубинной программой деятельности, правилами или алгоритмами поведения, своего рода инструкциями на все или, по крайней мере, на важные случаи жизни»56.

Под менталитетом, таким образом, понимают общие принципы мышления, которые определяют формы проявления чувств, то есть в целом составляют дух той или иной эпохи. Ментальности включены в основание социальной жизни. В то же время они сами социально и исторически обусловлены. Они имеют нерефлексивный или частично рефлексивный характер.

Во всех перечисленных определениях, несмотря на разные акценты, одинакова главная сущностная характеристика менталитета – это определённый образ мышления. Таким образом, менталитет не приравнивается к мышлению. Если мышление есть процесс познания мира, то менталитет – всего лишь «манера» мышления, его склад, особенности, своеобразие.

Историки марксистской школы, утверждая зависимость индивида от объективных исторических законов, никогда не объясняли, как конкретно объективные законы действуют на сознание людей, каковы внутренние субъективные мотивы поведения человека. Именно механизм воздействия объективных исторических законов и само миропредставление людей является предметом наук, изучающих ментальности.

Менталитет складывается как результат переработки сознанием реалий действительности. Сюда включается и наследование прошлых представлений. В центре внимания исследователей менталитета находится установление степени и характера освоения людьми как собственного жизненного опыта, так и окружающего их мира.

Терминология исследования истории менталитета еще не устоялась окончательно. Так, например, одни исследователи употребляют понятия «ментальность» и «менталитет» как равнозначные русские эквиваленты французского термина «mentalite». Некоторые западные исследователи пишут это слово по-французски57.

Другие историки стремятся разграничить «ментальность» и «менталитет». Они, в свою очередь, указывают, что, если менталитет имеет всеобщее общечеловеческое значение, касается таких понятий как мышление и сознание (мышление русского человека, сознание француза), то ментальность относится к самым различным социальным стратам и историческим временам (русская ментальность, средневековая ментальность, купеческая ментальность). Однако у такого подхода имеются свои противники. В 1993 году в журнале «Вопросы философии» прошла дискуссия по вопросам российской ментальности. А. П. Огурцов выразил сомнение в существовании национального характера ментальностей, в их способности символизировать собой национальный характер, дух того или иного народа. Он предложил новое определение ментальности, подразумевая под ней систему норм и представлений социальных групп, все элементы которой тесно сопряжены и взаимосвязаны друг с другом58.

Фактически, А. П. Огурцов настаивает на том, что, определяя размер группы с той или иной ментальностью, под группой следует понимать малые, наиболее однородные группы.

Таким образом, исследователи отмечают, что сегодня ментальностью называются любые устойчивые проявления духовной жизни. «Менталитет превратился в неопределённую, семантически перегруженную метафору»59. В этой связи понятия менталитет и ментальность используются в диссертационной работе как синонимичные.

К источникам изучения менталитета принято причислять идиомы, пословицы, топонимы, язык тела (церемониалы, жесты, танцы и т.д.), коллективные представления, самоназвания и символы социальных групп, материалы личного характера (письма, мемуары, дневники и пр.), «устную историю», этнографические материалы.

По мнению ряда исследователей, внутри многообразия коллективных представлений следует выделять так называемые «центры тяжести» – представления о человеке и представления о группе, к которой человек себя относит. Ряд исследователей утверждает, что вопрос «каков ваш менталитет?» лишён смысла, так как менталитет может быть отслежен лишь там, где мы видим что-то непохожие на нас самих. То есть менталитет отслеживается всегда в оппозиции «мы – они» и это считается невозможным сделать в паре «мы – я» 60.

Как таковое развитие методологии познания истории через человека, через изучение его менталитета начинается во второй половине XIX века, когда под влиянием позитивизма произошёл качественные изменения в теории познания.

В 80-е годы XIX века в социологии Э. Дюркгеймом было сформулировано понятие «коллективное сознание»61. Тогда же психология впервые ввела в оборот термин «ментальность». На рубеже XIX-XX веков В. Дильтей в своей работе «Введение в науки о духе» доказывал, что история человечества лучше может быть представлена как последовательная смена «психологических мировоззрений». Они воплощены в сочинениях литературных, религиозных и философских гениев62. В этот же период М. Вебер и В. Зомбарт в рамках социологии исследовали проблемы буржуазной идентичности63. Французские психологи Г. Лебон и Л. Тард обратились к психологии масс. На рубеже веков они создают школу, изучающую массовую психологию и инстинкты64.

В 20 – 30-ые годы XX века З. Фрейд заложил основы психоистории, получившей сегодня широкое распространение на Западе65. Его теория объясняет деятельность людей посредством анализа бессознательного.

С 20-ых годов XX века в западной историографии складывается новое направление истории, яркими представителями которого были М. Блок и Л.Февр – основатели школы «Анналов». Они оспаривали главенствующую роль событийной истории, перенося акцент на изучение длительных процессов. К ним они относили такие процессы, как, например, движение заработной платы, демографические изменения, эволюция психологии. Главная задача этого направления заключалась в воссоздании жизни людей в её целостности. Для этого необходимо было выяснить, как чувствовали и мыслили люди в разные века. М. Блок и Л. Февр предупреждали об опасности, подстерегающей исследователя при изучении менталитета. Она заключается в невольной попытке приписать современные нормы и ценности людям разных эпох. Гарантией против этой ошибки М. Блок и Л. Февр считали сотрудничество историков и психологов66.

В России в 1920-е годы проблемами коллективной психологии занимался В.М. Бехтерев. Он пытался в своей работе «Коллективная рефлексология» осмыслить психологию человеческих общностей через призму индивидуального подхода как психолог, но не как историк67.

В 1960 – 70-е годы методологию исследования менталитета разрабатывал Б.Ф. Поршнев. В 1966 г. вышла его книга «Социальная психология и история»68. Б.Ф. Поршнев занимался главным образом интерпретацией психологии первобытных людей.

В методологическую базу исследования менталитета значительный вклад внесли такие исследователи как М. М. Бахтин, А. Я. Гуревич, М. М. Баткин. Их внимание сосредоточено на исследовании менталитета человека эпохи средневековья и Возрождения69.

Так, методологический подход А. Я. Гуревича базируется на анализе категорий мышления – мыслительных схем, образующих мировоззрение людей. А. Я. Гуревич полагает, что эти категории предшествуют осознанным идеям. Эти категории, помимо прочего, заключены в языке и других знаковых символах.

Кроме того, в современной социально-исторической антропологии всё большее распространение получает типологизация – специфический способ выявления закономерностей социокультурной реальности. В любой реакции человека на ситуацию можно выделить нечто типичное, которое соотносится с представлением о принадлежности к группе. Позиция социального агента в структуре социальных групп принуждает человека воспроизводить групповые социальные представления. В совместной деятельности групп возникает общая система практик «людей – социальных агентов», которые живут в сходных социальных условиях. Тип – это объект, выделяемый и рассматриваемый в качестве представителя множества других объектов и наделёнными чертами общими для всех них. Социально-историческая антропология выделяет несколько социальных типов: «крестьянин», «буржуа», «джентльмен», «интеллектуал» и т.д70.

Устоявшиеся идентичности являются также предметом изучения «серийных историй» того или иного толка. Сформулированная Ю.Л. Бессмертным особенность «серийного подхода» заключается в том, чтобы «формировать ментальный вариант, который был в той или иной мере свойственен всем вообще, но никому конкретно»71. Этот подход представляет ценность для изучения стабильных неполяризованных обществ, где выявленный «ментальный инвариант» в действительности был господствующей тенденцией, основным содержанием той модели мышления и поведения, на которую ориентировалось подавляющее большинство людей. Однако такой подход имеет свои слабые стороны. Во-первых, он не способен сконструировать образ того общества, в котором нет ничего типичного, а во-вторых, упускает из вида всё изначальное многообразие альтернатив формирования идентичностей, а также механизм их становления.

Сегодня очевидно, что проблема реконструкции менталитета связана с целым рядом трудностей. Исследователи всё чаще задаются вопросами о том, каким должен быть язык описания менталитета, каков механизм передачи норм менталитета от поколения к поколению, каким образом изменяется ментальность. Как мы уже убедились, среди учёных имеется разброс мнений в вопросе, что такое менталитет. Большинство современных исследований в области методологии сосредоточено на преодолении именно этих трудностей.

К выяснению общего смысла и направленности социальных изменений, которые происходили в российском обществе во второй половине XIX века в современной историографии, как правило, принято подходить с помощью двух основных теорий – общественно-экономических формаций и цивилизационной. Обе теории сходны в том, что в основе метафор, которыми их приверженцы пользуются при описании исторической действительности данного периода, лежит понятие о качественном изменении социальной структуры общества и способа его функционирования.

Согласно концептуальным императивам формационного подхода XIX столетие считалось эпохой смены феодальной формации капиталистической. Подразумевалось, что социальные процессы производны от экономических; и наиболее типичным проявлением этого убеждения была подчёркивающаяся в исторических исследованиях мысль о связи между утверждением капиталистической формации в экономике страны и становлением основных классов буржуазного общества, их «вызреванием» изнутри сословной структуры феодализма.

Для сторонников цивилизационного подхода в отличие от приверженцев формационной теории свойственен акцент не только на сфере социально-экономических отношений, но и на интеллектуальных, политических и внешнеполитических, социальных и психологических аспектах модернизации – перехода от традиционного доиндустриального общества к индустриальному. Модернизация – комплексный процесс структурной и функциональной дифференциации общества, индустриализации, урбанизации, бюрократизации, профессионализации, рационализации и т. д. Она захватывает различные сферы общественной жизни – экономическую, социальную, политико-правовую, культурную. Изменения в этих сферах связаны между собой и коррелируют друг с другом.

Утверждению в науке модернизационной парадигмы способствовали работы целого ряда исследователей (У. Ростоу, Д. Лернер, К. Блек и др.)72. Многие из теоретиков модернизации опираются на социологическую теорию Т. Парсонса, который исторический процесс сводил, в значительной степени, к трансформации архаичных обществ в современные73.

Однако уже в 1960 – 1970-ые годы теория модернизации подверглась критике представителей других методологических школ. Объектом такой критики стали, прежде всего, тезис о несовместимости традиции и современности и «этноцентризм» значительной части исследователей – американцев и европейцев, претендовавших на универсальность исторического опыта своих стран, – игнорирование ими альтернативной модели развития, «успешного» варианта модернизации вне западноевропейского либерализма.

К концу 1970 – началу 1980-х годов в исследованиях, выполненных в рамках теории и методологии модернизации, произошли определённые сдвиги. Исследователи стали больше обращать внимания на проблему соотношения и сосуществования модернизированных и традиционных элементов в обществах. На смену абстрактным и умозрительным моделям пришёл конкретно-исторический анализ конкретных обществ.

Сегодня модернизацию обычно определяют как процесс, посредством которого нация осуществляет переход от одного состояния социально-экономической и политической организации к другому, а именно – от традиционной социальной модели к зрелому индустриальному обществу74.

Традиционное общество, по мнению А. Инкеллеса, подобно любому другому, не может постоянно пребывать в состоянии полной стагнации: «Оно изменяется, поскольку вынуждено приспосабливаться к новым ситуациям и потребностям. Возникают новые социальные группы, выполняющие новые функции, а старые группы теряют свои функции или средства для поддержания их старого стиля жизни, но структурная жесткость традиционного общества не даёт возможности новым группам приобрести тот статус, следовать тому стилю жизни, или получать такое образование, которые соответствовали бы их доходу и влиянию, приобретённым лишь недавно»75.  К. Блек указывает, что традиционное общество социально устойчиво. Для него характерны «образцы поведения, остающиеся постоянными от поколения к поколению, даже во время войн и миграций»76.

Очень часто процесс модернизации связывают со становлением гражданского общества. Европейские и американские историки используют концепцию гражданского общества для анализа индивидуальной и групповой идентичности, отношений между индивидом и государством, для изучения реформаторских движений, процессов формирования гражданственности, политической культуры, для характеристики общественной и частной жизни.

Источниковая база Эпоха нового времени, по сравнению со средневековьем, расширила в количественном и качественном отношениях базу источников для реконструкции исторических ментальностей. По мере распространения грамотности, круг людей, менталитет которых можно отследить, становится значительно больше. Стремление эмансипированной личности к активной социальной деятельности ведет к тому, что исторические источники начинают порождаться не только в государственной и церковной сферах, как это было в целом характерно для предыдущего этапа, но и в личностной и общественной сферах. Увеличение мобильности населения способствовало увеличению количества эпистолярных и других источников личного характера, появляющихся в процессе как межличностной, так и деловой коммуникации.

Исследователей менталитета от представителей других направлений отличает, по выражению А. И. Куприянова, «всеядность» в отношении источников77. Трудно найти такой источник, в котором в той или иной форме не нашли свое отражение взгляды, мнения, настроения людей, их личные или групповые пристрастия, то есть все то, что характеризует менталитет как таковой.

Анализ источников в изучении ментальностей имеет свою специфику. Здесь, помимо отбора источников, большую роль играет угол зрения исследователя. Информация ментального характера почти никогда не фиксируется в источниках непосредственно. Поэтому перед историком всегда стоит задача расшифровки текста, уяснения символики языка, поиска скрытого подтекста.

Источниковую базу диссертационного исследования составили несколько различных групп исторических источников. Прежде всего, это делопроизводственные материалы органов городского и сословного самоуправления Тамбова и других губернских городов, а также канцелярии губернатора78, хранящиеся в Государственном архиве Тамбовской области. В эту же группу источников входят опубликованные журналы заседаний тамбовской городской думы79.

Другую группу источников составили материалы личного характера – мемуары, дневники, эпистолярное наследие, принадлежащие представителям различных социальных групп и освещающие общественную жизнь как Тамбова, так и других городов центральной России.

В исследовании использованы также этнографические материалы80 и художественная литература.

В источниковедении принято связывать информацию о менталитете, прежде всего, с источниками личного происхождения (мемуары, дневники, эпистолярное наследие). Однако документы российских государственных учреждений, а также фондов местного и сословного самоуправления содержат немало сведений, которые могут быть признаны вполне информативными для реконструкции общественных настроений и представлений людей. Ко всему прочему, значительное увеличение разновидностей актовых источников во второй половине XIX в. указывает на активизацию личности в частноправовой сфере, что приобретает особую значимость в контексте исследования процесса модернизации в пореформенный период.

Необходимо отметить, что среди материалов, предоставляемых перечисленными фондами ГАТО, существует большая группа документов, написанных от имени конкретных людей, а не организаций. Это – разного рода прошения, заявления, письма и т.д. Несмотря на то, что в большинстве своём эти источники, на первый взгляд, однотипны и имеют формальный характер, тем не менее, в них содержится весьма ценная историко-антропологическая информация. Для исследования менталитета в такого рода документах ценны прежде всего те факты, которые демонстрируют, каким образом люди мотивируют свои поступки и намерения и какие из мотивов считаются этими людьми достаточными для формального объяснения с тем или иным учреждением (будь то городская дума или мещанская управа). Такого рода мотивы позволяют делать вывод о стереотипах мышления и поведения, распространённых в данный хронологический период и лишь отчасти рефлексируемых современниками.

Часть этих источников составлена зачастую малограмотными людьми, с трудом выражавшими на бумаге свои мысли и чувства или, напротив, излагающими их легко и просто, без соблюдения тех или иных языковых норм. Данные, предоставляемые этими источниками, чрезвычайно ценны для изучения эмоций, чувств, настроений простых людей. Поскольку откровенность таких источников определялась не только тем, для кого они создавались, но и психологическими особенностями их авторов, то искренность таких свидетельств значительно выше, чем аналогичных источников, написанных представителями образованных слоев общества.

Кроме того, существующие в фондах государственных учреждений, городского и сословного самоуправления документы неличного характера – отчёты, постановления, межведомственная переписка также представляют научный интерес в контексте изучаемой проблематики. В пореформенный период стиль языка делопроизводства не являлся абсолютно формализованным. Для материалов такого рода была характерна достаточно высокая степень эмоциональности языка, что позволяет увидеть за подобными документами не столько саму организацию, сколько людей, которые её составляли.

В исследовании использованы мемуары, авторы которых проживали в 60 – 70-е года XIX века и оставили в своих воспоминаниях свидетельства о городской общественной жизни, будь то описание явлений или же их оценка.

Среди таких воспоминаний – мемуары генерала и военного писателя Павла Петровича Карцова (1821 – 1892), который в конце 60-х – начале 70-х годов XIX века возглавлял расквартированную в Тамбове дивизию81. П. П. Карцов в своей книге привёл разносторонние характеристики как отдельных людей, так и различных социальных групп тамбовского общества в указанный период, осветил деятельность общественных организаций и органов местного самоуправления. Наиболее ценные сведения, сообщённые П. П. Карцовым, касаются деятельности городского дамского комитета, а также взаимоотношений между органами земского самоуправления и губернской администрацией.

Большое значение для исследования представляют также свидетельства генерала Василия Дементьевича Новицкого – начальника Киевского губернского жандармского управления – о нравах тамбовского чиновничества, а также о раскольничестве и сектантстве среди купечества Тамбовской губернии 82. В. Д. Новицкий в Тамбове в течение 5 лет (1874 – 1879) служил в должности начальника губернского жандармского управления.

И П.П. Карцов и В.Д. Новицкий воспринимали окружающую реальность глазами просвещённых чиновников, не чуждых новым веяниям, но более всего беспокоившихся за стабильность государственных устоев.

В диссертации также использовались воспоминания об общественной жизни Тамбова и в целом Тамбовской губернии 60 – 70-ых годов XIX века А.М. Герасимова83, Н.И. Реморова84, В.И. Дмитриевой85, В.А. Гиляровского86, В.Н. Давыдова87.

Другую группу мемуаров составили воспоминания В.П. Рябушинского и дневник А.С. Суворина, которые хотя и не имели непосредственного отношения к Тамбову, тем не менее, оставили ценные наблюдения, связанные с тематикой исследования.

Представитель старинного купеческого рода Владимир Павлович Рябушинский в своём очерке «Судьба русского хозяина», написанном в эмиграции после 1917 года и составленном на основе собственных воспоминаний, указывал на специфику генезиса и развития русской буржуазии в сравнении с западноевропейской88. Особый акцент в своём произведении В. П. Рябушинский делал на таких особенностях купечества, как религиозность и патриархальный образ жизни. В этих воспоминаниях наиболее репрезентативно представлен менталитет русской буржуазии Наблюдения, сделанные В.П. Рябушинским в сфере психологических особенностей русского купечества, представляют огромную ценность и уникальный материал для исследователей менталитета.

Знаменитый издатель Алексей Сергеевич Суворин в своём дневнике, охватывающем период с 1873 по 1912 годы, оставил ряд записей, относящихся к пореформенной эпохе и свидетельствующих о процессе модернизации сознания русской интеллигенции и других социальных групп89.

По мнению исследователей, периодическая печать, отчасти привлекаемая в диссертации90, возникла как средство воздействия на личность. Это связано как с эмансипацией личности, так и со стремлением какой-либо общественной группы или государства подчинить ее своему идеологическому влиянию. В контексте изучаемой проблемы публицистика предоставляет сведения, в частности, об идеологии некоторых общественных организаций и в целом о городской общественности – об институтах гражданского общества, о системе ценностей и мироощущении горожан.

Не осталась вне поля зрения и художественная литература изучаемого периода. В диссертационном исследовании использованы сочинения Н.С.Лескова, А.Н. Островского, Ф.М. Достоевского, А.И. Левитова91. В контексте данного исследования наибольший интерес представляет информация о менталитете, содержащаяся в художественных произведениях, посвящённых современной автору эпохе. Большую ценность также имеют произведения художественной критики второй половины XIX века, для которой характерна, по выражению С.О. Шмидта, «социокультурная типизация явлений общественной жизни и отдельных литературных героев»92. При анализе художественной литературы необходимо также принимать во внимание специфику восприятия произведений не только публикой, но и властью.

В целом источниковая база представляется достаточной для реализации поставленных в данном диссертационном исследовании целей и задач.

Научная новизна диссертации состоит в том, что впервые была предпринята попытка исследовать изменения в менталитете городских слоёв Тамбова 1860 – 1870-х гг. – типичного губернского города – в процессе модернизации. Кроме того, в научный оборот введено большое количество неопубликованных ранее архивных источников

Практическая значимость работы заключается в том, что она вносит определённый вклад в изучение модернизации сознания и трансформации менталитета населения прединдустриальных городов пореформенной России. Результаты исследования могут быть использованы при подготовке учебных пособий, лекций, специальных курсов, а также для написания обобщающих работ по историко-антропологической проблематике.

Апробация исследования. Основные положения диссертационной работы изложены автором в серии публикаций, а также представлены в выступлениях и докладах на региональных научных конференциях преподавателей и аспирантов «Державинские чтения» в Тамбове (2002, 2003 гг.), а также на международной конференции «Социальная история российской провинции в контексте модернизации аграрного общества в XVIII – XX вв.» (Тамбов, 2002 г.). Диссертация была обсуждена на кафедре Российской истории ТГУ им. Г.Р. Державина.


Глава первая

Эволюция базовых социально-экономических категорий мышления в менталитете городского населения

§ 1. Взаимоотношения города и деревни в пореформенной России: объективные факторы модификации ментальностей

60 – 70-е годы XIX века – период ускорения темпов модернизации российского общества. Явления и процессы, происходящие в указанный период в Тамбове, хотя и обладали некоторой спецификой, были аналогичны тем процессам, которые протекали в России в целом.

Одним из наиболее мощных факторов модернизации стало повышение социальной мобильности населения (прежде всего, как результат отмены крепостного права). Была разрушена характерная для традиционного общества стабильность и «законсервированность» социальной структуры. Модернизация была неразрывно связана не только с активизацией вертикальной социальной мобильности, но и с усилением миграции населения, изменением характера занятий порой целых социальных групп – то есть с возрастанием горизонтальной социальной мобильности. Все эти факторы воздействовали на отношения индивидов и их представления о мире.

Высокий темп социально-экономического развития создавал ситуацию, в которой, по выражению К. Блека, «нормы, по которым жили родители устаревали к тому времени, когда подрастали дети. В то время как крестьяне в массовом порядке уходили в города, – продолжает исследователь, – ремесленники становились приказчиками, и привилегированная элита должна была конкурировать с прежде неимущими..., – в этих обстоятельствах основным качеством, которое приносило успех, была адаптируемость, инициатива»93.

Иначе говоря, поведенческие стереотипы постоянно трансформировались в результате изменений социальных условий жизни тех или иных слоёв, что не соответствовало самому содержанию традиционного общества. На модификацию мировоззренческих норм в ходе модернизации воздействовало также резкое увеличение контактов между различными социальными группами, которые в рамках традиционного общества были избавлены от необходимости «тесного соприкосновения». Так, средневековые крестьяне в основной своей массе имели смутное представление о жизни крупных городов.

Выявление степени и характера влияния социальной мобильности на модернизацию российского общества позволяет ответить на вопросы как о специфике модернизации в целом, так и об особенностях модернизации сознания городских сословий в рассматриваемый период.

Как известно, беспрецедентное увеличение числа и размеров городов на Западе в течение XIX столетия являлось, в значительной степени, результатом индустриализации, которая вела к концентрации в промышленных центрах массы рабочего населения. Развитие индустрии не только непосредственно требовало новых рабочих рук, но и инициировало расширение коммуникаций, сферы услуг и торговли, что также подстёгивало урбанизацию. Такая связь между расширением промышленности и ростом городов на Западе не вызывает сомнений у современных исследователей. Однако некоторые зарубежные историки склонны сомневаться в подобной взаимосвязи процессов индустриализации и урбанизации применительно к пореформенной России.

Развитие промышленности играло важную роль среди причин роста сравнительно небольшого числа городов типа Москвы, Петербурга. Однако индустриализация имеет лишь вторичное значения для объяснения причин увеличения городского населения провинциальной России в целом, где основным фактором урбанизации являлось перемещение в города сельского населения, но не с целью пополнить ряды индустриальных рабочих.

В этой связи Т. Федор отмечает, что в пореформенной России, «несмотря на то, что развитие транспортирной сети и средств связи, формирование национального и международных рынков, рост торговли и коммерции, а также увеличение среднего класса были существенными факторами роста городов, индустриализация, тем не менее, не вносила значимый вклад в рост городов. Напротив, воздействие индустриализации на процессы урбанизации во второй половине XIX века было в целом незначительно… Увеличение миграции из села не должно рассматриваться как последствие роста экономического потенциала (требующего рабочую силу. – С.Л.) в городах, поскольку такое усиление миграции было результатом простого абсолютного увеличения числа людей, обладающих свободой перемещаться (после отмены крепостного права. – С.Л.)...»94.

Более того, после реформ основные отрасли промышленности временно оказались в состоянии стагнации. В течение первого пореформенного десятилетия зарегистрирован рост лишь мелкой промышленности и кустарных промыслов95. В целом эффект реформ первоначально проявился не в развитие индустриализации, а в росте населения городов за счёт освобождённых крестьян.

Иначе говоря, с отменой крепостного права в 1861 г. главный барьер для перемещения населения и роста городов был убран. Воздействие реформы на урбанизацию, таким образом, было незамедлительным. Однако влияние отмены крепостного права на экономическое развитие было несколько отсрочено.

Отсутствие тесной связи между городским и индустриальным развитием является отражением того факта, что для царской России характерен «иной – не западный – тип соотношения городского и индустриального роста»96. Из этого следует, что крестьяне, переселившись в города, в подавляющем большинстве не превращались в промышленных рабочих. Мигранты либо пополняли те городские сословия, которые были вовлечены в торгово-промышленную деятельность, либо, оставаясь крестьянами с юридической точки зрения, занимались торговлей и промыслами, нередко продолжая при этом заниматься земледелием.

Для Тамбова 60 – 70-х гг. XIX в. был характерен рост населения за счет перемещения в город представителей разрушающихся социальных групп аграрного общества. Социальную структуру города по-прежнему определяли традиционные городские сословия – купечество и мещанство. Вместе с тем, исследователи также отмечают рост в числе горожан представителей крестьянского сословия. Если в 1861 г. крестьяне составляли 22,1 % населения Тамбова (7445 человек), то в 1897 г. эта цифра увеличилась до 49,7 % (23873 человек)97. Историки отмечают, что, переселившись в город, большинство крестьян становилось не только наёмными работниками, но и мелкими предпринимателями и служащими. Однако при этом крестьяне в большинстве случаев не меняли свой сословный статус. В.В. Канищев отмечает, что в пореформенном Тамбове крестьяне изменить свой сословный статус «отчасти не могли, отчасти не стремились, понимая малую возможность “пробиться” в высшие сословия, не видя особых преимуществ от перехода в мещанство, не надеясь надолго задержаться в городе»98.

В трудах отечественных исследователей, посвящённых проблеме социального состава буржуазии, содержатся также свидетельства того, что в пореформенный период число лиц, имевших право вступления в гильдии, но не воспользовавшихся им, постоянно возрастает. М. К. Шацилло отмечал, что это «были те предприниматели, которые делали первые шаги и не успели или не могли порвать со своими сословными обществами. Некоторые из них, – продолжает исследователь, – хотя и владели торгово-промышленными заведениями высоких разрядов, получали статус “временно приписанного купца”. И, наконец, существовала группа преуспевающих промышленников и торговцев из числа крестьян, которая демонстративно не порывала юридически со своей средой, афишируя своё мужицкое происхождение»99.

Таким образом, урбанизация в пореформенной России в целом не привела к полной трансформации крестьян-мигрантов в социальные группы, характерные для индустриального общества. Иначе говоря, несмотря на рост городов, в них, по большей части, продолжали воспроизводиться традиционные социальные группы. Такому явлению в провинциальных городах способствовала также традиционность городских сословий – купечества, мещанства и ремесленников, которые по характеру своей социальной жизнедеятельности являлись социальными группами аграрного общества. Это обстоятельство указывает на то, что неразвитые в промышленном отношении провинциальные города долгое время не могли стать местом «переплавки» традиционных социальных отношений в новые – свойственные индустриальному обществу.

К середине XIX века Тамбов оставался аграрным городом. Образ жизни и менталитет горожан в значительной мере сохраняли деревенские черты. Традиционность образа жизни и менталитета населения Тамбова были обусловлены, в значительной мере, тем, что большая часть горожан проживала на территории так называемых «слобод» (Пушкарская, Стрелецкая, Полковая и др.), где земледельческие занятия оставались важнейшим подсобным промыслом. Экономическая слабость города, его аграрный характер, незавершённость отделения от деревни – всё это помешало формированию сильной и консолидированной городской буржуазии.

Миграционные процессы, усиленные отменой крепостного права, оказывая влияние на сословную структуру, трансформировали, как будет показано далее, также и ментальности, господствующие в российском обществе XIX века. Происхождение значительной части горожан из крестьян, близость их к крестьянскому образу жизни и, как следствие, их крестьянская самоидентификация во многом объясняют истоки традиционного по своему характеру менталитета городских слоёв и незрелость русской буржуазии в сравнении с западноевропейской100. Особенно отчётливо это явление можно проследить на примере прединдустриальных городов провинциальной России, где взаимосвязи между городом и деревней были прочными и многосторонними.

В своих исследованиях, посвящённых процессу модернизации в России, К. Блек указывал, что патриархальные и иерархические отношения, коллективистская этика, господствовавшая в российском обществе в пореформенный период, имели своим источником деревню101.

Значительная часть городского населения в 60 – 70-х гг. XIX в. рекрутировалась из крестьян и формировалась вследствие внутренней миграции из сельской местности. По данным исследователей, в 1858 г. численность горожан Европейской России составляла 5583, 8 тыс. человек; уже к 1897 г. эта цифра выросла до 12049, 3 тыс. Причём, количество крестьянского населения в городах за этот промежуток времени возросло более чем в 4,5 раза, в то время как численность всех остальных сословий увеличилась лишь в 1, 5 раза102.

Здесь и далее, в диссертационном исследовании под «городским крестьянским населением» («крестьяне-горожане») подразумеваются представители крестьянского сословия, проживающие временно или постоянно в городе.

Таким образом, динамика роста населения в 1860 – 1890-ые гг. вполне репрезентативно подтверждает изложенный выше тезис об отсутствии значимой взаимосвязи между индустриализацией и урбанизацией.

Миграция крестьянства видоизменяла структуру городского населения как в малых, так и в крупных городах и даже в столицах103. Условия экономического роста в России и мобильность населения создавали городское население со специфическим социальным и демографическим профилем.

Показательно, что в целом по Европейской России в увеличившейся массе крестьян-горожан неместные уроженцы104 в пореформенный период составляли порядка 62 %. К недавним выходцам из деревни относилось 27% представителей городских сословий105.

В Тамбовской губернии во второй половине XIX в. рост доли крестьянства в городе был так же достаточно велик. В Тамбовском и Козловском уездах свыше 50% крестьян – неместных уроженцев проживали в городе, в Моршанском – более 45%, в Борисоглебском – почти 27%106.

Все эти цифры указывают на широкомасштабность воздействия переселения освобождённого крестьянства на социальную структуру города. П.Г. Рындзюнский в этой связи отмечает: «В известной мере можно считать, что переход крестьян в город в качестве отходников, то есть временных его обитателей, был основным способом градообразования, поскольку по численности этот переход превосходил иные поступления в город…»107.

В 60 – 70-х гг. XIX в. чётко обозначился процесс своего рода взаимопроникновения социальных структур города и деревни. Пребывание людей в местах, не соответствующих их сословному званию (крестьян – в городах, мещан и купцов – в сёлах), становилось повсеместно распространённым явлением108.

В рассматриваемый период увеличивается не только численность крестьянского сословия в городах, но и доля в городских сословиях «вчерашних крестьян», изменивших свой сословный статус. По данным Б.Н. Миронова, численность крестьян, переходивших в мещане и купцы, со временем возрастала: в 1719 – 1744 гг. – около 2 тыс. человек, в 1782 – 1811 гг. – 25, в 1816 – 1842 гг. – 450 тыс. Во второй половине XIX – начале XX в. интенсивность межсословных перемещений увеличилась, но их основные направления сохранились109.

Таким образом, одним из наиболее важных проявлений воздействия крестьянства на социальную структуру большинства российских  городов являлось то обстоятельство, что именно среда крестьян была главным источником пополнения других социальных групп городского населения – главным образом сословий, занимавшихся торгово-промышленной деятельностью110.

В Тамбове второй половины XIX в. городские слои, занятые торгово-промышленной деятельностью, были представлены, прежде всего, купеческим и мещанским сословиями, а также социо-профессиональной группой ремесленников, исторически происходившими либо из крестьян, либо из среды служилых людей, населявших окрестные слободы, и имевшими, таким образом, традиционный характер.

Основным источником доходов для мещан, наряду с торгово-промышленной деятельностью, было мелкое домовладение. Купеческое сословие было сравнительно малочисленным и состояло в основной своей массе из купцов низших гильдий, имевших относительно небольшой денежный капитал. Крупной торговой буржуазии в городе практически не было.

Традиционный характер значительной части российского мещанства и купечества является общепризнанным в отечественной историографии111. Об этом свидетельствуют местные архивные источники (делопроизводственные документы мещанских и купеческих обществ), в которых, в частности, встречаются многочисленные прошения крестьян причислить их к мещанскому или купеческому сословию.

На подобные явления указывают также данные биографий тамбовских купеческих и мещанских родов и упоминания современников, относящиеся ко всей России. Среди крупных купеческих родов, проживавших в Тамбове в 60 – 70-е годы XIX в., целый ряд фамилий вёл своё происхождение от крестьян. Например, род тамбовских предпринимателей Асеевых происходил из крестьян Усманского уезда. Крупный тамбовский предприниматель и общественный деятель конца XIX – начала XX в. Иван Иванович Волокитин (около 1846 г. – после 1917 г.) также был родом из крестьян. Основателем династии Замятиных – предпринимателей и общественных деятелей – был крестьянин Иван Алексеевич Замятин (1838 г. – 1893 г.). Крестьянское происхождение имела также тамбовская купеческая династии Мокроусовых.

В воспоминаниях, относящихся к концу XIX – началу XX в., В.П. Рябушинский указывал, что крестьянские корни были характерной чертой старых русских купеческих фамилий112. В буржуазии, которую «пополняет главным образом крестьянство», В.П. Рябушинский, принадлежавший к богатому московскому купеческому роду, видел будущее России: «Из того же корня, из которого в свое время вырос верхний слой старого русского торгово-промышленного класса, вырастает и новое настоящее русское купечество… Почти все без исключения видные московские купеческие фамилии – крестьянского происхождения. Основатели – дети владимирских, калужских, костромских и иных мужиков»113. В.П. Рябушинский также отмечает случаи, когда представители купеческого сословия идентифицировали себя как крестьян: «Про некоторых говорили, что очень гордились своим крестьянством, принципиально из него не выходили и писались: “крестьянин такого-то села или деревни, такой-то, временно московский 1-ой гильдии купец”»114.

Данные источников свидетельствуют, что в целом уровень жизни населения города был сравнительно низким. Когда в августе 1872 г. коллежский секретарь Алексей Тимофеевич Спиридонов подал прошение в городскую думу с просьбой, в силу крайней своей бедности, освободить его дом от уплаты налогов, дума в своём постановление ответила следующее: «Не отвергая того, что г. Спиридонову действительно трудно платить причитающийся с него налог в казну, но при этом имея в виду, что в таком же положении находятся чуть ли не половина домовладельцев города, дума не находит возможным удовлетворить ходатайство Спиридонова»115.

В делопроизводстве органов городского самоуправления нередко встречаются случаи, когда городская дума была вынуждена списывать долги с тамбовского мещанства по уплате оброчных недоимок из-за крайней бедности неплательщиков.

Типичным примером может служить дело о взыскании оброчной недоимки с мещанина М. Фёдорова. Поверенный Тамбовской городской управы, на которого было возложено исполнение данного поручения, писал в своём отчёте: «У Фёдорова нет никакого состояния. Хотя у него и описан ларь в 50 копеек, но и тот неизвестно где находится. При таковом положении дела… едва ли полезно для общественного управления вести иск против Фёдорова, и… было бы более выгодно для города оставить это без последствий» 116.

Низкий уровень доходов был препятствием, хотя и не главным, мешавшим проникновению модернизированного образа жизни в среду тех городских слоёв, которые потенциально могли бы стать основой среднего класса. В провинциальной пореформенной России не развился социальный феномен аналогичный западноевропейскому бюргерству.

Выяснение характера влияния миграционных процессов на образ мышления человека той или иной социальной группы является одной из актуальных проблем в современной отечественной и зарубежной историографии. Мнения исследователей по вопросу о воздействии города на деревню и наоборот не всегда однозначны.

Советские историки, изучавшие практику крестьянского отходничества, делали акцент на связи неземледельческого отхода с процессом складывания капиталистических отношений в городе и перенесением этих отношений в деревню, углублением капиталистического разделения труда117.

Однако в настоящее время историки всё чаще указывают на негативное влияние «окрестьянивания» городов на процесс российской модернизации, особенно в сфере эволюции сознания и менталитета. Модернизация образа мышления в среде городского населения происходила очень медленно. Во многом это было связанно с той инерцией традиционного сознания, которая существовала в самых различных городских социальных группах. В пореформенный период эта инерция ещё больше увеличилась, поскольку наполняющие город крестьяне являлись носителями, прежде всего, традиционного типа мышления.

Б.Н. Миронов замечает по этому поводу: «До эмансипации специфические условия жизни и хозяйствования способствовали возникновению у городского сословия буржуазного менталитета, а крестьянская миграция, вследствие своей незначительности этому не препятствовала. Однако после эмансипации резко увеличившийся поток мигрантов из деревни повлёк за собой окрестьянивание городского населения, как по социальному составу, так и по образу мысли и по образу жизни, что стало тормозить (остановить процесс было невозможно) созревание светского буржуазного менталитета»118. С этим мнением Б.Н. Миронова согласен и И.В. Герасимов: «Довольно быстро, за несколько десятилетий, была разрушена традиционная система ценностей, но не само ядро традиционалистского мышления. Лишённое ответов, завещанных традицией, коллективное сознание оказалось на грани паники»119.

С другой стороны, отмена крепостного права и другие либеральные преобразования 60 – 70 гг. XIX в. нанесли мощный удар по сельской общине и традиционной культуре.

Таким образом, на наш взгляд, некоторые маргинализированные слои освобождённого крестьянства, посредством переселения в города и отходничества, являлись трансляторами как городской культуры в деревне, так и сельского образа жизни в городской среде. В конечном итоге, всё это обусловило противоречивый характер модернизации сознания горожан.

Приобщение к городской культуре трансформировало крестьянский менталитет, и через отходничество город воздействовал на материальную и духовную культуру крестьянства120. Цикличное и фатальное восприятие окружающей реальности под воздействием городской культуры постепенно сменяется представлениями о развитие и прогрессе. Также подвергается изменению восприятие крестьянами самого города. Исследователи отмечают, что в крестьянском менталитете господствовало двойственное отношение к городу. С одной стороны, город воспринимался как враждебное место. «Из города приходят чиновники. Город несет новые зависимости людей деревни от недеревенских. Город… все время напоминает деревенскому человеку, что он – часть большого общества»121. С другой стороны, город для крестьянина – место проведения ярмарок и праздников.

В своём рассказе «Дворянка», опубликованном в 1863 г., тамбовский писатель А.И. Левитов описывает ситуацию конфликта между сельскими родителями и прожившей десять лет в городе и впитавшей в себя городскую культуру дочерью122. Сознание вернувшейся из города в родное село героини изменилось настолько, что она полностью утрачивает взаимопонимание с односельчанами и родственниками.

Б. Энджел пишет по этому поводу: «Хотя длительное отсутствие мигранта обеспечивало приток наличных денег, в которых община нуждалось, это могло подорвать единство общины, отвращая мигранта от её или его деревни: однажды узнав, чтó такое свобода в городе или фабричном посёлке, мигрант мог никогда не вернуться обратно. Таким образом, некоторыми крестьянами “свобода” предполагаемой городской жизни воспринималась отрицательно – как угроза, – но в представлениях других “свобода” имела положительную окраску. Людей, неудовлетворенных деревенской жизнью, тянуло в город, потому что он предлагал более широкие горизонты, свободу от традиционных властей и шансы достичь желаемого. <…> Там, где некоторые крестьяне видели распущенность и безнравственность, другие нашли свободу и новые возможности»123.

Тем не менее, крестьянство не являлось лишь пассивной средой, испытывающей влияние города. Как отмечает С. Франк: «Несмотря на то, что некоторые типы взаимодействия с доминирующей (городской, буржуазной – С.Л.) культурой могли быть преобразованы и усвоены... деревенским населением, сельская община, посредством непрерывного утверждения своих принципов в ежедневной жизни, сохраняла и воспроизводила не только своё мировоззрение, но также и социальные, экономические, сексуальные и культурные отношения, которым община придавала определённую форму и значение»124.

Традиционные социальные нормы, несмотря на свою статичность, а может быть – благодаря именно ей, оказались способны агрессивно реагировать на развитие новых стилей мышления и образов жизни. С. Франк, рассматривая явление самосуда в жизни крестьян, отмечал: «Самосуд был ответом на угрозу общине или на вызов деревенским нормам и власти со стороны городской культуры и образа жизни. Это не было “беззаконное насилие”, как это называли посторонние, а скорее, действие, нацеленное на то, чтобы подавить определенные формы поведения и преступной деятельности, которые могли нанести серьёзный ущерб социальным отношениям или деревенской экономике. Почти не имея против таких опасностей никакой защиты – помимо той, которую обеспечивали общепринятые правила, обычаи и местные институты – крестьяне боролись с этими опасностями доступными им оружием: руганью, избиениями, остракизмом и убийством»125.

Сельская община, в ответ на развитие отхода, после отмены крепостного права усилила свой контроль над жизнью крестьянских семей. Так, например, родители сознательно не разрешали своим детям учиться в школе более 1,5 – 2 лет, чтобы окончательно не потерять над ними контроль. Дети, таким образом, обладая минимальным знанием, не могли подняться в интеллектуальном отношении над своими родителями126.

Окончивший Тамбовское духовное училище и преподававший в 90-х гг. XIX в. в одной из женских начальных школ Тамбовской губернии Н.И. Реморов отмечал: «Ныне находится, к сожалению, не мало людей, которые говорят, что грамота даже вредна для крестьян: выучившись грамоте, крестьянский мальчик со временем будто бы выходит в деревне первым плутом и мошенником, поступает в сельские писаря и начинает эксплуатировать своих же односельчан»127. В своей педагогической практике Н.И. Реморов неоднократно сталкивался с нежеланием со стороны родителей позволить своим детям получить школьное образование128.

Очевидно, что существует некоторая корреляция между образовательным уровнем человека и его способностями адаптироваться к изменяющимся социально-экономическим условиям. Хорошо известны случаи, когда неграмотные крестьяне более преуспевали в городах, чем выпускники университетов. Однако для подавляющего большинства крестьян низкий уровень образования служил препятствием для усвоения видов деятельности и социальных норм буржуазного общества.

Речь, конечно же, не идёт о том, что город абсолютно не мог изменить сознание поселившихся в него крестьян. Внутри города, как уже отмечалось, выделялись целые группы населения, имевшие крестьянское происхождение. Городские условия быта кардинально изменили жизнь этих людей. Как пишет М.Н. Шмелёва, «…[Они] отошли от старых традиционных обычаев, и у них во всём сильнее проявлялось действие механизма престижа и социального самоутверждения в формах, характерных для капитализировавшегося города. В средних и зажиточных слоях горожан, мещанских и купеческих, молодежным вечеринкам была свойственна еще большая замкнутость. В них совсем отсутствовал стихийный элемент, характерный для крестьянского быта»129.

Тем не менее, развитие отходничества не привело, по общему мнению исследователей, к радикальной ломке общины и общинного мировоззрения крестьян. В плане трансформации менталитета крестьян и горожан модернизационное воздействие города на село не уравновешивало традиционализирующего воздействия села на город. Иначе говоря, сельская община оставалась огромным резервуаром, из которого в города вбрасывались традиционные стереотипы и формы социальной жизни.

Институты и менталитет традиционного общества, таким образом, были в состоянии активно противодействовать разного рода модернизационным влияниям. Подобный эффект, как мы полагаем, можно наблюдать и в городской среде. Переселившиеся в город крестьяне, ощущая утрату уверенности в себе и чувства защищённости130, пытались противостоять проникновению буржуазной культуры в свою среду. Сельские мигранты активно воспроизводили некоторые социальные нормы самоуправляющейся общины в условиях города.

Так, например, институт землячеств способствовал не только сохранению тесных связей отходников с родной деревней, но и сохранению традиционного крестьянского менталитета в условиях города. «В обществе земляков, в котором новичок, прибывший в город, и на работе и на досуге постоянно находился среди своих, и в городском окружении сохранялись привычные крестьянину социальные нормы поведения»131. Мигранты, количество которых постоянно росло, являясь носителями традиционного аграрного образа мышления, активно воздействовали и частично трансформировали городскую культуру и тормозили складывающийся в городе буржуазный менталитет. Они приносили с собой в городскую жизнь традиционную социальность, деревенские стандарты поведения, общинную форму сознания132.

Т. Федор отмечает, что «формированию массы постоянной и квалифицированной рабочей силы в городах чрезвычайно препятствовала сеть юридических, социальных, экономических и личных связей, которые более или менее эффективно привязывали горожанина... крестьянского происхождения к сельской местности»133. Во второй половине XIX в. образовался тип «города мигрантов», который обладал специфическими экономическими, демографическими и культурными характеристиками. Городская среда, переполненная выходцами из деревни, не успевала прививать переселенцам городской образ жизни.

Современные этнографы, анализируя городские жилые постройки средних слоёв второй половины XIX в., отмечают, что строения принадлежали к типу «традиционного народного жилища». Массовое городское домостроительство было схоже с аналогичным крестьянским вариантом134. И. Г. Пирожкова в своём исследовании отмечает, что большая часть населения Тамбова второй половины XIX века «формировала общий облик города, соблюдая, в силу связи с деревней, укоренившиеся традиции полуаграрного усадебного типа проживания»135.

Исследователи также указывают на сходство образа жизни и быта некоторых групп городского населения с сельскими жителями. М.Н. Шмелёва пишет: «Так, стихийные сравнительно многолюдные сборища молодежи сельского типа (посиделки, беседы, вечерушки) бытовали главным образом в городских слободах, в районах бедноты, пополнявшихся по мере развития промышленности выходцами из села. Слободские парни, как и в селах, оберегали своих девушек от городских кавалеров, не давали им гулять с посторонними»136.

Изменения, связанные с переселением большой массы крестьянства в города, были одним из факторов трансформации ментальностей, господствующих в городской среде и присущих традиционно городским сословиям. Одним из обстоятельств, способствующих укоренению в городских условиях норм и представлений, характерных для традиционного сознания, являлась близость духовной культуры крестьянства и городских низов. Б. Н. Миронов отмечает: «Чем меньше был город, и чем больше его жители занимались сельским хозяйством, тем меньше горожане отличались от крестьян во всех отношениях и в том числе по своему менталитету»137.

В пореформенный период сформировался сложный механизм взаимовлияния городской культуры и сельской – традиционной. Процесс «окрестьянивания» городов выражался как в увеличении доли сословия крестьян в общем объёме городского населения, так и в рекрутировании из крестьянской среды других городских социальных групп.

Таким образом, пополняющиеся крестьянами городские слои (прежде всего, мещанство, купечество), во многом наследовали крестьянский образ мышления и традиционный менталитет. Б.Н. Миронов отмечает: «…Все эти группы населения (купечество, мещанство и ремесленники – С.Л.) отличались сходством своего материального положения домашнего и семейного быта, мировоззрения и менталитета… Городское сословие сравнительно с крестьянством находилось в привилегированном положении. Оно имело право на частную собственность, было защищено законом, имело сословный суд, самоуправление, индивидуально вело своё хозяйство, купечество было даже освобождено от круговой ответственности, подушной подати и телесного наказания. И несмотря на это, городское сословие обладало общим с крестьянством менталитетом»138.

Одним из проявлений преобладания социальных групп аграрного общества в социальной структуре города являлось восприятие общественным мнением представителей торгово-промышленного сословия как «мужиков». В. А. Твардовская в своём исследовании, посвящённом анализу социальной структуры пореформенной России по роману Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», отмечает, что на протяжении всего произведения мещане всегда отождествляются с крестьянами. Так, среди присяжных заседателей на суде над Митей Карамазовым Ф. М. Достоевский указывает «четыре наших чиновника, два купца, и шесть крестьян и мещан нашего города». Публика в зале суда этих заседателей называет просто «мужиками»139.

В первые десятилетия после отмены крепостного права общественное мнение обычно причисляло к категории образованных, главным образом, дворянство и разночинную интеллигенцию, которая отличалась от «простого народа» в социальном и культурном отношениях. Понятия «дворянин», «военнослужащий», «чиновник», «землевладелец» и «образованный человек» почти совпадали. Долгое время общественное мнение не причисляло к среде «образованных» вышедшее из крестьянской среды купечество140.

В этой связи А. Инкеллес указывает, что традиционное общество пользовалось своими критериями определения статуса, не характерными для индустриального общества: «В России после эмансипации, чтобы сказать, благороден ли человек или нет, не нужно было знать, богат он или беден, могущественен или зависим, образован или невежествен. Эти качества имели лишь очень ограниченное влияние на определение статуса человека. Российский купец мог стать весьма богатым, но всё же он имел низкий социальный статус. Действительно, он мог быть крестьянином с юридической точки зрения, и если он испытывал некие трудности, которые вынуждали его обращаться к лицам с более высоким статусом с какими-либо просьбами, можно было обращаться с ним не согласно его занятиям или богатству, а согласно его юридическому статусу»141.

В.П. Рябушинский с возмущением свидетельствовал в самом конце XIX в: «Начитанный, богатый купец-сарообрядец с бородой и в русском длиннополом платье, талантливый промышленник-хозяин для сотен, иногда тысяч, человек рабочего люда, и в то же время знаток русского искусства, археолог, собиратель русских икон, книг, рукописей, разбирающийся в исторических и политических вопросах, любящей свою дело, но полный и духовных запросов, такой человек был “мужик”. А мелкий канцелярист, выбритый, в западном камзоле, схвативший кое-какие верхушки образования, в сущности малокультурный, мужика глубоко презирающий, один из предков грядущего русского интеллигента – это уже “барин”»142.

Таким образом, в рассматриваемый период имело место несоответствие между спецификой экономической деятельности купечества, с одной стороны, и его самоидентификацией и идентификацией – с другой. Не только купцы, но и общество в целом использовало традиционные критерии определения идентичности.

Подобные явления были характерны для большинства городов Европейской России и, в частности, – для Тамбова, население которого, как показывают статистические данные, росло в значительной мере за счет переселенцев – крестьян и других социальных групп аграрного общества, традиционно связанных с сельской местностью143. Поэтому представляется возможным рассмотреть менталитет городского населения в 1860 – 1870-х гг. на примере Тамбова в контексте противостояния и (или) сочетания традиционных и модернизированных элементов сознания. Таковой подход позволяет выявить характер воздействия образа мышления тех или иных социальных групп на процесс модернизации в целом.

§ 2. Корпоративность и патриархальность как формы социальной организации и категории мышления жителей провинциального города

Менталитет представляет собой сложный комплекс разнообразных явлений; однако для реализации цели данного исследования необходимо, на наш взгляд, изучить именно те категории мышления, которые являются наиболее характерными и показательными признаками, отличающими традиционный менталитет от менталитета нового времени.

В ходе модернизации происходили кардинальные изменения, прежде всего, в социальной структуре, в политико-правовой  сфере и в хозяйственно-экономической деятельности.

По единодушному мнению исследователей144, общественное сознание аграрной эпохи отличается от общественного сознания индустриальной эпохи, главным образом, чувством корпоративности, восприятием власти и законности, представлениями о собственности и обогащении. Очевидно, что отношение человека к перечисленным институтам и явлениям отражает степень модернизированности его сознания, поскольку именно эти институты и явления представляют собой базовые элементы социально-экономической, политико-правовой сфер жизнедеятельности общества, и именно эти институты и явления подвергаются коренной трансформации в процессе модернизации.

Корпорация как доминирующая способ социальной организации является характерной чертой традиционного общества. Соответственно, корпоративность – неотъемлемая категория традиционного сознания. По мнению большинства исследователей, процесс модернизации связан, помимо прочего, с разрушением корпоративной структуры социума и освобождением личности от контроля со стороны корпорации.

В западной историографии используется термин «социальная мобилизация», под которой понимают «…перемещение главного фокуса убеждений и обязательств большинства индивидов от общины к обществу и от местной к общенациональной сфере. Социальная мобилизация является результатом физического перемещения большей части населения в модернизированное общество из его традиционной сельской среды обитания»145.

Иначе говоря, предполагается, что человек индустриального общества включён в обширную систему разнообразных социальных связей, что позволяет ему быть относительно независимым субъектом социальных отношений. Жизнь индивида в этом случае не замкнута узкогрупповыми корпоративными интересами и (или) узкими географическими границами. Разрушая зависимость человека от одной единственной корпорации, которая определяла все аспекты его жизнедеятельности, процессы модернизации позволяли индивиду быть добровольным членам нескольких малых групп (социальных, профессиональных, территориальных, объединений по интересам и т.п.). Вместе с тем, человек становился членом большого общества, поскольку община более не отгораживала его от воздействия общенациональных (и даже мировых) экономических, политических и культурных факторов.

Один из подходов к осмыслению влияния модернизации на социальную структуру, распространённый в западной историографии и социологии, утверждает, что «модернизация традиционной социальной системы ведет к уменьшению уровня дифференциации в каждой из подсистем социальной структуры. То есть имеет место процесс относительной гомогенизации, сокращающий разрыв между вершиной и основанием социальной пирамиды, несколько сглаживающий различия по уровню доходов, а также различия, связанные с обладанием статусом, властью, опытом и знанием»146.

Анализ элементов корпоративности в социальной структуре и сознании российского общества 60 – 70-х гг. XIX в. на примере Тамбова основан на обширном материале, который свидетельствует о специфике и темпах модернизации в рассматриваемый период.

Особый интерес представляет взгляд на эту проблему в контексте изучения социальной организации и менталитета городских слоёв пореформенной России, занимавшихся торгово-промышленной деятельностью. Это позволяет ответить на вопрос: являлась ли, в действительности, эта группа населения авангардом модернизации (как это было в Европе) или же её сознание было преемственно с традиционным образом мышления.

В генезисе городских корпораций можно выделить несколько этапов. Если ещё в конце XVII в. различия в общественном быте посадского и крестьянского населения были несущественными, то уже после Магистратской реформы 1721 г. происходит формально-юридическое разделение когда-то единой посадской общины на гильдии и цехи, что создало предпосылки для её действительного расщепления. Структура посадской общины и её функции в основном оставались прежними. Однако появившиеся черты бюрократизма в самоуправлении изменяли характер межличностных отношений в общине. Наконец, реформы 1775 – 1785 гг. разделили прежде относительно единую посадскую общину на купеческое, мещанское и ремесленное общества147.

Термин «общество» (в данном его значение) иногда отождествляется исследователями с «сословием». Действительно, общества были однородны по сословному признаку. Однако, как будет показано ниже, наличие у человека определённого сословного статуса не всегда означало причисление его к соответствующему обществу. Поэтому здесь мы рассматриваем общество как городскую корпорацию – своего рода организационную структуру сословия. Так, под «купеческим сословием» подразумевается вся масса людей, обладающих этим сословным статусом. Однако под «членами купеческого общества» следует понимать людей, охваченных корпоративной связью. Поскольку по персональному составу общество и сословие почти (но не абсолютно) совпадали, то в большинстве случаев «общество» и «сословие» можно употреблять как синонимы. Вместе с тем, при изучении корпоративных отношений уместно, на наш взгляд, отличать эти термины.

Таким образом, к XIX веку городские сословные корпорации – мещане, купцы, цеховые ремесленники – имели свое сословное самоуправление, вокруг которого и складывался их общественный быт.

Исследователи отмечают, что реформы 60 – 70-х годов XIX века положили начало процессу упадка городских корпораций, который выражался, прежде всего, в заметном уменьшении количества купеческих, мещанских и ремесленных обществ и их членов в городах Европейской России148. Общества уже не могли вести активную деятельность, поскольку это требовало больших финансовых средств, а общественные сборы из года в год уменьшались и собирались не регулярно, особенно – в мещанских обществах. Происходила постепенная утрата городскими корпорациями своих основных функций (хозяйственной, производственной, фискальной, и судебной), а также дисциплинарной власти над своими членами. Упадок переживали и органы самоуправления обществ149.

Среди факторов, способствующих упадку городских корпораций, в исследованиях обычно выделяют, наряду с изменившимися социально-экономическими условиями150, политику правительства и местной администрации, направленную как против общины в деревне,151 так и против корпораций в городе.

Городская реформа 1870 г. нанесла сильный удар по общинным отношениям в среде городских сословий. Это выразилось, прежде всего, в изменении процедуры выборов: население голосовало не по сословным группам и не по сословно-профессиональным корпорациям, а в соответствии с имущественным положением. Таким образом, купеческие, мещанские и ремесленные общества, гильдии и цехи теряли значение в городском самоуправлении152.

С другой стороны, А. Инкеллес выделяет следующие факторы эрозии корпоративной структуры: «Традиционное царское общество имело относительно закрытую систему социальной стратификации. В связи с началом модернизации, государство и расширяющаяся промышленность, которую это государство поощряло, испытывали потребность в технически обученных компетентных специалистах всех видов. Привилегированные социальные слои... не были достаточно заинтересованы, чтобы заполнить этот пробел. Поэтому общество всё более и более становилось открытым для проявления способностей людей, и всё более и более люди, обладающие соответствующими способностями, отрывались от своей исходной социальной базы»153.

Иначе говоря, в пореформенном обществе на фоне изменяющихся социально-экономических отношений нарастала вертикальная и горизонтальная социальная мобильность, что неизбежно вело к ломке институтов, господствующих в традиционном обществе.

Тем не менее, ряд исследователей указывают на наличие существенных элементов традиционной социальной структуры154 и традиционного образа мышления155 в городской среде второй половины XIX века, обусловивших специфику российской модернизации. Тот же А. Инкеллес отмечает, что «...нельзя указать ни на какое драматическое волевое решение, посредством которого можно было бы разрушить формальную иерархическую систему статусов в целом...»156.

Несмотря на столь мощный фактор, как «Великие реформы», модернизация российского общества являлась процессом длительным и сложным, так и не сумевшим охватить до 1917 г. все стороны общественной жизни157. Низкий темп модернизации был связан с наличием значительной инерции традиционных общественных отношений в городской социальной структуре в пореформенный период. В связи с этим на протяжении 60 – 70-х гг. XIX века городские корпорации продолжали играть ключевую роль в городской общественной жизни

К. Блек пишет по этому поводу: «Если в… российском обществе не произошло разрушения старой социальной структуры в периоды крупных социальных перемен, то в огромной степени благодаря силе их коллективистских традиций, которые и ставили общественный интерес выше частного и группу выше индивида»158.

По общему мнению исследователей, наиболее полным воплощением традиционной корпорации является крестьянская община. Сельская община являлась транслятором норм корпоративного мышления в городскую среду. Именно эти нормы несли с собой в город крестьяне-переселенцы, усиливая таким образом традиционный уклад жизни провинциальных городов.

Отмена крепостного права и последующее за ней значительное повышение социальной мобильности оказывали разлагающее воздействие на сельскую общину. В результате реформ 1860 – 1870 гг. система ценностей крестьянства постепенно изменялась: на первый план начали выступать новые качества – не характерные для человека традиционного общества: рационализм, прагматизм, расчётливость, индивидуальность159.

Сопротивляясь влиянию города, сельская община усиливала контроль над жизнью крестьянских семей, что замедляло разрушение традиционной крестьянской культуры. Отмеченное исследователями возрастание всесторонней опеки и контроля со стороны общины воспринимались крестьянином как необходимые условия его жизнедеятельности. Община для крестьянина представлялась источником правды, справедливости, высших этических ценностей, эталонов социального поведения160. Именно община регулировала как внутреннюю жизнь крестьянского сообщества, так и его связи с внешним миром.

Сравнивая специфику социальных институтов города и деревни, исследователи отмечают, что внутри деревенской общины осуществлялись все необходимые социальные функции, для которых в больших городских обществах создавались множество сложных социальных институтов161. Всё это позволяет исследователям говорить об общинной ментальности крестьянства162. Общинная форма организации социального быта крестьян порождала соответствующий менталитет, общинный по своему характеру.

Менталитет сельских мигрантов в городе сопротивлялся влиянию городской культуры. Крестьянство не было пассивной массой, лишь испытывающей воздействие городской культуры и менталитета. Переселенцы пытались различными способами воспроизвести вокруг себя привычную социальную среду жизнедеятельности163. Они привносили в городскую жизнь сельские стандарты поведения и формы социальной организации.

Как мы полагаем, среда уже имевшихся в городах корпораций – обществ купцов, мещан, ремесленников – являлась наиболее адекватной традиционным (общинным) представлениям мигрантов, которые, таким образом, с одной стороны, пополняли ряды этих корпораций, а с другой – способствовали усилению влияния корпораций как на жизнь города в целом, так и на отдельных своих членов.

Постановления заседаний купеческого, мещанского и ремесленного обществ Тамбова и уездных городов Тамбовской губернии свидетельствуют, что, несмотря на утрату значительной части своих полномочий в ходе реформ, городские корпорации в 60 – 70 годах XIX века имели достаточно широкую сферу деятельности. Они выполняли ряд функций: следили за паспортным режимом, учитывали население, поддерживали общественный порядок, оказывали помощь нуждающимся и сиротам, содержали богадельни; занимались материальной поддержкой храмов164 и т.д.

Кроме того, городские общества оказывали влияние на движение своих членов по социальной вертикали и горизонтали.

Так, в 1871 г. мещанин Матвей Галактионович Петров обратился в Тамбовскую ремесленную управу с просьбой о производстве его в «портовые мастера» и выдачи соответствующих документов. После проведения необходимого испытания (М. Г. Петров должен был сшить военный мундир), на котором присутствовали «экзаменаторы» из Тамбовской ремесленной управы, мещанин получил соответствующее свидетельство165.

Среди документов этого дела существует перечень обязанностей подмастерья, среди которых подмастерью запрещается «без дозволения управы, работать по мастерству другого цеха» 166.

Для осуществления своей деятельности городские общества использовали имевшиеся в их распоряжении денежные средства. Часть этих сумм общества мещан и купцов получили в наследство от бывшей городской думы. Созданная по городовому положению 1870 года городская дума и городская управа не считали себя приемниками бывшей до реформы городской думы. Поэтому они расценивали средства собранные бывшей городской думой, состоящей преимущественно из обществ купцов и мещан, как средства, принадлежащие этим обществам.

Так, в феврале 1874 года на собрании купеческого и мещанского обществ Тамбова решался вопрос о распределении переданных из бывшей городской думы в городскую управу «общественных сумм», собранных купеческим и мещанским обществами. Свою часть средств общество купцов передало в пользование общества мещан167.

В Тамбовской губернии ремесленники составляли отдельную от мещан сословную корпорацию с особым управлением лишь в Тамбове и Козлове. Тамбовское ремесленное общество в 60 – 70-е годы XIX века располагало капиталом более 20 000 руб. и билетом Государственного банка в 500 рублей. По «приговору» общества из этого капитала выдавались ссуды ремесленникам под залог недвижимого имущества; а проценты, причитающиеся с закладных и банковского билета, расходовался на пособия бедным ремесленникам, их вдовам и сиротам.

Козловское общество ремесленников имело капитал в 5000 рублей, который выдавался под векселя местным ремесленникам168. Несмотря на то, что в целом на территории Европейской России ремесленные общества обладали скромным капиталом, в распоряжении некоторых из них находились здания ремесленного управления, дома для ремесленных училищ, богадельни, больницы169.

На доходы, получаемые от капиталов и аренды зданий, городские общества занимались в основном благотворительной деятельностью (содержали богадельни, выплачивали пенсии и пособия бедным, старым, больным и сиротам, содержали церкви и т. п.). Так, в 1861 году общество купцов Тамбова организовало подписку в пользу жителей города, пострадавших от пожара170. В 1875 году Козловские мещане пожертвовали денежные средства погорельцам Моршанска171. Другая часть средств расходовалась главным образом на содержание органов управления обществами172.

Необходимо обратить внимание, что благотворительная деятельность городских обществ также носила, по большей части, корпоративный характер – общества оказывали материальную поддержку в основном лишь своим членам. Учитывая этот факт, подобное «вспомоществование» можно, на наш взгляд, рассматривать не столько в качестве благотворительности, сколько в качестве корпоративной взаимопомощи. Нормы модернизированного общества требуют оказывать социальную поддержку нуждающимся вне зависимости от их социальной принадлежности. Общества же не просто оказывали помощь своим членам, но и стремились посредством распределения этой помощи сохранить корпоративную целостность и контроль над своими членами.

Степень влияния обществ купцов и мещан на повседневную жизнь города хорошо прослеживается при рассмотрении их взаимоотношений с тамбовскими органами городского самоуправления. Так, общества купцов и мещан могли оказывать воздействие на решения городской думы относительно передачи в аренду отдельным мещанам участков городской земли173. В свою очередь, для Думы мнение обществ в этих и других вопросах являлось вполне достаточным основанием для принятия тех или иных решений. Так в 1861 г. тамбовская дума, на прошение купца Ивана Александровича Васильева об аренде участка земли под маслобойню, постановила: «Так как общество купцов и мещан г. Тамбова на отдачу купцу Волкову участка земли проявило согласие, Дума [также] изъявляет согласие»174.

Это один из примеров того, как возникал своеобразный сплав между модернизированными социально-политическими институтами и традиционными. И городское самоуправление, и общества стремились приспособиться друг к другу. Так, осуществляя некоторые свои задачи, дума использовала механизм корпоративного контроля обществ, отлаженный за весь длительный период их существования. С другой стороны, общества для укрепления своей власти над рядовыми членами могли рассчитывать на поддержку думы.

При совпадении интересов органов самоуправления и корпорации между ними было вполне возможно сотрудничество и даже своего рода симбиоз. Это указывает на тот факт, что не только традиционные корпорации были вынуждены адаптироваться к модернизирующимся социально-экономическим и политико-правовым условиям, но и модернизированные социально-политические институты столкнулись с необходимостью учитывать огромное влияние таких элементов традиционного общества как городские корпорации. Такой эффект обусловлен, как мы полагаем, тем обстоятельством, что ни городские думы, ни земства не могли функционировать совершенно изолированно от той традиционной среды, в которой они находились.

В Тамбове 60 – 70-х годов XIX века фактически вся общественная и хозяйственная деятельность горожан была замкнута внутри корпораций, наиболее крупными из которых были общества купцов, мещан, ремесленников и т.д. Это явление, характерное для традиционного общества, в котором индивиды ведут относительно «статичную жизнь» и у человека отсутствует потребность приспосабливаться к людям и ситуациям, с которыми они не сталкиваются в повседневной хозяйственной деятельности. «В традиционных обществах, – пишет К. Блек, – индивид обычно взаимодействует преимущественно с семейством, местной общиной и функциональной группой, к которой он принадлежит. <...> У него есть лишь очень небольшая способность видеть другие точки зрения... Он расценивают всех чужаков и чуждые обычай как враждебные. Кроме того, индивиды в традиционных обществах почти не ожидают, что их статус может измениться, и полагают, что старый общественный порядок предписан божеством и неизменен»175.

Приоритет групповых интересов, насаждавшийся обществами, не только не способствовал объединению всего городского общества, а, напротив, еще более разъединял его, подчеркивая имущественную, сословную, профессиональную неоднородность. Показательно в этом плане употребление современниками термина «общество». В словосочетаниях типа «общество мещан» этот термин имел традиционное содержание и был близок к понятию «община». Вместе с тем, язык отразил и модернизацию социальной реальности, присвоив термину «общество» смысл «все граждане» или «все жители города». Таким образом, на наш взгляд, в языке выразился факт существования конкуренции двух типов восприятия социума. С одной точки зрения, он осмыслялся как совокупность многих обществ, то есть корпораций; с другой – как единое общество, то есть совокупность индивидов, не инкорпорированных в какие-либо сословные и прочие группы.

В своём исследовании М.Н. Шмелёва характеризует такую замкнутость и мозаичность общественной жизни следующим образом: «Пользуясь в обществе неодинаковыми правами, городские жители, принадлежавшие к отдельным социальным группам, были включены как бы в разные общественные сферы, различавшиеся и по характеру общих дел, и по распространению тех или иных видов досуга и развлечений, и по соотношению в них широкого коллективного и индивидуального начала. На первый план здесь выступало общение в кругу, связанном чаще всего общностью деловых интересов… Однако условия города не исключали и территориальную общность. Соседское общение обусловливалось здесь так называемой социальной топографией – преимущественным заселением отдельных районов определенными социальными группами горожан. Групповой принцип организации социальных связей, таким образом, совпадал с территориальным»176.

О подобного рода изолированности социальных групп упоминает в своих воспоминаниях уроженец Козлова, художник А.М. Герасимов. Размышляя о характерных чертах внешности и деловых качествах представителей различных категорий купечества в пореформенный период, художник пишет: «…В манере держать себя, в нравах замечалось некоторое различие: например, в трактирах, где собирались прасолы и мясники, всегда было очень шумно – сказывалась привычка совершать сделки под рёв быков и ржание лошадей, мычание коров и блеяние прочей живности. В трактирах, где собирались ссыпщики хлеба, тоже было шумно, но там, где проходили оптовые сделки – а для этого существовал отдельный трактир, – там весь разговор вёлся тихо, степенно…»177.

Корпоративность, таким образом, приводила к тому, что круг общения (повседневного, праздничного и делового) человека ограничивался определённым и неизменным числом людей. Чаще всего это были потомки тех, с кем общались его отец и мать. Кроме того, жизнь человека протекала на сравнительно небольшом участке городской территории. Причём, этот участок воспринимался индивидом не просто как место, где расположен его дом с близлежащей церковью, но, прежде всего, как пространство, которое занимает корпорация, к которой принадлежит человек.

Замкнутость, изолированность корпорации проявлялась также в её стремлении не допускать вмешательства в свои внутренние дела, особенно – со стороны органов городского самоуправления. Утрата внутренней автономии означала разрушение корпоративного контроля, а следовательно – самой корпорации.

Летом 1873 года между городским головой и мещанской управой произошёл конфликт по поводу выдачи паспортов мещанам города Тамбова. Конфликт спровоцировала попытка городского головы оказать влияние на процедуру выдачи мещанской управой паспортов. Мещанская управа в своём письме, адресованном городскому голове, в резких формах напомнила ему о закреплённом в городовом положении запрете органам местного самоуправления вмешиваться во внутренние дела мещанской управы178.

В немалой степени такое проявление корпоративной замкнутости и обособленности было обусловлено традиционным происхождением городских слоёв, занимающихся торгово-промышленной деятельностью, и, следовательно, присутствие в их менталитете традиционной интерпретации корпоративности. Одним из проявлений такой интерпретации является разделение людей на «своих» и «чужих». Так, исследователи указывают, что крестьянин к категории «чужих» причислял не только горожан, но и крестьян из других общин179. Подобный эффект можно наблюдать и в городской среде.

9 октября 1871 года купцы и мещане, занимавшиеся торговлей мясом на базарной площади Тамбова, в количестве 32 человек обратились в городскую думу с жалобой на конкуренцию, которую составляют им приезжающие из уезда крестьяне и представители других сословий. На взгляд купцов и мещан, приезжие нарушают торговый устав и указ Сената от 1785 года, которые охраняли интересы городских корпораций. Указ предусматривал, что «…торговля мясом приезжающим из уезда допускается только из их домашних произведений, но никак не из скупленных ими гуртами скота с указанием в базарные дни часов торговли, через поднятие для сего на базаре положенного знамени…»180. В связи с этим просящие требовали восстановить подобные порядки и «воспретить нынче же приезжающим из уезда торговцам производить торг мясом без взятия на то узаконенных в законе свидетельств, учредить в базарные дни для них дни и часы торговли выставленным для того на базарной площади знаком»181. Таким образом, купеческая корпорация стремилась защитить свои интересы от «чужаков».

Символичен также тот факт, что представители тех слоёв общества, из которых рекрутировалась буржуазия и которые в Западной Европе являлись носителями буржуазного сознания, боролись против конкуренции, апеллируя к постановлениям государственной власти вековой давности. Приведённый пример, конечно же, свидетельствует о развитости представлений о конкуренции. Однако такую конкуренцию едва ли можно назвать капиталистической. Нельзя не заметить, что податели процентированного выше прошения обращались к «нечестным», с точки зрения буржуазного общества, методам подавления конкурентов; тогда как подобные способы регламентации конкуренции являются характерными для традиционного общества.

Дума, как и следовало ожидать, оставила просьбу без удовлетворения, ссылаясь на высочайшее утверждение 9 февраля 1865 года, по которому торговля мясом «отнесена к свободным для всех состояний торговым и промышленным действиям, дозволяемым без платежа установленных тем же положением пошлин»182.

Явления, подобные описанному выше, порождали определенное отчуждение различных социальных групп друг от друга, социальное соперничество и конкуренцию между ними183. В.П. Рябушинский, размышляя о причинах особой притягательности Москвы для провинциального купечества, отмечал: «… В Москве купец чувствовал себя «первым человеком». Люди его класса строили церкви, больницы, богадельни, народные столовые, театры, собирали картины, книги, иконы, играли главную роль в городской думе и преобладали на первых представлениях в театрах, на бегах и на скачках… Конечно, не вся Москва была купеческая, была и дворянская Москва, но соприкосновение между двумя этими мирами было не большое. Домами очень редко были знакомы, а смешенные браки происходили как исключение. Московские бары пренебрежительно смотрели на «купчишек», а московские купцы из обилия “своих” не замечали бар»184. Свидетельство В.П. Рябушинского, на наш взгляд, указывают, что даже в начале XX в. в среде купечества корпоративность продолжала оставаться одной из доминирующих категорий сознания.

Отчуждение между корпорациями было обратной стороной консолидации членов внутри корпорации. Общества, таким образом, культивировали чувства корпоративной солидарности; но и сами корпорации продолжали существовать благодаря этому чувству, глубоко укоренившемуся в сознании разных социальных групп.

Корпорация, стремясь сохранить своё единство, контролировала жизнедеятельность своих членов, которая должна была соответствовать некоторым принятым внутри корпорации правилам.

Одним из способов контроля за членами той или иной корпорации было издание типовых уставов и иных нормативных документов. Так, в специальном свидетельстве, выдаваемом тамбовской ремесленной управой подмастерьям, говорилось: «Подмастерьям как простым работникам мастерства, живущим трудами рук своих, запрещается в городе иметь в найме для своих работ подмастерий и учеников… Подмастерьям для собственной работы без мастера жить нескольким вместе и продавать делаемые ими вещи запрещается… Подмастерью, находящемуся в найме у мастера, запрещается, без ведома его, брать и производить работу… Подмастерье должен быть почтителен ко всем мастерам и семейству того мастера, где работает… Подмастерье не должен сметь ночевать вне дома своего мастера без его ведома и дозволения, наипаче же запрещается ему сманивать с собою учеников в трактир или на непозволительные собрания»185.

В полном соответствии с традиционными нормами, положение наёмного работника здесь было сопряжено с личностной зависимостью. Подмастерья были включены в хозяйственно-технологический процесс не как безличная рабочая сила, как это было с индустриальными рабочими. Подмастерья являлись участниками многочисленных личных и корпоративных связей. Они не только работали у мастера, но и занимали определённое место в корпорации. Экономическая деятельность человека в этом случае предполагала не просто продажу своей способности трудиться, а вступление в корпорацию, соответствие её нормам, регламентирующим, порой весьма детально, многие стороны жизни человека.

В Тамбове и в уездных городах Тамбовской губернии особый надзор со стороны корпорации осуществлялся за теми членами общества, которые ранее находились под арестом186. В такой ситуации корпорации брали на себя функции, осуществление которых приносил пользу всему социуму. Поэтому социальный контроль зачастую выражался именно в форме корпоративного контроля.

Принятые внутри корпорации нормы и правила распространялись, таким образом, как на социально-профессиональную деятельность, так и на личную жизнь членов корпорации.

В случае нарушения тех или иных правил, городские общества обладали возможностью наказывать своих членов и инструментами воздействия на них. Так, в 1871 году мещанское общество Тамбова общим решением постановило заключить группу мещан за «нетрезвый и праздный» образ жизни «для исправления их нравственности» в работный дом на один месяц187.

Арсенал средств контроля за соблюдением корпоративных норм далеко не исчерпывался простым ограничением свободы членов корпорации. В 1861 году после пожара в Тамбове купцами и мещанами города было принято решение оказать материальную поддержку погорельцам. В списках погорельцев значилась фамилия мещанина Толмачёва, которому общество купцов выделило 200 рублей на восстановление сгоревшего хозяйства. Однако деньги до Толмачёва не дошли, поскольку обществу стало известно о его «нетрезвой жизни». Купцы решили, что выделенные средства «не послужат в пользу» Толмачёву и передали деньги в распоряжение Думы с целью обеспечения детей Толмачёва188.

В другом случае отец Козловского мещанина Ф.М. Иванова просил губернатора «произвести дознание о безнравственной жизни сына и предоставить все документы на обсуждение мещанского общества для принятия исправительных мер», под которыми понималось заключение сына в рабочий дом на два месяца189.

Любопытно, что во всех приведённых примерах общества руководствовались не формальными нормами закона, а своими корпоративными представлениями о нравственности. Подобные явления характерны для традиционного сознания и корпоративной социальной структуры.

Контроль над членом корпорации не являлся простым насилием над личностью. Корпоративность как категория сознания предполагала признание человеком права контролировать его со стороны корпорации, поскольку именно в этом контроле он усматривал важное условие своей жизнедеятельности. В приведённом выше случае с жалобой мещанина Иванова, отец воспринимал мещанское общество как необходимый и вполне законный инструмент воздействия на собственного сына190.

Государство в рассматриваемый период не было склонно поддерживать внутрикорпоративные нормы с помощью своего карательного аппарата. Поэтому очевидно, что общества обладали возможностью контролировать своих членов именно потому, что сами члены обществ признавали таковой контроль правомерным.

К обществу не причислялись автоматически все обладатели соответствующего сословного статуса. Допуск внутрь корпорации не был простым формальным актом. Он предусматривал согласие каждого нового члена следовать принятым в обществе нормам и правилам. При вступлении в общество речь не шла о приобретении формального сословного статуса перед лицом государства. Имели место неоднократные случаи, когда человек, будучи приписан к определённому сословию, не являлся членом соответствующего общества. Так в архивном фонде Тамбовской городской управы существуют утверждённые ей приговоры Тамбовского мещанского общества «о приёме мещан бывших под судом или следствием в мещанское общество или об отказе им в этом» 191. В ряды корпорации, таким образом, мог быть принят не каждый, а только тот, кто был готов к выполнению определённых правил и норм.

Таким образом, городские корпорации не являлись структурами, искусственно насаждаемыми сверху для обеспечения государственного контроля над социумом. Напротив, эти корпорации, в отличие от сословий, были, как мы полагаем, скорее самоорганизующимися и самоподдерживающимися – созданными в интересах своих членов и лишь отчасти формализованными государством (издание типовых уставов и пр.).

Значение и влияние корпорации находилось в тесной взаимосвязи с ощущением сопричастности её членов с нормами и интересами того или иного общества. Иначе говоря, предполагалось, что член общества не может совершать действий, идущих вразрез с интересами корпорации.

В 1873 г. в руках мещанского общества оказались завещанные мещанином Макеевым 900 рублей «на раздачу бедным жителям города Тамбова». Городская Дума предложила мещанам передать ей эти средства для употребления по назначению. Мещанское общество отвечало: «[Поскольку] духовное завещание было составлено в 1866 году, то есть в то время, когда существовала бывшая городская дума, которая и была сложена из купцов и мещан, следовательно, завещатель Макеев под выражением «бедным жителям города Тамбова» подразумевал единственно класс мещан, так как сам по состоянию принадлежал к сему классу»192. Не исключено, что мещанское общество всего лишь пыталось сохранить у себя деньги Макеева, но тот факт, что подобные аргументы оно сочло достаточными для обоснования своей позиции в споре с Думой, свидетельствует именно об особой роли ощущения сопричастности члена общества с деятельностью корпорации.

В.П. Рябушинский также отмечал в своих мемуарах особую роль чувства сопричастности московского купечества: «…Раньше был, по-видимому, такой обычай – при столетиях (фамильных заведений – С.Л.) купцам давали дворянство. На моей памяти купеческое самосознание очень повысилось – дворянства почти никто не домогался…»193.

Как мы полагаем, корпоративный контроль поддерживал у членов корпорации чувство сопричастности. В свою очередь, именно в чувстве сопричастности корпорация находила источник осуществления контроля.

Городские общества – с их замкнутостью, иерархической организацией и превалированием связей личного типа – не являлись неким исключением или архаизмом на общем социальном фоне прединдустриального города. Характерной чертой жизни провинциального города второй половины XIX в. и, в частности, Тамбова, была патриархальность быта горожан, их профессиональной деятельности и межличностных отношений. Это явление, характерное для традиционного общества194, не ограничивалось лишь средой городских корпораций (в которых протекала жизнь большей части городского населения), а распространялось гораздо шире.

Даже при выборах в органы местного самоуправления патриархальная среда межличностных контактов давала о себе знать. В.В. Крестовский в одном из своих очерков, посвященном выборам в тамбовское дворянское собрание в декабре 1884 г., приводит отрывок из речи ректора Тамбовской духовной семинарии архимандрита Христофора, обращённой к дворянам по поводу выборов в земства и органы городского самоуправления: «Равнодушное отношение к выборам, несмотря на недавнее их существование (земские и городские – С.Л.), почти совершенно дискредитировало их, подорвало к ним доверие в обществе. В наших выборах, как и в выборах других стран, действуют часто партии. Но в основании партий у нас лежат не различные принципы или точки зрения, и не различные общественные идеалы преследуются ими. В большинстве случаев, партии группируются у нас на основании личных симпатий и антипатий, личных интересов, иногда чисто материальных… Захватив права общественные, случайно или путём интриги, и чувствуя непрочность почвы под собою, они стараются, с одной стороны, устранить со своей дороги всё достойное, могущее представить опасную для них конкуренцию, с другой – воспитывают, под влиянием растленной и растлевающей житейской мудрости, целую серию подобных себе деятелей…»195.

Таким образом, проникновение патриархальности в такую сферу гражданского общества как самоуправление было очевидно для современников. В деятельности органов местного самоуправления личные неформализованные отношения могли оказывать решающее воздействие на принятие тех или иных решений.

Например, в 1860 г. «словесного донесения караульщика» Кондратия Гаврпилова оказалось достаточно, чтобы начать расследование о незаконной рубки деревьев в пригородном лесу196.

Чтобы организовать в 1861 г. временное размещение в доме одной из тамбовских купчих 1-й полицейской части было достаточно лишь «словесного приказания» городского головы, без каких бы то ни было письменных формальных распоряжений и делопроизводственных процедур197.

В 1872 году недавно учреждённая мещанская управа, обосновывая свои претензии на помещение в общественном доме, ссылалась на «словесное объяснение членов городской управы»198.

Приведённые факты наглядно свидетельствуют о приоритетности контактов личного типа в принятии тех или иных решений перед формализованными определённой делопроизводственной процедурой отношениями.

В этой связи особый интерес представляет заявление гласного городской думы Андрей Васильевич Державина «…о беспорядках, выявленных им в городском хозяйстве и Тамбовском ремесленном училище», с которым он выступил в 1880 году перед городской думой.

В заявлении говорилось: «Бывши 13 августа по хозяйственным надобностям на базаре, мне, как гласному Думы, довелось выслушать не один упрёк от граждан, – почему не смотрят за городским хозяйством»199. Далее Державин со слов встретившихся ему на базаре горожан перечисляет «выявленные» таким образом недостатки. Во второй части заявления гласный рассказывает о беспорядках в Тамбовском ремесленном училище, о которых он также узнал из разговоров, находясь в бане200. «Я в настоящее время, наслушавшись с разных сторон таких ужасающих рассказов об этом училище, – пишет Державин, – официально заявляю о немедленном закрытии оного не как даже бесполезного, а как положительно вредного, развращающего нравственность молодых людей»201.

Таким образом, мы видим, что для гласного обыкновенные разговоры на базаре или в бане могли являться вполне достаточным основанием для критики деятельности городской Управы и для закрытия Тамбовского ремесленного училища. Впрочем, сама городская Управа, пытаясь доказать несостоятельность обвинений А.В. Державина, заканчивала свой отчёт довольно ироничной фразой: «В заключении управа считает своей обязанностью поблагодарить Александра Васильевича за сделанное им заявление, так как теперь вполне выяснено, что все базарные толки о беспорядках в городском хозяйстве не могут быть иначе названы, как базарные сплетни»202.

Тем не менее, осуждаемые публично слухи и сплетни могли являться источниками информации как для простых обывателей203, так и для губернского начальства. В 1861 г. елатомский уездный земский пристав получил от губернатора послание, в котором говорилось: «До сведения моего дошло, что становой пристав Архангельский оскорбил какого-то помещика и семейство его, ворвавшись в дом в нетрезвом виде»204. Губернатор требовал начать расследование. Спустя несколько дней елатомский исправник отвечал: «…По отголоскам в уезде собранные мною сведения указали на случай… в доме помещика Дмитрия Алексеевича Траскина... »205. Далее пристав пересказывает трагико-комичную историю гибели собаки станового пристава в доме помещика. Именно этот случай в искажённом слухами виде и дошёл до губернатора. Всё это дело об оскорблении помещика Траскина служит ярким примером господства во всех сферах провинциальной жизни патриархальных межличностных отношений.

В приведённом выше случае информация передавалась посредством слухов и сплетен, которые являлись достаточным поводом действовать как для губернатора, требующего расследования, так и для уездного исправника, предоставляющего начальнику губернии «исчерпывающий» доклад о случившемся.

Об аналогичных явлениях свидетельствует П.П. Карцов в своих воспоминаниях о жизни в Тамбове, относящиеся к концу 1860-ых годов. Он рассказывает о некой Анне Ивановне Казаковой. «Ездила она не иначе как в карете и всегда шагом, чтобы удобнее было разглядывать проходящих… Стоило проходить кому-либо из знакомых, как карета останавливалась, знакомый подзывался к спущенному окну и, поцеловав протянутую руку, обязан был доложить: где был вчера, что слышал и кого видел. Через несколько шагов карета останавливалась у другой стороны улицы, к ней подзывалась дама или офицер, или монах с книжечкой. Подзывание считалось знаком благоволения, а проезд мимо – гневом. Раз кто-то спросил: – “Что это вы, Анна Ивановна, не изволили сегодня поговорить со мной”. “Да что тебя подзывать, когда ты ничего никогда не знаешь”»206.

Одним из наиболее рельефных проявлений патриархальности в среде городских слоёв является доминирование личных связей и личных контактов в социальной жизнедеятельности207. Во многом это определялось крестьянским происхождением русского купечества и мещанства. Преобладание социальной связи личного типа является важнейшим компонентом характеристики крестьянства.

Н.Н. Козлова пишет по этому поводу: «Жизнь крестьянина протекает главным образом в мире, где все друг друга знают, где отношения не анонимны. Именно поэтому связь, объединяющую людей, можно назвать короткой. Люди общаются с людьми, а не с абстрактными системами. Даже с институтами (учреждениями) они общаются не так уж часто»208.

Контакты людей индустриальной эпохи, напротив, характеризуются отчуждённостью. Люди взаимодействуют на основе приписанных им формальных социо-профессиональных ролей и функций. Отношения между членами гражданского общества опосредованы общими для всех законом, моралью, правилами поведения и юридически оформленной договорённостью. В этом смысле известная привычка русского купечества скреплять сделки лишь рукопожатием свидетельствует о значительной инерции традиционного мышления в среде нарождавшейся буржуазии.

В.П. Рябушинский вспоминает случай, кода один из артельщиков, опаздывая в банк, не пересчитал крупную сумму денег, принятую у Рябушинского. Хотя в семействе Рябушинских существовало строгое правило «никогда и ни от кого не брать денег без счёта», Владимир Павлович оправдывает артельщика: «Правило (должно существовать – С.Л.) для дела, а не дело для правила»209. Таким образом, личное доверие в финансовых делах играло достаточно большую роль.

Прибыв в 1868 году на военную службу в Тамбов, П.П. Карцов с критикой отнёсся к манере губернатора решать дела. «[Для него] не существовало других отношений, кроме официальной бумаги за номером. От подобных отношений страдало дело, потому что то, что можно было при личных объяснениях кончить в день, при переписке тянулось неделю. Сначала я пробовал объясняться лично, но всегда слышал: ”Потрудитесь, ваше превосходительство, написать об этом”»210.

В подавляющем большинстве дел из фондов Тамбовской городской думы и городской управы за 60 – 70-е годы XIX века, связанных с продажей или передачей в аренду городских мест, также нашло своё отражение доминирование социальных связей личного типа в менталитете городских сословий. В заявлениях желающих приобрести или взять в аренду то или иное городское место отчётливо проявляется специфика восприятия городского пространства – как пространства, в котором господствуют ориентиры, известные всем.

Земельные участки и дома обозначались не как объекты с определённым номером, а как принадлежащие какому-то конкретному лицу и находящиеся рядом с другими объектами, также, в свою очередь, имеющими своего владельца.

Один из типичных примеров господства такой «предметно-персонифицированной топографии» может служить обращение мещанина Евграфа Никитовича Максимова в 1860 году в городскую думу с просьбой передать ему во владение два участка земли под склад леса. Одно из этих мест по выражению Е.Н. Максимова находилось «на валу, против дома тамбовского мещанина Николая Емельяновича Лебедева», другое – «на берегу реки Студенца, против старого театра, начиная от горшечного ряда и до чугунного моста»211.

В качестве другого примера приведём один из многочисленных случаев перехода торгового места на базарной площади и находящейся на нём лавки от одного владельца к другому. В 1870 г. одно из таких мест, принадлежащее мещанке Екатерине Ивановне Блохиной, было передано другой владелице – Елене Павловне Кухта, так как за предыдущей владелицей числились большие оброчные недоимки. Находившаяся на торговом месте подвижная торговая лавка поступила в собственность управы и была передана в аренду мещанину А.С. Михееву.

Во всём этом деле большой интерес представляют разного рода прошения его участников, а именно то, каким образом в этих прошениях обозначается адрес торгового места. Так, Е. П. Кухта определяла адрес перешедшего к ней торгового места следующим образом: «находящееся на базарной площади напротив дома Золотухина»212. В другом прошении, на имя царя, та же Е. П. Кухта и Е.И. Блохина определяют адрес несколько иначе: «на базарной площади против дома Золотухина, под №1, отступая от лавки мещанина Холодова на 8 аршин»213.

И, наконец, мещанин А.С. Михеев называет полученную в своё распоряжение лавку не иначе как «бывшая в содержании у Блохиной»214.

В первом и во втором случае абстрактный адрес места в торговых рядах (место под №1) определяется при помощи конкретных (не абстрактных) ориентиров («дом Золотухина», «лавка мещанина Холодова»). В третьем же случае речь идёт о идентификации вещи (подвижной лавки) по имени прежнего владельца. Нередки были случаи, когда в прошении фигурировал как абстрактный, так и предметно-персонифицированный адрес. Другими словами, в процессе ориентации в городском пространстве большую роль играло знание конкретных людей, которым принадлежали те или иные объекты города, будь то лавка, жилой дом или трактирное заведение215.

О господстве такой «предметно-персонифицированной топографии» в сознании горожан 1860 – 1870-х гг. свидетельствуют и некоторые другие официальные документы органов городского самоуправления. Так, при назначении торгов на передачу в аренду того или иного участка городской земли и помещений, городская Дума распространяла напечатанные объявления, в которых обозначалось местоположение предлагаемых в аренду помещений и участков

В 1860 г. Дума оповещала о назначении торгов «… на отдачу места близ щепного ряда, возле мучных амбаров государственного крестьянина Томилина и купцов Григорьева и Аносова, рядом с последним»216. В том же году были назначены торги за место, «… находящееся на берегу речки Студенца, в городе Тамбове, между кузниц мещанина Оводова и крестьянина Лоскутова»217.

Предметно-персонифицированная ориентация в пространстве города характерна и для текстов журналов заседаний Тамбовской городской думы. В журнале заседания 28 марта 1872 г. дума отчитывалась о результатах обсуждения прошения мещанина Николая Ивановича Ларина, который «просит для разведения сада пустопорожнюю землю лежащую около Тамбовско-Козловской железной дороги, примыкающую к усадебным местам купцов Булгакова, Исаева и Меньшова»218. В 1874 году мещанин Иван Александрович Толмачёв просил думу разрешения занять место «в овражке, по правую сторону железной дороги, где существует через этот овражек мостик, от которого в расстояние 15 сажен и от дома мещанина Хрущёва в 50 саженях [расположено это место]»219.

Впрочем, следует отметить что, как правило, в своих постановлениях и отчётах дума пользовалась формулировками пространственных ориентиров, приведёнными непосредственно в прошениях горожан, желающих взять в аренду то или иное городское место. Однако подобные явления лишь указывают на то, что такой способ разметки территории являлся более удобным для жителей для ориентации в городском пространстве. И, например, при назначение торгов желающий таким образом легче определял, какое именно место будет отдаваться в аренду.

Таким образом, город воспринимался его жителями не как территория, разбитая на абстрактные сегменты, а как сложная система межличностных связей.

Доминирование связей личного типа проявлялись также в повседневной практике Тамбовской городской думы. В ноябре 1872 года в думу поступила жалоба от жительницы Тамбова Марьи Григорьевны Кочергиной, которая жаловалась на ветхость своего жилого дома и недостаточность средств содержать его. Дума постановила: «Относительно имущественного положения Кочергиной удостоверится через одного из гласных, живущих по соседству»220.

Вступление в ряды городских корпораций нового члена, а также деятельность в её рамках носили неформальный характер. Так, в 1879 г. братьям Гладилиным для того, чтобы открыть свой торговый дом, потребовалось помимо разрешения Думы распространить объявление о предполагаемом предприятии. Под текстом этого объявления собственноручно подписались купцы города, выразив тем самым своё согласие иметь дело с новым заведением221.

В другом случае такие же подписи купцы и мещане ставили под объявлениями о передаче дел, имущества, капиталов и долгов по наследству. Так, в том же году купец Егор Ефимович Заболотский объявил о передаче «торговли, товара, долгов и капиталов сыну В.Е. Заболоцкому с братьями». В этом же документе помещалось ещё одно объявление от имени сына, где он сообщал о том, что принимает всё, что ему передают, а также демонстрирует свою подпись, которая в дальнейшем будет помещаться подо всеми его обязательствами: «Тамбовский купец Василий Егорович Заболоцкий с братьями». Под объявлением помещены подписи купцов и мещан, которые расписываются в том, что объявление они получили и ознакомились222.

В этих примерах отчётливо проявилась сущность корпорации как совокупности людей, включённых в систему личных связей. Если сами общества в определённой мере были формализованы государством, то внутрикорпоративные отношения выстраивались на основе некоего комплекса этических и поведенческих норм, не закреплённых в каких-либо формальных постановлениях.

Выпуск Тамбовской городской думой объявления о назначении торгов на передачу в аренду «городских мест» также сопровождался ознакомительными подписями купцов и мещан города. Подобного рода документы в массовом порядке представлены в архивных фондах городской думы и управы223.

Подписи купцов и мещан также стояли под некоторыми постановлениями думы. Например, такого рода подписи в 1862 году стояли под постановлениями Тамбовской городской думы о передаче земельных участков для разведения садов дьякону Успенской церкви Семёну Ивановичу Глуховскому и мещанке Т. Канинской224.

Не исключено, что подобные объявления являлись частью формальной процедуры, но личные подписи купцов и мещан под ними свидетельствовали об особой роли личных контактов между членами общества. Каждое действие члена корпорации или органов местного самоуправления, имевшее значение для всего общества, требовало личного ознакомления с ним других членов и, если необходимо, одобрения с их стороны. Деятельность члена корпорации становилась, таким образом, прозрачной для всего общества.

Так, в 1871 году тамбовская дума постановила объявить «с подписками мещан, занимающихся торговлей табаком, что в присутствии городской управы назначены торги по продаже места… в табачном ряду»225. В 1872 и 1874 годах ознакомительные подписи были поставлены под составленными Тамбовской городской думой «проектами кондиций» лавки для мелочной торговли мещанина О. Павлова и питейного заведения мещанина С. Шешаева226.

Размышляя о патриархальности уклада жизни русского купца, В.П. Рябушинский отмечал: «Основатель фирмы, выйдя из народной толщи, сохранял до самой смерти тот уклад жизни, в котором он вырос, несмотря на то, что он уже являлся обладателем значительного состояния. Хозяин не чувствовал себя ни в бытовом отношении, ни духовно иным, чем рабочие его фабрики. Но очень гордился тем, что вокруг него «кормится много народа». В таком понимании своего положения бывший крепостной, а теперь первостатейный купец, совершенно не расходился со средой, из которой вышел»227.

Столь же тесными являлись взаимоотношения между купцами и разного рода их служащими: «Редко, редко кого-либо увольняли, разве только что за очень крупные проступки, воровство или уж очень бесшабашное пьянство. Отношение было патриархальное. Если кто-либо сам уходил без особых причин, то это было для хозяина “поношением”. В хороших домах с гордостью говорили: “От нас уходят, только когда помирают”»228.

На взгляд В.П. Рябушинского, кризис патриархальности, который он называет «духовным оскудением хозяйской аристократии», начинается лишь перед самой революцией и связан, прежде всего, с распространением «духа капитализма»229.

Б.Н. Миронов, исследуя проблему связи бюрократии с частным капиталом в послереформенной России, отмечает: «На административные должности в компании приглашались либо лица, находившиеся в близких отношениях с влиятельными чиновниками, либо отставные чиновники, сохранившие свои связи с аппаратом государственных учреждений. Нередки, стали случаи, когда чиновники в генеральских чинах переходили с государственной на частную службу…»230.

Личные контакты и связи определяли не только социально-экономические отношения в сфере производства и частного предпринимательства, но и распространялись на все сферы жизни купечества и мещанства. Так, например, моршанский купец Зелепупин, разыскиваемый по делу о секте скопцов на протяжении нескольких лет, скрывался от административной высылки благодаря налаженным контактам с чиновниками, которым он ежегодно выплачивал крупные суммы денег. Ему даже удавалось на протяжении нескольких лет, находясь в розыске, быть подрядчиком по доставке войскам, расположенным в губернии, дров и осветительных материалов231.

Большую роль в провинциальной жизни играли разного рода протекции и ходатайства отдельных лиц. Именно личная протекция купца А.М. Носова в 1884 г. способствовала избранию городской думой П.И. Гриднева попечителем богадельни с жалованием в 900 рублей232. В 1869 году П.П. Карцову, чтобы ускорить расположение военного лагеря своей дивизии под Тамбовом, «пришлось лично поклониться городскому голове – богатому, необразованному купчине – и ездить с поклоном к председателю земской управы»233. В 1874 г. личная протекция губернатора позволила купцу Дмитрию Похомовичу Данилову открыть питейный дом на базарной площади в обход Устава о питейных заведениях 1870 г234.

Таким образом, корпоративность и патриархальность как характерные черты традиционного мышления отчётливо обнаруживают себя в 60 – 70-х гг. XIX века в менталитете городского населения и, прежде всего, слоёв, занимающихся торгово-промышленной деятельностью. Кроме того, по нашим наблюдениям, эволюция образа мышления жителей Тамбова была вписана в общий контекст трансформации менталитета горожан пореформенной России.

Корпоративность выражалась, как мы полагаем, в широком распространении патриархального уклада жизни, в господстве личных связей в социо-профессиональной жизнедеятельности, в сохранении жёсткого корпоративного контроля над членами обществ, а также в ощущении групповой солидарности внутри замкнутых корпораций. Исследование корпоративности как принципа социальной организации и категории мышления, сближающей городской и сельский менталитеты, демонстрирует значительную инерцию традиционного мышления на фоне набирающей темпы модернизации общества. Эта инерция, на наш взгляд, поддерживалась двумя факторами, усиливающими друг друга: неразвитость гражданского сознания в среде горожан и «окрестьянивание» городов, а именно перенесение норм традиционного общинного образа жизни в города сельскими мигрантами. Несмотря на то, что в ходе «Великих реформ» начинается упадок городских корпораций, тем не менее, этот процесс в значительной мере тормозился под влиянием традиционного мышления. Во многом именно с устойчивостью общинности, корпоративности и патриархальности исследователи связывают слабость гражданского общества в России235.

§ 3. Отношение жителей Тамбова к собственности и обогащению в контексте столкновения буржуазной деловой этики и норм традиционного сознания.

Среди базовых категорий мышления, воздействующих на социально-экономическое развитие общества, исследователями принято выделять представления о собственности и богатстве (точнее, отношение к процессу обогащения). Анализ этих категорий позволяет ответить на вопросы, касающиеся особенностей генезиса российской буржуазии и её эволюции.

Занятие торгово-промышленной деятельностью объединяло не только купечество и мещанство, но и социо-профессиональную группу ремесленников и ту часть крестьянства, которая проживала в городе. Однако именно купечество и мещанство являлись своего рода непосредственным субстратом для формирования буржуазии.

Реформы 60-70-ых годов XIX века способствовали расширению рынков и усилению региональной специализации, которая сопровождала расширение сети коммуникаций (например, железных дорог). Объем внутренней торговли быстро возрастал. Важность периодических ярмарок и рынков в пореформенный период уменьшилась, и они уступили свои позиции постоянным формам торговли. Таким образом, коммерция и сфера обслуживания стали все более и более концентрироваться в городах236.

Вызванное «Великими реформами» ускорение темпов модернизации социальной структуры и экономического организма, выражалось, помимо прочего, в распространении буржуазного образа мышления, в том числе и в среде городских слоёв мещанства и купечества. Процесс обогащения был, как мы полагаем, одним из безусловных приоритетов горожан в рассматриваемый период.

Судя по документам органов городского самоуправления, тамбовские купцы и мещане воспринимали существовавшую внутри своих социальных групп, направленную на обогащение капиталистическую конкуренцию как объективное и необходимое условие осуществления своей торговой и производственной деятельности.

Органы городского самоуправления нередко использовали эту конкурентную борьбу для более выгодной передачи в аренду городских мест. Так, 7 мая 1870 г. тамбовский мещанин Егор Петрович Хрущёв просил городскую думу «об отводе ему места на базарной площади в толкучем ряду против питейного заведения Сергея Прянишникова». Е.П. Хрущёв согласился платить за это место 150 рублей в год. Управа рекомендовала городской думе обязать С. Прянишникова, который раньше платил за своё место 50 рублей, теперь платить такую же сумму. На торгах место, которое желал арендовать Е. П. Хрущёв купил Степан Алексеевич Шемаев, предложивший выплачивать 500 рублей оброка. В связи с этим управа рекомендовала думе соответственно повысить до 500 рублей плату с С Прянишникова237.

В 1861 году мещанин Михаил Иванович Добычин обратился в Тамбовскую городскую думу с просьбой перенести строительство бани на берегу Цны у моста в какое-либо другое место, поскольку на другом берегу реки у того же моста расположена его собственная баня. М.И. Добычин опасался, что если строительство бани не будет перенесено, то он «может понести значительный убыток»238.

В 1871 году группа тамбовских купцов и мещан, торгующих мясом, подала в тамбовскую городскую управу прошение ограничить торговлю мясом для «лиц, приезжающих из уезда»239.

В том же году в целях заботы о самых бедных представителях мещанства городская дума постановила: «Ввиду того, что бедный класс не может конкурировать с более состоятельным, которыми они всегда будут оттесняемы с лучших мест, решено отдать [некоторые торговые] места по жребию за одинаковую плату». Однако через несколько лет дума была вынуждена констатировать, что лучшие торговые места впоследствии так или иначе все равно сосредотачиваются в руках наиболее богатых торговцев240.

Дума в данном случае выступила в роли своего рода уровнителя, но не уравнителя собственности и доходов, а уравнителя шансов на обогащение. Принцип свободной конкуренции, в соответствии с которым бедные становятся беднее, а богатые богаче, явно не вписывался в традиционную систему ценностей. Тем не менее, нельзя отрицать, что приоритет обогащения и, следовательно, готовность к конкурентной борьбе были характерны для торгово-промышленных слоёв.

Нередко жители Тамбова, участвуя в общественной городской жизни, использовали органы городского самоуправления в чисто коммерческих целях.

В 1874 году титулярный советник Николай Акимович Пирлик, выражая свою «обеспокоенность» здоровьем горожан, в заявлении, направленном на рассмотрение городской думе, предлагал свою «безвозмездную» помощь в очищении некоторых районов города от залежей навоза, который, на взгляд Пирлика, и является источником всех эпидемических болезней в Тамбове. В конце заявления титулярный советник делает оговорку: «… Но только с тем, чтобы общество предоставило в полное его (Пирлика – С.Л.) распоряжение и пользование в продолжении двенадцати лет как сам навоз, так и землю которая будет от этого навоза очищена... И не возбранялось бы к устройству в сеё время существования какого-либо заведения в таком месте, где он признал бы удобным»241. Совершенно очевидно, что Пирлик собирался использовать высвободившуюся землю в течение двенадцати лет в коммерческих целях.

Даже запрещение губернатором музыки, пения и плясок в трактирных заведениях города Тамбова было использовано некоторыми владельцами этих заведений для борьбы с конкурентами. В 1875 г., обращаясь с просьбой вернуть запрещённые увеселения в свои питейные заведения, содержатели трактиров делали акцент на несправедливость запрещений и отмечали: «… А что касается до оскорбления музыкой, пением и плясками слуха и зрения посетителей трактиров, то об этом и говорить нечего: само собой разумеется, что никто из нас, в виду своей пользы, не допустит того, что было бы противно посетителям, от которых зависит наша польза – и значит вредно нам самим. Если запрещения в трактирных заведениях направлены к нравственной цели, то нельзя не видеть и в этом ошибки: большинство публики прежде находило развлечение от обыденных трудов в заведениях, слушая музыку и пение, где всё делалось открыто и под надзором полиции, а за лишением этого развлечения ищет удовольствия и развлечения в удалённых от надзора общества и полиции местах, как, например, «Эльдорадо» и других скрытых местах. К этому мы нужным считаем добавить, что мы, чтобы поддержать нашу торговлю, могли бы для привлечения большего числа посетителей… новизною, у нас введённую, завести в заведениях женскую прислугу, но считаем это действительно ненравственным, потому что за такой прислугою нельзя уследить не то что полиции, но и самим содержателям заведений, так как она должна быть в заведении во всякое время дня и ночи. А несовершеннолетняя [прислуга] служа публике, к чему будет привыкать и готовиться? Грустно даже допускать, что если у кого-либо из нас останутся сироты и попадут в такие прислуги; между тем певицы находятся в заведении определённое время и на известных местах, [они] были кроме нашего наблюдения постоянно в виду публики и полиции. При том же, если в числе их были несовершеннолетние, то они находились, кроме того, под надзором отцов или матерей… При этом нужным считаем прибавить, что если ходатайство наше уважено не будет, то покорнейше просим воспретить содержание девичьей прислуги в Тамбове в трактирных заведениях, где таковая имеется, в особенности молодой и несовершеннолетней, каковая имеется и в настоящее время у содержателя гостиницы Васильева»242.

Однако такая «забота о нравственности» имела очевидные экономические причины. Женская прислуга, безусловно, привлекала посетителей, что, соответственно, способствовало повышению доходов трактира.

Ещё несколькими годами ранее, в 1873 г., один из авторов приведённого послания в городскую думу, Н.Ф. Югов, пытаясь вернуть в своё заведение музыку, в прошении писал: «… Если же городская Управа не найдёт возможным разрешить музыку, то пусть позволит мне иметь прислугу из женского пола, так как таковая прислуга в настоящее время имеется в гостинице Васильева. В случае же неудовлетворения и этого, не разрешать и Васильеву иметь женскую прислугу»243. Содержатели трактиров, таким образом, требуют от властей обеспечить равные условия конкуренции.

Кроме представлений о капиталистической конкуренции, это дело указывает также на наличие в менталитете купечества и мещанства такой черты буржуазного сознания как представление об экономической выгоде. Однако следует отметить, что эти представления носили значительный отпечаток традиционного менталитета. Это видно, прежде всего, из стремления авторов прошения обосновать свою правоту при помощи апелляции не к нормам законодательства (это характерно для буржуазного общества), а к нравственным императивам, свойственным традиционному обществу.

Сама категория обогащения и категории, с ней связанные, были «отягощены» огромной массой традиционных стереотипов.

Особенности отношения к собственности и богатству в менталитете крестьянства и городских слоев, рекрутировавшихся из сельских мигрантов, обусловили низкие темпы развития капиталистических отношений в городе пореформенной России. Исследователи обращают внимание на принципиальное отличие российского и западноевропейского понимания исследуемых здесь категорий.

По мнению Р. Уортмана, собственность в Западной Европе изначально была привилегией социальной элиты. Революции XVII – XVIII веков распространили эту привилегию на все слои населения. Собственность, таким образом, стала основой для экономической независимости личности, а следовательно – политической свободы. «В России переход от собственности как атрибута привилегии к собственности как атрибуту свободы, – по его словам, – никогда так и не осуществился. Действительно, право собственности осталось чужеродным, иностранным элементом в российском историческом развитии и никогда не стало полностью легитимным»244.

Несмотря на некоторые проявления норм буржуазного сознания, городские сословия России и, в частности, Тамбова, тем не менее, обладали значительной инерцией традиционных представлений о процессе обогащения. Одним из факторов, оказавших решающее влияние на формирование в менталитете городских сословий представлений о собственности, явилась корпоративная форма организации социально-экономической жизнедеятельности.

Существование людей именно в рамках корпорации создавало наиболее благоприятные условия для развития у подавляющей массы населения традиций коллективизма и взаимопомощи, с одной стороны, и во многом определило неразвитость института частной собственности – с другой. Для человека, принадлежащего к какой-либо традиционной корпорации, владение собственностью было сопряжено с осуществлением целого ряда обязанностей по отношению к корпорации и её членам. Кроме того, корпорации (и особенно – крестьянская община) выдвигали определённые условия и создавали определённые правила пользования собственностью, что существенно ограничивало право её владельца свободно ею распоряжаться. В этой связи А. Н. Боханов отмечает, что «пережитки феодальной эпохи, проявившиеся не только в экономической и политической областях, но и сфере социально-психологических настроений русского общества, не могли не сказаться и на социальных процессах. Буржуа-дельцу, – продолжает исследователь, – являвшемуся истинным хозяином капиталистического общества в Западной Европе и в Северной Америке, в России, приходилось… завоёвывать своё право быть “первым среди остальных” в условиях архаичной сословно-бюрократической системы, где “большие деньги” не всегда давали “большую власть” и вызывали уважение»245.

Одним из источников пополнения городского населения, как было показано выше, являлись, прежде всего, представители аграрного общества, переселяющиеся из сельской местности в городскую среду. Это, как отмечалось, не могло не оставить заметный отпечаток традиционного мышления в менталитете российского мещанства и купечества. Горожане (купцы, мещане, ремесленники), занимаясь торгово-промышленной деятельностью, не являлись, по мнению многих исследователей, предпринимателями в строгом смысле этого слова.

Уже упоминалось, что одним из жизненных приоритетов представителей купечества и мещанства являлось обогащение. Однако принципиально важны также представления о способах использования полученных средств. В представлении европейского буржуа «деньги должны делать деньги». Вместе с тем, как и для крестьян, главной хозяйственной целью многих горожан было получение лишь необходимого пропитания, а вовсе не приумножение богатства. Торгово-промышленная деятельность для купцов, мещан и цеховых ремесленников не была «божественным предназначением», как для западного буржуа. Напротив, занятие торгово-промышленной деятельностью нередко отождествлялось с грехом.

В этой связи Р. Уортман пишет, что понятие «личных имущественных прав» испытывало недостаток «этического оправдания» в российской политической культуре, и несло на себе «клеймо позора» в течение всего рассматриваемого периода. Консерваторы видели в этих правах источник социальных разногласий и государственного разрушения. Либералы и социалисты не могли примирить частную собственность на землю с концепциями равенства или свободы. Слово «собственность» имело смысловой оттенок притеснения и эксплуатации, незаконной узурпации общего имущества под покровительством «произвольной и зверской политической власти»246. Собственность символизировала не свободу индивида, а ограничения, которые привязывают его к месту, унижают его, вынуждая заботиться лишь о мирском и тривиальном, и разрушают его духовную свободу.

В.А. Гиляровский, вспоминая об известном в Тамбове антрепренёре Г.И. Григорьеве, рассказывает следующий эпизод из его биографии: «Настоящая фамилия его была Аносов. Он был родом из воронежских купцов, но, еще будучи юношей, почувствовал “божественный ужас”: бросил прилавок, родительский дом и пошел впроголодь странствовать с бродячей труппой, пока через много лет не получил наследство после родителей»247.

В.П. Рябушинский в своих мемуарах указывает на существовавшую среди московского купечества градацию: «В Московской неписаной купеческой иерархии на вершине уважения стоял промышленник-фабрикант. Потом шёл купец-торговец, а внизу стоял человек, который отдавал деньги в рост, учитывал векселя, заставлял работать капитал. Его не очень уважали, как бы дёшевы его деньги не были и как бы приличен он сам не был. Процентщик!»248. Таким образом, даже в московской купеческой среде если не осуждалось, то, во всяком случае, не пользовалось уважением стремление приумножить свой капитал путём финансовых операций.

В своей повседневной жизни тамбовское купечество нередко копировало крестьянский образ жизни. П.П. Карцов, который при объезде полков нередко останавливался в домах богатых купцов, замечал по этому поводу: «Отведут, бывало, весь бельэтаж: с паркетом, зеркалами, вазами и мебелью, на которую, видимо, никогда никто не садился, кроме архиерея, губернатора, да приезжего для осмотров генерала… Меня всегда удивляла поразительная чистота, столь не присущая нашим бородатым уездным коммерсантам. Потом я узнал, что хозяева богатых домов сами обыкновенно живут в подвальном этаже, или во флигеле, где та же духота и нечистота, как в харчевне, а в чистую половину входят только в дни своих тезоименитств, да в храмовой праздник. Я как-то спросил одного из них, почему он не занимает верхнего помещения, а теснится в низу? “Это нам-с непривычно, – отвечал хозяин, – Придешь по грязищу домой, паркет попортишь, да и приткнуться отдохнуть неудобно-с; а внизу, где ни растянешься все ладно”»249.

Не последнюю роль в поддержке подобных представлений играло общественное мнение, выразителем которого была интеллигенция. Под интеллигенцией принято понимать социальную группу, состоявшую из людей, занимающихся творческим умственным трудом, работающих в сфере образования, здравоохранения, науки, литературы, искусства. Отмена крепостной зависимости, демократические преобразования во всех областях жизни, бурное экономическое развитие страны на рубеже веков диктовали необходимость повышения уровня культуры и образованности российского общества, расширяли сферу приложения сил работников интеллектуального труда. Это повлекло за собой численное увеличение этой социальной прослойки в городах.

Интеллигенция участвовала практически во всех областях общественной жизни Тамбова. В условиях провинциального города, где уровень культуры был в целом невысок, а ритм общественной жизни не отличался особым накалом и напряженностью, просветительская миссия интеллигенции приобретала немалую значимость. Именно в силу этих и других факторов интеллигенция являлась «рупором общественности».

Общественное мнение осуждало как ростовщическую деятельность, так и в целом стремление к обогащению250. Т. Федор отмечает, что «...средний класс в России был слабо развит и в целом рассматривался с подозрением автократией, равно как и другими классами. Предприниматели были выведены за рамки системы; они вызывали в российском обществе всеобщее отвращение, которое распространялось на все новые формы экономической деятельности»251. В своей работе, посвященной российским коллекционерам и меценатам, А. Н. Боханов делает вывод, что в целом меценатская деятельность отдельных купеческих родов разворачивалась во враждебном по отношению к купечеству обществе, которое воспринимало эту деятельность как проявление купеческого самодурства и тщеславия252.

Социалистическая ориентация российской «народнической» интеллигенции отражалась во враждебном отношении к собственности. Вплоть до начала XX века право собственности имело немного последовательных защитников в любом политическом лагере в России. Имущественные права общественное сознание связывало или с буржуазным Западом или с системой крепостничества.

По мнению исследователей, духовный мир и менталитет большинства представителей российской интеллигенции был в целом близок по некоторым параметрам к традиционному крестьянскому образу мышления. Об этом свидетельствует в частности художественная литература второй половины XIX века. А.А. Левандовская и А.А Левандовский отмечают в этой связи: «Художественная интеллигенция, естественно, уделявшая основное внимание в своём творчестве тем социальным слоям, которые представлялись ей определяющими для русской жизни, относила к таковым прежде всего себя, а также дворянство и “народ” (крестьянство). <…> Общий дух произведений о купечестве подчёркивает ярко выраженную антибуржуазность русской интеллигенции, её нежелание воспринимать дельцов, предпринимателей иначе как носителей зла»253.

Б.Н. Миронов отмечает: «…Несмотря на то, что образованное общество отличалось фрагментарностью, то есть значительной материальной дифференциацией, низким уровнем сплочённости и организованности, а его представители придерживались различных политических и идеологических ориентацией, можно предположить, что значительная, а возможно, и большая его часть… имели не только некоторые общие черты, а, скорее всего, общий антибуржуазный по существу менталитет»254.

На такое обстоятельство указывает, с одной стороны, отмечаемое исследователями существование в среде интеллигенции второй половины XIX века выходцев из сословия крестьян255. С другой стороны, значительная часть русской интеллектуальной элиты указанного периода находилась под определённым влиянием крестьянского мировоззрения и соответствующей системы ценностей.

Б.Г. Литвак склонен вообще отождествлять понятие «интеллигентность» с господством традиционных категорий сознания: «… Было бы ошибкой… полагать, что грамотность является основным мерилом уровня культуры. Конечно, приобщение к книжности невозможно без грамотности, но то содержание, которое мы вкладываем в понятие “интеллигентность”, куда шире, чем образованность. Именно поэтому нельзя отрицать, что культура общения, семейного быта, этических норм поведения и ряда других качеств, которыми был щедро наделён российский крестьянин, составлявший основную массу населения страны, составили тот фундамент, на котором зиждется фантастический расцвет культуры в пореформенное десятилетие»256.

Близость менталитета значительной части интеллигенции к крестьянскому образу мышления нашла своё отражение в таких явлениях как, например, народничество и народное просвещение. «Народничество русской интеллигенции означало, что она разделяла утопические представления русского народа о возможности построения справедливого общества по образцу сельской передельной общины – на основе всеобщего согласия, равенства, взаимной поддержки и коллективной собственности. Мечта о всеобщей свободе и переустройстве человечества являлась важным мотивом общественной деятельности многих революционеров»257. Народничество поддерживало тезис о самобытном историческом пути развития России, который избавит её от ужасов капитализма.

Идеалы просветительской деятельности также носили значительный отпечаток сознания аграрного общества. Н.И. Реморов в своих воспоминаниях рассказывает о дискуссии, возникшей между ним и одним деревенским учителем математики по вопросу о пользе знания, приобретенного крестьянским ребёнком в школе. Позиция Реморова заключалась в признании бесполезности для крестьянина знания, которое не может пригодиться ему в практической повседневной жизни258. В то время как математик считал необходимым сформировать у ребёнка целостное научное мировоззрение.

Таким образом, знание для Н.И. Реморова не являлось самоценностью, как для математика, оно было лишь средством извлечь определённую практическую пользу. Причём, приобретение знания рассматривалось как процесс чрезвычайно опасный для нравственности. Такой практицизм Н.И. Реморова был гораздо ближе к крестьянскому пониманию, чем идеалистические представления учителя математики.

С другой стороны, очевидно стремление определённой части российской интеллектуальной элиты второй половины XIX века копировать образ жизни и поведенческие стереотипы привилегированных слоёв общества.

Таким образом, близость духовного мира российской интеллигенции и крестьянского мировоззрения, с одной стороны, и стремление представителей интеллектуальной элиты копировать поведенческие стереотипы дворянства – с другой – свидетельствуют об одном и том же явлении: многие представители общественности являлись носителями норм, прежде всего, традиционного менталитета.

В своём исследовании Б.Н. Миронов приводит данные контент-анализа одного из самых популярных в среде интеллигенции журнала «Нива». В общей массе напечатанного за 1870 – 1899 гг. биографического материала заметки о предпринимателях занимали всего лишь 1,4%. При этом в большинстве биографических очерков преобладал взгляд на предпринимателя, как на «личность с подозрительной репутацией». Его деятельность осуждалась за то, что личное обогащение, которое предприниматели ставили на первое место, не отвечало высоким моральным принципам. В основе же встречающихся на страницах журнала «Нива» позитивных оценок лиц, занимающихся торгово-промышленной деятельностью, находилась не столько сама предпринимательская деятельность, сколько её направленность. Так, особым признанием со стороны общества пользовался вклад владельцев крупных предприятий в развитие отечественной промышленности (патриотическая направленность) или же, например, служение великим идеалам науки, искусства и просвещения (меценатство и благотворительность).

Другими словами, позитивная оценка героя того или иного очерка была тесно сопряжена с приоритетом общественных интересов над личным благополучием, духовных потребностей над материальными259.

Р. Уортман по этому поводу выдвигает следующую любопытную гипотезу. В России изначально земельная собственность жаловалась государством в обмен на службу. В русском менталитете эта норма закрепилась и стала общим представлением о сущности имущественных прав. Отсюда и стремление оправдывать частную собственность исключительно лишь служением общественному благу260.

Очевидно, что американский исследователь не учитывает такого важного фактора формирования представлений о собственности, как религиозность, а точнее – народная трактовка православных норм.

Так, Б.Н. Миронов пишет: «В 1870 – 1890 годах наибольшей похвалы авторов («Нивы» – С.Л.) заслуживали герои, близкие образу христианского аскета-подвижника, которые не стремились к богатству, а в случае если им располагали, добровольно отказывались от него в пользу страждущих или на удовлетворение общественных потребностей. Безусловно, положительные герои были чужды индивидуализма, который чаще всего ассоциировался с эгоизмом, неприемлемым этически. Если они действовали в одиночку, то их усилия направлялись на моральное самоусовершенствование и развитие творческих способностей с целью использовать их для общественного блага»261.

Помимо альтруизма, в качестве необходимых черт истинно положительного героя выдвигались скромность, отвращение к саморекламе, равнодушие к богатству, отсутствие в мотивах поведения каких-либо меркантильных интересов. Стремление к богатству как жизненная цель отвергалось, так как богатство связывалось с нечистоплотностью, аморальными поступками, с потерей доброго имени. Всё это свидетельствует о непопулярности среди читателей журнала (прежде всего, широких слоёв российской интеллигенции) таких категорий буржуазного сознания как богатство, слава, власть, влияние, личный успех, индивидуализм.

Литература и журналистика второй половины XIX века также указывают на отрицательное отношение значительной части интеллигенции к буржуазной морали и ценностям буржуазии в целом. Наиболее ярким примером здесь могут служить драматические произведения Н.А. Островского и литературно-критическая публицистика Н.А. Добролюбова. Здесь буржуазная среда олицетворяла собой «тёмное царство» произвола, самодурства, низости и т.п.

О подобной антибуржуазности, презрительном отношении к купечеству и мещанству значительной части русской интеллигенции, являющейся выразительницей общественного мнения и приобретавшей во второй половине XIX века всё большую общественную роль, свидетельствуют и современники262.

К началу ХХ века исследователи отмечают некоторое изменение отношения со стороны общественности к торгово-промышленной деятельности российского купечества и мещанства. Но и в этот период положительная роль богатства признавалась лишь «при наличие у его хозяина высоких идей высокого порядка и желания использовать его (богатство – С.Л.) на благо человечества, для благотворительности, поддержки науки, искусства и просвещения…»263. Новые идеалы, таким образом, не вытесняли традиционные, а сосуществовали с ними и лишь отчасти их корректировали.

Антибуржуазность общественного мнения дополнялась неразвитостью буржуазных ценностей в среде самого купечества. Если первое поколение разбогатевших купцов было схоже по образу мыслей и жизни со средой из которой они вышли (крестьянство, мещанство), то для их потомков было характерно стремление копировать дворянский стиль жизни, который требовал больших материальных затрат264. «Идеалом… купца, – пишет Б.Н, Миронов, – становилось не преумножение капитала и развитие производства, а комфортабельная, шикарная, тщеславная жизнь, наподобие той, какую вели богатые дворяне. Однако такая жизнь вскоре приводила к разорению»265.

Дворянский, равно как и крестьянский, менталитет рассматривается исследователями как традиционный. В контексте изучаемой проблемы важно то, что, независимо от того, подражал ли купец дворянству или хранил крестьянские традиции, он по своему образу мышления принадлежал к социальным группам доиндустриального общества. Новая – буржуазная – идентичность формировалась у русского купечества медленно.

Таким образом, социальный престиж обеспечивали огромные непроизводственные растраты: или на меценатство, или на «разгульную жизнь». Сама экономическая деятельность нарождавшейся буржуазии не воспринималась обществом как самоценная.

Русский купец вполне соответствовал образу Парфёна Рогожина – героя романа Ф. М. Достоевского «Идиот». Являясь представителем богатой купеческой семьи Петербурга, Рогожин ссорится с отцом из-за потраченных на украшения для возлюбленной десяти тысяч рублей, которые отец передал сыну для возвращения долга. После смерти отца Рогожин, получив в наследство большое состояние, «пускается в загул». В сцене, когда Настасья Филипповна кидает в огонь сто тысяч рублей, Рогожин в восхищении восклицает: «Вот это так королева!… Вот это так по-нашему!… Ну, кто из вас, мазурики, такую штуку сделает, а?»266.

Неразвитость предпринимательской этики проявлялась также в отношении купечества к бедности. В.П. Рябушинский, сравнивая западноевропейского буржуа-кальвиниста и русского православного купца, неоднократно отмечал то различие, которое лежит между ними в их отношении к бедности. Для русского купца бедность никогда не являлась свидетельством отсутствия божественного покровительства человеку, как для кальвиниста. Напротив: «…Не нужно думать, что благословение Бога только в богатстве: когда в богатстве, а когда – и в бедности. Многих из нас когда-то Господь благословил богатством, а сейчас бедностью или даже нищетою. Это благословение, думается, ещё выше»267.

Такой взгляд на бедность в немалой степени также формировался общественным мнением, которое всегда противопоставляло негативный образ богатого купца вечно страдающему бедному человеку. В период подготовки и реализации городской реформы 1870 г. в среде образованной интеллигенции была распространена отрицательная оценка имущественного ценза, в соответствии с которым проходили выборы в органы местного самоуправления. Комиссия, разрабатывающая проект реформы, исходила из следующего принципа: степень участия каждого из отдельных лиц в городском самоуправлении должна строго соответствовать количеству уплачиваемых им в городскую кассу налогов и сборов.

Выступая с критикой такого подхода, один из современников писал: «…Для бедного человека рубль может быть важнее, нежели для миллионера сто рублей, и что, поэтому, платящий рубль может интересоваться общественным делом гораздо более платящего сто рублей; не говоря о том, что платящий рубль может иметь гораздо более и смысла и знания для распоряжения общественными благами, чем платящий сто рублей; мы заметим, что последний, платя более, гораздо более и пользуется удобствами, комфортом городской жизни, нежели человек бедный, так как большая часть городских сумм тратится на благоустройство густо населенных частей города, где помещаются люди достаточных классов. На этом основании предоставлять ему (платящему сто рублей – С.Л.) большее влияние на распоряжение городскими средствами вовсе несправедливо и может иметь то вредное последствие, что городские средства будут тратиться исключительно в интересах достаточных классов, а нужды бедных будут совершенно забыты»268.

Таким образом, протестантская хозяйственно-экономическая этика была не понятна обществу в целом и во многом чужда российскому купечеству269. Если элементы капиталистического образа мышления и появлялись к концу XIX – началу XX вв., то воспринимались они купечеством порой с трудом. В.П. Рябушинский пишет на этот счёт: «…Правнук родоначальника, за отцом не идет… Рассуждает он так: “Я реалист, а не мечтатель, как бедный отец; да, чего греха таить, и покойный дед был со странностями. Штрафами, неумолимым увольнением неспособных рабочих — он добился того, что наш товар стал почти беспорочным, выше всех по качеству. Это было очень разумно, совсем по-европейски, а он, чудак, часами у себя в молельной поклоны бил, каялся, плакал, у Бога прощения за свою строгость просил; деньги нищим (тем же прогнанным пьяницам) раздавал; ясли, санатории для рабочих строил. Непонятно! Чего там заниматься метафизикой: почему я богат, для чего я богат? Богат, и дело с концом; мое счастье. Теперь нужно только наиболее рационально использовать деньги всецело и исключительно для себя. Конечно, есть недовольные, бедные, социалисты, анархисты; но буржуазный строй прочен; мне самому и защищаться не нужно, на то есть полиция и войска”»270.

Аскетизм и бережливость западноевропейского буржуа не были свойственны русскому купцу, мещанину или ремесленнику. Буржуа индустриальной эпохи видел главное предназначение богатства в том, чтобы оно было инструментом приумножения себя самого. Деньги должны быть пущены в оборот. В этом западный буржуа-кальвинист видел свой долг перед богом и людьми. Какое-либо иное использование богатства воспринималось почти как грех. Для русского купца богатство не являлось ценностью, связанной с божественным благословением, каковой оно было для европейца.

Именно с этим связаны, помимо прочего, частые случаи быстрого обнищания купцов и мещан. Отсутствовала «длительная преемственность в семейном капитале… Первое поколение создавало значительный капитал, второе поколение его в основном проматывало, а третье поколение, как правило, окончательно разорялось и опускалось в мещанство»271. В.П. Рябушинский отмечал, что большинство купеческих родов существовало не более 50 – 70 лет; они не доживали даже до своего столетия272. В.П. Рябушинский видел причину подобного явления в так называемом «духовном оскудении русского хозяина», которое усиливалось с каждым новым поколением: «Люди двух предшествовавших поколений учились на медные гроши, но много читали и думали, особенно сын. Внук кончает университет, говорит на трех иностранных языках, изъездил весь мир, умен и талантлив, но душа у него раздвоена. Старый идеал «благочестивого богача» кажется ему наивным; быть богачом неблагочестивым, сухим, жестким, как учит Запад,— душа не принимает»273.

Как правило, разорение наступало в результате ослабления с каждым новым поколением предпринимательской активности, а также огромных непроизводственных расходов, прежде всего на благотворительность. Купец или мещанин предпочитал завещать значительную сумму на строительство церквей и раздачу бедным, добиваясь тем самым спасения своей души, чем передать эти капиталы по наследству или (в случае отсутствия наследников) вложить их в производство.

Так, по завещанию тамбовского мещанина Фёдора Федосеевича Дроздова часть его капитала должна была быть положена в банк. Проценты с этих денег предназначены были обеспечить существование оставшихся после его смерти жены и дочери. По условию завещания в случае смерти жены и дочери деньги поступали в распоряжение тамбовской городской богадельни. Однако после смерти Ф. Ф. Дроздова жена покойного положила деньги на своё имя с условием, что в случае её смерти они достанутся дочери. Мещанин Иван Дмитриевич Матасов выступил защитником интересов богадельни (сама богадельня от участия в конфликте устранилась) и потребовал от управы принять меры против жены покойного. Управа, внимательно изучив текст завещания, в конечном итоге, приняла сторону жены покойного274.

Согласно духовному завещанию одного из крупнейших купцов Тамбова М.С. Ашуркова весь денежный капитал и земли в Борисоглебском уезде Тамбовской губернии передавались в распоряжение Тамбовской городской Думы на благотворительные цели.

Ещё более показательным является духовное завещание мещанина Павла Алексеевича Макеева. Своё состояние он распределил следующим образом: 1000 рублей серебром – на погребение и организацию поминок; 700 рублей серебром – на вечное поминание души в монастырь святого великомученика Пантелеймона на Афонской горе; 100 рублей серебром – в Тамбовский Вознесенский девичий монастырь за ежедневное чтение псалтыря; 300 рублей серебром – на строящуюся церковь святителя чудотворца Николая на Сенной базарной площади; 300 рублей серебром – на строительство церкви покрова пресвятой Богородицы. И, наконец, 4605 рублей были завещаны родным в качестве наследства. Таким образом, на благотворительные цели и организацию своих похорон мещанином было решено затратить более 23% своего наличного капитала275.

Благотворительная деятельность, которая имела достаточно широкое распространение в среде городского населения, являлась одним из факторов, препятствующим формированию буржуазного сознания у российского купечества и мещанства, и, вместе с тем, мало способствовала благоприятному социально-экономическому развитию города. Денежные средства, потраченные на благотворительность, а не вложенные в какое-либо производство или коммерческое предприятие, не превращались в капитал.

Для широкомасштабного развития благотворительности имелись весьма благоприятные объективные условия, а именно поддержка как со стороны государства, так и со стороны общества. Правительство достаточно терпимо, а порой, и покровительственно относилось к разного рода благотворительным организациям и проводимым этими организациями мероприятиям, поскольку очень часто эти мероприятия избавляли государство от некоторых забот в социальной сфере. Царская администрация видела в благотворительной деятельности возможность снизить государственные расходы в таких сферах, как, например, помощь нуждающимся и бедным. «Превознося благотворительные общества за моральную добродетель и приносимую ими общественную пользу, правительство в то же время стремилось к тому, чтобы деятельность этих обществ не выходила за пределы официально установленных границ»276.

Известны факты, когда за благотворительную деятельность представителей купеческого сословия представляли к наградам. Так, например, тамбовский купец первой гильдии М. С. Ашурков в 1883 году был награжден орденом св. Станислава III степени и грамотой за подаренный г. Тамбову крупный участок земли в Саратовской губернии, доходы от которого поступали в распоряжение попечительского совета тамбовской богадельни. В 1860 – 1870-е Андрей Михайлович Носов вошел в Комитет по устройству города Тамбова, делал вклады и организовывал сбор пожертвований на благоустройство набережной Цны, разбитие скверов и цветников. За эти и многие другие благотворительные акты Носов был награжден орденами св. Анны III степени и св. Станислава III степени277.

Вместе с тем, возрастал интерес общества к проблемам благотворительности. Среди видных представителей общественности шли активные дискуссии по этому поводу. Так, например, одна из подобных дискуссий возникла по вопросу о раздаче милостыни. Н.Г. Чернышевский, П.И. Ткачев и другие радикалы, осуждавшие подаяние, считали, что для устранения бедности необходимы коренные социально-политические перемены, а не создание благотворительных обществ. В то же время, Н.Н. Страхов и Ф.М. Достоевский, отталкиваясь от проблемы раздачи милостыни, развивали идеи о природе добра, о русском характере278.

По данным исследователей, только за период 1855 – 1881 гг. по проблемам бедности и благотворительности было опубликовано около 4 тыс. книг и статей. «Столичные и провинциальные газеты и журналы печатали ежегодные отчеты благотворительных обществ и заведений, дискуссионные заметки по истории благотворительности, сообщения о новых видах помощи нуждающимся. Впервые на страницах российской прессы появились статьи, в которых довольно глубоко освещались проблемы бедности, нищенства, трущоб, безработицы и преступности малолетних. После долгого перерыва начали выходить журналы, специально посвященные благотворительной тематике»279.

Участие в благотворительных делах считалось для имущих престижным, поскольку получало всестороннее одобрение общественного мнения. Образованная часть общества – настроенная антибуржуазно интеллигенция – соглашалась принять ценность личного успеха лишь в том случае, если этот успех способствовал общему благу280. В глазах общества человек, занимавшийся благотворительной деятельностью, пользовался уважением. Так, например, крупные денежные пожертвования на строительство церквей и другие религиозные цели ассоциировались с благочестивым и даже законопослушным образом жизни и позволяли пробрести соответствующую репутацию281.

Наиболее богатые представители тамбовского купечества жертвовали огромные суммы на строительство храмов и другие религиозные нужды. Купец первой гильдии М. С. Ашурков ещё в 1850-е гг. внёс значительную сумму на возведение и обустройство Христорождественского собора. На средства семьи Ашурковых в Тамбове была выстроена в 1887 году Введенская церковь с церковно-приходской школой и большой церковной библиотекой.

Иван Степанович Толмачев завещал крупные денежные суммы на завершение строительства церкви Иоанна Златоуста в селе Бибиково Кирсановского уезда и на украшение Троицкой церкви города Тамбова. Его сын Александр Иванович Толмачёв (20 ноября 1837 – после 1917 года) продолжил благотворительную деятельность отца. На свои средства он построил здания для 2-х начальных училищ, которым было присвоено имя Толмачевских, делал крупные пожертвования на церкви и богадельни.

Большие денежные пожертвования на строительство храмов и их поддержку делались также В.М. Аносовым. Купец первой гильдии Василий Михайлович Аносов (Около 1830 – 1905 годы) внёс большую сумму на строительство на базарной площади Христорождественнского собора, который возводился на пожертвования горожан, обустройство домовой Антониевской церкви в Вознесенском женском монастыре (1884), а также на содержание неимущих воспитанников духовной семинарии, постройку отопления Спасо-Преображенского кафедрального собора. В 1905 году, перед смертью В.М. Аносов подарил Вознесенскому монастырю 288 дес. земли в Кирсановском уезде. Аносов также являлся одним из инициаторов создания Ночлежного Дома.

Благотворительная деятельность нередко выступала важным фактором социальной мобильности. Благотворительность и меценатство облегчали социальное продвижение для тех, кто не принадлежал к привилегированному дворянскому сословию. Именно благотворительная деятельность во многих случаях открывала дорогу не только к почётному гражданству, но и к дворянству282. Так, наиболее известные представители тамбовского купечества второй половины XIX века, занимавшиеся благотворительностью (А. М. Носов, М. С. Ашурков, А.И. Толмачёв, В.М. Аносов и др.), в разные годы были удостоены звания почётного гражданина.

Большáя часть тамбовского купечества жертвовала крупные денежные средства различным религиозным сектам. В.Д. Новицкий в своих воспоминаниях о плотицынском деле скопцов в Моршанском уезде упоминал о купце Плотицыне, обладавшем громадными денежными капиталами, «которые дали возможность развиться и укрепиться секте скопцов… К Платицыну, – пишет В. Д. Новицкий, – сносились капиталы скопцами, веровавшими в него, и этими капиталами Плотицын распоряжался как своими деньгами»283.

Кроме перечисленных объективных факторов, обусловивших широкое распространение благотворительной деятельности в различных слоях российского общества XIX века и, в частности, в среде купечества и мещанства, существовали также некоторые психологические предпосылки, связанные со спецификой менталитета городского населения в указанный период. В отличие от западноевропейского предпринимателя русский купец испытывал комплекс вины за своё богатство. Не последнюю роль здесь играло религиозное чувство, которое являлось препятствием для того, чтобы собственность и предпринимательская активность были столь же уважаемы в России, как и на Западе284.

В своих воспоминаниях В.П. Рябушинский приводит фразу, которую всегда повторял его брат П.П. Рябушинский: «Богатство обязывает». «Конечно, – поясняет Владимир Павлович, – громадное большинство людей, которые жили по этому обязательству, в формулы свои ощущения не укладывали, но знали и нутром чувствовали, что не о хлебе одном жив будет человек»285.

В Тамбове на средства таких известных представителей купечества как Андрей Михайлович Носов (1814-1899г.г.), Михаил Степанович Ашурков (ок. 1820 – 1889 г.г.) и др. была учреждена в 1869 году Тамбовская городская богадельня, для которой были построены четыре каменных корпуса, Лазаревская домовая церковь, а позже открыты приюты для больных и детей286.

По инициативе А.М. Носова и на его средства в Тамбове были открыты ночлежный дом и бесплатная лечебница. М.С. Ашурков подарил Тамбову крупный участок земли в Саратовской губернии для того, чтобы доходы от него поступали в распоряжение попечительного совета богадельни. Также вместе со своим братом В.С. Ашурковым М.С. Ашурков стал инициатором создания ночлежного дома, приобретя на свои средства большую усадьбу в городе и выстроив 2-этажный кирпичный дом. Согласно его завещанию весь денежный капитал и земли в Борисоглебском уезде передавались в распоряжение Тамбовской городской Думы на благотворительные цели. М.С. Ашурков также вложил крупные средства в строительство и содержание монастырей.

По духовным завещаниям жертвовались достаточно крупные суммы на содержание тамбовской богадельни и раздачу бедным (достаточно вспомнить указанные выше завещания мещан П. Маеева и Ф. Ф. Дроздова). Со значительными денежными пожертвованиями в пользу бедных в сознании российского предпринимателя связывались спасение души и высший моральный долг.

Следует отметить, что благотворительная деятельность не носила лишь частный характер. Имеющиеся в городской социальной структуре корпорации (купеческие, мещанские и ремесленные общества) также активно занимались благотворительностью. Более того, во второй половине XIX века, когда социально-экономическое влияние корпораций неуклонно снижалось, благотворительность становилась чуть ли не основной функцией ремесленных, мещанских и купеческих обществ. В разных городах общества имели в своём распоряжении Сиротский суд, занимавшийся опекунскими и сиротскими делами, собственные богадельни для престарелых и воспитательные дома для сирот, специальные фонды для поддержки нуждающихся членов своих корпораций, а также для пожертвований на строительство храмов и т.д. Впрочем, объём этой благотворительности снижался прямо пропорционально снижению влияния корпораций на социально-экономическую жизнь города287. Кроме того, как уже отмечалось, благотворительность мещанского и ремесленного обществ можно интерпретировать как корпоративную взаимопомощь.

Во второй половине XIX века в Тамбовской губернии стали появляться общественные благотворительные организации. Главной специфической чертой этих организаций было участие в благотворительной деятельности представителей разных сословий и социо-профессиональных групп. «По представительности членского совета благотворительные общества занимали одно из первых мест среди общественных объединений города. К тому же эта была самая многочисленная группа общественных организаций, составляющая треть всего числа тамбовских общественных объединений»288. В целом по России, по данным исследователей, 20 – 30 % всех благотворительных организаций, открывавшихся в течение каждых 5 лет за период 1856 – 1875 гг., носили исключительно православный характер и оказывали помощь только людям православного вероисповедания289.

Как мы полагаем, огромные непроизводственные расходы купечества и мещанства (будь то благотворительность или приобретение предметов роскоши) свидетельствовали о неразвитости буржуазного сознания городских слоёв, занимающихся торгово-промышленной деятельностью.

Таким образом, несмотря на наличие у рассматриваемых социальных групп установки на коммерческий успех, в целом их отношение к собственности и процессу обогащения можно назвать традиционным.

Для тамбовского купечества и мещанства, по нашим наблюдениям, были характерны те же представления о богатстве, что и для типичного российского предпринимателя. Богатство воспринималось не как божественное благословение, а как грех, который необходимо искупить. Напротив, божественная милость нередко отождествлялась даже самими купцами и мещанами с бедностью. Отсюда – огромные непроизводственные расходы на благотворительность290.

Богатство в сознании его обладателей, на наш взгляд, ещё не приобрело окончательно статус капитала, который надо использовать для расширения производства и торговли; зачастую богатство виделось, как сокровище, которое можно случайно приобрести и легко утратить. Процесс обогащения не был в глазах общественного мнения (а иногда и самого предпринимателя) социально-полезным призванием человека. Буржуазная предпринимательская этика медленно распространялась среди купечества и мещанства. Как мы полагаем, тенденция к кристаллизации собственно буржуазной идентичности купечества была выражена слабо в 1860 – 1870-ые гг. купечество было близко по самосознанию к социальным группам традиционного общества. Купец или не отрывался от традиционных корней или пытался подражать дворянству.

Подобное положение вещей обуславливалось множеством факторов, среди которых можно особо выделить крестьянское происхождение значительной части русской буржуазии и антибуржуазное общественное мнение, формируемое, прежде всего, интеллигенцией.

Инерция традиционного менталитета в представлениях о собственности и обогащении средних городских слоёв приводила к тому, что нормы буржуазно-предпринимательской этики в рассматриваемый период так и не превратились в развитую систему ценностей. Поэтому купцы, передавая от одного поколения к другому богатства, не передавали вместе с этим богатством буржуазный дух.


Глава вторая

Отражение эволюции правовых категорий мышления городского населения в деятельности городского самоуправления и общественных организаций

§1. Деятельность органов городского самоуправления и общественных организаций Тамбова 60 – 70-ых годов XIX века в контексте модернизации сознания городского населения

Одним из наиболее важных следствий «Великих реформ», отмечаемых исследователями, стала наметившаяся тенденция общества к внесословной самоорганизации, эволюция от централизации к децентрализации, от государства «механического типа» (бюрократического) к государству «органическому» (самоуправляющемуся)291. Помимо прочего, это предполагало движение пореформенной России по эволюционному пути развития, освобождённому от перспективы острых социальных конфликтов.

Общественная самоорганизация – один из аспектов процесса становления гражданского общества. Она выразилась, прежде всего, в развитии институтов местного самоуправления, с одной стороны, и в широкомасштабном распространении общественных организаций – добровольных, самоорганизующихся и самоуправляющихся, формализованных объединений, занимавшихся решением проблем повседневной жизни граждан292 – с другой. «Они (органы местного самоуправления и общественные организации – С.Л.) на деле ограничивали власть бюрократии не только правотворчески, поскольку многие функции управления перешли к ним, но и самим фактом своего бытия, воплощаясь в “практический либерализм”, образуя – пусть непрочную, но жизнедеятельную – структуру формирующегося правового государства»293.

Применительно к России под элементами гражданского общества исследователи обычно имеют в виду те общественные организации и социально-политические институты, которые образовывали обособленную самостоятельную общественную силу, в той или иной степени оппозиционную официальной власти, но в то же время легитимную, то есть признаваемую государством и всем обществом; и которые оказывали влияние на официальную власть разными способами, но главным образом посредством общественного мнения294.

В этой связи представляет научный интерес исследование не только непосредственно самого процесса формирования институтов местного самоуправления и общественных организаций в контексте становления гражданского общества в России в пореформенный период, но и восприятие и оценка населением деятельности этих институтов. Это связано с тем, что процессы децентрализации и самоорганизации обусловили трансформацию не только политической, социально-экономической и культурной сфер жизни общества, но и изменение господствующих в этом обществе ментальностей. На последнее обстоятельство указывает, помимо прочего, анализ материалов личного характера (мемуары, дневники, эпистолярный жанр и т.д.), который свидетельствует, что уже в 60 – 70-ые годы XIX века (то есть непосредственно во время проведения реформ) самостоятельность и независимость становились ценностями нового модернизированного сознания295.

Задачей данного параграфа, таким образом, является выяснение уровня правовой культуры городского общества. Причём, мы попытаемся рассмотреть проявления политической культуры и социальной активности в повседневной жизнедеятельности людей, а не в их отношениях к царю, отечеству, животрепещущим проблемам современности и т. п. Такой подход, как мы полагаем, позволяет сосредоточить внимание не на интеллектуальных исканиях немногих передовых людей своего времени, а на типичных и широко распространенных представлениях о власти и о деятельности, приносящей пользу городскому обществу. Политическая культура и общественное сознание выражались не только и не столько в интеллектуальных дискуссиях, сколько в будничном, конкретно-практическом взаимодействии горожан с органами самоуправления, с местной администрацией, с разного рода общественными организациями.

Предоставление обществу широких полномочий в области местного самоуправления произошло в результате городской реформы 1870 года. Тем самым власть признавала необходимость поддержать общественные институты, чтобы удовлетворять растущие запросы населения.

Губернатор мог вмешиваться в деятельность городских управ в случае неисполнения сборов по основным повинностям и с согласия губернского по городским делам присутствия – органа контроля и разрешения конфликтов. Первое заседание тамбовской городской думы состоялось 19 января 1871 г. под председательством первого головы – коллежского советника А.Н.Чичерина.

Городовое положение 1870 г. явилось шагом вперед по сравнению с дореформенным порядком организации городского управления. В соответствии с потребностями экономического развития городов на смену сословному управлению пришло представительство, основанное на имущественном цензе. Структура городского управления была приведена в большее соответствие с нормами буржуазного права. Городские думы в пределах отведенной им сферы полномочий были наделены определённой самостоятельностью и независимостью от администрации.

Введение общественного самоуправления также соответствовало изменениям, протекавшим в 60 – 70-ые годы XIX века – в период становления независимого общественного мнения, гражданского сознания и стремления к самостоятельной общественной деятельности, на что указывает, в частности, постоянное увеличение числа и разнообразие общественных организаций в это время. Э. Кимбэл отмечает в связи с этим, что «гражданское общество… формировалось вместе с развитием сети разнообразных добровольных объединений. Иными словами, абстрактное понятие “общество” нашло своё конкретное выражение в деятельности сотен отдельных обществ»296.

Участие в деятельности органов местного самоуправления и общественных организаций принимали представители самых разнообразных сословий и социальных групп297. Однако степень участия различных социально-профессиональных групп в общественной жизни Тамбова была неодинаковой и зависела от целого ряда факторов социально-экономического, культурного и психологического порядка. Среди этих факторов можно выделить: материальную обеспеченность, образовательный уровень, социальный статус и т. д.

Так, А. К. Семёнов указывает, что избирательная активность в Тамбове второй половины XIX века была крайне низкой. «Большинство мещан и ремесленников, –  пишет исследователь, – от участия в выборах уклонялось. Это свидетельствует о том, что они не были готовы к введению местного самоуправления»298.

Неудивительно, что наиболее яркий след в деятельности новых социально-политических институтов и общественных организаций оставили представители крупного тамбовского купечества, имевшие длительные традиции общественной (преимущественно благотворительной) деятельности и располагавшие для этого материальными средствами.

Среди таких представителей тамбовского купечества можно выделить Василия Михайловича Аносова (Около 1830 – 1905 годы), который являлся казначеем общества попечения о раненых и больных воинах, а также членом правления общества «для пособия нуждающимся воспитанникам тамбовской гимназии». Иван Иванович Волокитин (около 1846 – после 1917 года) состоял председателем Тамбовского общества пчеловодов, членом Тамбовского местного управления Российского общества Красного Креста, членом правления отделения Вольного пожарного общества. Также активное участие в общественных организациях города и губернии принимали купцы Николай Константинович (около 1841-1898 годы) и Иван Константинович Крюченковы, Сергей Матвеевич (около 1839 – не позднее 1912 года) и Федот Матвеевич (около 1841 – не позднее 1912 года) Патутины и др299.

В деятельность общественных организаций Тамбова в указанный период также значителен вклад и богатого мещанства, среди которого особенно выделяется род Толмачёвых. Многие представители этого рода принимали самое живое участие в деятельности общественных организаций. Так, Александр Иванович Толмачёв (20 ноября 1837 – после 1917 года) являлся казначеем Общества охотников конного бега, казначеем окружного правления Императорского Российского общества спасания на водах.

Не меньшее участие принимали представители крупного тамбовского купечества в жизни органов городского самоуправления. Фёдор Фёдорович Гнусов (около 1805 – 1880 годы), Фёдор Васильевич Затонский (около 1824 – 1886 годы) в разные годы возглавляли городскую думу в качестве городских голов. При последнем в 80-ых годах XIX века существенно улучшилось состояние городских финансов, был построен водопровод в губернской земской больнице, открылось ремесленное училище.

Гласными городской думы и городской управы являлись такие представители крупного купечества, как купец 2 гильдии Сергей Матвеевич (около 1839 – не позднее 1912 года) и Фёдор Матвеевич (около 1841 – не позднее 1912 года) Патутины, Николай Константинович и Иван Константинович Крюченковы (около 1841 – 1898 годы), а также мещане Иван Александрович (около 1832 – после 1882 года), Степан Федорович и Александр Иванович (20 ноября 1837 – после 1917года) Толмачёвы и др. Иван Александрович Толмачёв за свою деятельность на посту гласного городской думы, а также торгового депутата и члена сиротского суда в 1882 г. был награжден серебряной медалью «за усердную службу и особые труды»300.

Процесс формирования и функционирования органов городского самоуправления и общественных организаций во многом носил противоречивый характер. Ряд исследователей полагают, что в целом реформа 1870 года во многом носила половинчатый характер. Круг прав и обязанностей органов городского самоуправления не был очерчен чётко какими-либо законоположениями или уставами, что позволяло администрации произвольно вторгаться в область деятельности дум.

Хотя контроль со стороны губернской администрации формально ограничивался только надзором за тем, чтобы деятельность общественного управления не выходила за рамки, определенные законом, тем не менее, на практике такой контроль оказывался весьма обременителен для городского самоуправления, порождал многочисленные конфликты, создавал дополнительные осложнения в работе дум.

В таких условиях функционирование органов местного самоуправления, направленность и характер их деятельности в 60 – 70-ые гг. XIX века в значительной мере находились в непосредственной зависимости от их отношений с местной властью.

Утверждению губернской администрацией или, в некоторых случаях, министерством внутренних дел подлежали наиболее важные постановления думы: например, решение о займе, отчуждение или продажа недвижимых городских имуществ, повышение налогов и т.п. Также городское самоуправление должно было согласовывать некоторые принимаемые решения о «общественном благоустройстве и благосостояние» с городским полицейским управлением301.

Тем не менее, большинство дел, в том числе и годовые сметы, определялись думой окончательно и не нуждались ни в чьем утверждении.

На губернатора возлагался надзор за законностью действий органов городского самоуправления. В случае несоблюдения или нарушения закона губернатор приостанавливал принятое думой или управой постановление и передавал его на обсуждение губернского по городским делам присутствия, которое рассматривало опротестованное постановление исключительно с точки зрения его законности, не входя в обсуждение его по существу. На решение присутствия могли подаваться жалобы в Сенат302.

Дореволюционные исследователи, занимавшиеся проблемами взаимоотношения Сената и органов местного самоуправления, в целом достаточно низко оценивали деятельность губернских по городским делам присутствий. В своём очерке И.А. Блинов писал: «Конечно, деятельность губернского по городским делам присутствия могла быть удовлетворительной лишь тогда, когда губернатор не получал в нём исключительного преобладания, как то наблюдается, например, в губернском правлении… [Губернаторам] неоднократно напоминали, что они не должны ни прямо, ни косвенно оказывать давление на присутствие»303.

Таким образом, губернское присутствие по городским делам оказалось в ситуации, когда личное влияние отдельных лиц и чиновников имело приоритет перед формальной буквой закона. Присутствие, призванное разрешать конфликты между администрацией и самоуправлением в правовой сфере, было вовлечено в борьбу личных интересов и амбиций. Механизм взаимодействия администрации и самоуправления, в котором присутствие играло роль третейского судьи, был, таким образом, подвержен воздействию системы личных связей

Если в функции присутствий по городским делам вмешивался губернатор, то в не меньшей степени деятельность органов городского самоуправления находилась под влиянием некоторых авторитетных представителей городской общественности.

В декабре 1884 года в Тамбовских губернских ведомостях появилась статья анонимного автора, который выступал с критикой попечительского комитета тамбовской богадельни. Объектом критики стал порядок выбора попечителя, который «избирается Думой не по собственному её усмотрению, а по указанию извне (выделено мной – С. Л.), и богадельней заведуют, таким образом, не два, а один попечитель, получающий и расходующий деньги без участия попечительного совета. За городской Думой осталось, на самом деле, право, или лучше сказать принудительная обязанность вознаграждать этого попечителя из скудных городских средств»304.

Необходимо отметить, что подобные выплаты наносили серьёзный удар по другим бюджетным статьям города. Так, в заседании 19 мая 1883 года городская дума была вынуждена отказать в обязательной для неё выдачи 880 рублей на содержание параллельных классов женской гимназии, чтобы назначить 1886 рублей 45 копеек на вознаграждение попечителя богадельни305.

Далее автор статьи указывает, что «делая или завещая вклады, жертвователи, без сомнения, имели ввиду устав богадельни, по которому она должна состоять в ведении городского общества или городской думы. Не иначе, как на доверии ко всему городскому обществу или городской думе и основаны были сделанные пожертвования; а потому, в отношении ведения ими надзора за содержанием и управлением богадельни обязанности городской думы не могут подлежать никакому ограничению или изменению доколе богадельня содержится на проценты или доходы с упомянутых пожертвований такого рода, ибо, если раз будет допущено какое-либо изменение в уставе богадельни в ущерб самостоятельности ведения или надзора городской думы за богадельнею, условия при которых сделаны пожертвования, могут считаться нарушенными. И независимо от обязанностей по отношению к жертвователям, учреждение общественное может жить и развиваться только под контролем общественным»306.

Автор статьи, таким образом, противопоставляет интересы частных лиц и городского общества и настаивает на том, что дума должна выражать волю всех горожан. Органы самоуправления рассматриваются здесь как инструмент общественного контроля, а их авторитет связывается с самостоятельностью и чётким выполнением установленных правил, равно применимых ко всем членам «городского общества» вне зависимости от их влиятельности.

Взаимоотношение попечительского комитета тамбовской богадельни и городской думы, однако, указывают на недостаточную степень независимости общественного самоуправления Тамбова в пореформенный период. В конечном итоге, городские думы не приобретали необходимую независимость как от местной администрации, так и от влиятельной верхушки городского общества.

Необходимо подчеркнуть, что давление, оказываемое на думу «снизу» (со стороны крупных купцов), было не менее опасным и разрушительным, чем давление «сверху» (со стороны администрации). В обоих случаях дискредитировался сам принцип самоуправления как общественно-политического института, представляющего общие интересы жителей города.

Безусловно, современники предпочитали обращать внимание, прежде всего, на противостояние думы и администрации, несмотря на то, что самоуправление столкнулось с реальной угрозой быть ангажированным купеческой верхушкой. Такое положение городской думы было, как мы полагаем, обусловлено узостью социальной базы самоуправления, которое формировалось в соответствии со статьями городового положения.

Нередко городские думы протестовали, когда администрация посягала на права общественного управления, которые были закреплены в Городовом положении. Этот протест не всегда был пассивным и не всегда сводился лишь к обращению с жалобой в Сенат. Он выливался и в такие формы, как повторные выборы лиц, не утвержденных правительством, демонстративный срыв выборов и т.п.

Для современников, наблюдавших становление института земского и городского самоуправления в Тамбовской губернии, не остались не замеченными трения, возникающие между самоуправлением и администрацией. П.П. Карцов в своих мемуарах отмечает: «При всём этом, я заметил, что начальствовать частью там, где нет земства и нет городовых положений, гораздо легче, менее столкновений, меньше отношения к всевозможным учреждениям»307.

В 1869 году дивизия, которой командовал П.П. Карцов, должна была собраться в лагере под Тамбовом. Для этого необходимо было выбрать подходящее, обширное место. На устройство лагеря существовало специальное распоряжение за подписью царя. Однако губернатор, направляя эту бумагу городскому голове, прибавил фразу: «О чем сообщаю для отвода места, если на это не встретится законных препятствий».

Благодаря этой фразе в письме губернатора городскому голове организация лагеря затянулась, поскольку городская дума постоянно под разными предлогами откладывала решение вопроса о выделения места под лагерь. «Предоставляю читателю судить, – пишет Карцов, – каково положение военного начальника, обязанного выполнить Высочайшую волю, когда со стороны представителя гражданской администрации не только нет содействия, но делаются всевозможные препятствия»308.

П.П. Карцов с раздражением воспринимает такое поведение городского головы. Однако именно в этих поступках находило своё выражения самосознание головы городской думы, как руководителя общественной власти, независимой от губернской администрации.

В. А. Нардова отмечает по этому поводу: «Все эти, нередко мелкие по своим масштабам, стычки чрезвычайно показательны. Во-первых, они свидетельствуют о том, что вопреки существующему мнению думы иногда позволяли себе «фрондировать», а во-вторых (и это, наверное, самое важное), в ходе конфликтов обнаруживались зачатки самосознания разнородных элементов, объединенных званием гласных, их готовность противостоять бюрократическому аппарату монархии»309.

Со стороны администрации проявлялась настороженность и по отношению к органам местного самоуправления310. «Деятельность городских дум вызвала у правительства опасение, что общественные учреждения вряд ли удовлетворятся той мерой самостоятельности, которую предполагалось им предоставить»311.

Необходимо обратить внимание на тактику городской думы в её противостоянии с администрацией. Дума предпочитала не вступать в открытый конфликт, но, вместе с тем, использовала проволочки, требовала разнообразных уточнений, медлила с ответами на официальные запросы, откладывала принятие решений. Такое «тихое сопротивление» лишь изредка и ненадолго сменялось демонстрацией непокорности. Тем не менее, такое поведение указывает на наличие элементов гражданского сознания в городах, хотя и свидетельствует об их слабости перед лицом административной машины. Представители государственной власти, безусловно, не раз выражали раздражение по поводу подобного поведения думы. Однако надо заметить, что самоуправление было поставлено в такие условия, когда диалог на равных между ним и администрацией был невозможен. Именно поэтому, на наш взгляд, отношения между указанными властными субъектами носили зачастую неконструктивный характер.

Отстаивая свои интересы, дума, по существу, принимала на вооружение традиционную, крестьянскую тактику сопротивления власти. Н.Н. Козлова так описывает эту тактику: «Повседневное крестьянское сопротивление более мощно, чем восстания… Каковы техники сопротивления?… Волокита, симуляция, … мнимое неведение, саботаж, … и другие способы, позволяющие избежать явного столкновения с властями.<…> Родившись в сельских общинах, техники проскальзывания и ускользания (курсив Н. Н. Козловой – С. Л.) продолжают жить в городе»312.

В этих условиях конфликты, возникающие между властью и обществом, не разрешаются, а подавляются, консервируются. В психологическом плане это ведёт к росту напряжённости и взаимного недоверия в отношениях между представителями администрации и общественности.

Государственные бюрократические учреждения осуществляли всесторонний контроль за деятельностью возникающих общественных организаций. Конечно же, в сравнении с дореформенным периодом в 60 – 70-ые гг. упростился процесс легализации общественных объединений. Если в начале XIX века для открытия обществ в Тамбове требовалось утверждение их устава царём, то в пореформенный период достаточно было резолюции соответствующих министров.

Однако, издавая типовые уставы общественных организаций и осуществляя регулярную проверку их деятельности, государство продолжало сохранять настороженность в отношении общественных объединений. «Исторически обладавшее в России правом всеобъемлющей регламентации жизни своих подданных и выражения их интересов оно (государство – С.Л.) увидело в возникающих общественных организациях, прежде всего, грозного конкурента»313.

В Тамбове второй половины XIX века губернатор владел большим объёмом полномочий в области контроля над общественностью. В его компетенции находились практически все вопросы жизнедеятельности общественных организаций с момента подачи заявления об их образовании. Начальник губернии имел право проведения предварительного дознания в отношении подобного рода объединений, мог приостанавливать их деятельность или принудительно закрывать их. Губернатор оказывал непосредственное воздействие на образование добровольных организаций, осуществлял текущий надзор за обществом или союзом314.

П.П. Карцов, вспоминая о своём участии в организации благотворительных спектаклей в Тамбове конца 60-х годов, указывал на всесилие губернаторской власти. «Во всех городах разрешение к печатанию афиш лежит на обязанности полицмейстера, но в Тамбове, в отношении только любительских представлений, взял этот труд на себя начальник губернии и делал затруднения, лишь бы показать своё влияние»315.

Власть стремилась использовать любой повод, чтобы продемонстрировать свои возможности контроля над общественной активностью. Довольно часто этот контроль перерастал в бессмысленную мелочную опеку. Проводя подобную политику, губернская администрация исходила, по существу, из двух главных принципов. Первый можно сформулировать как «презумпция виновности» общественных организаций, само существование которых зачастую рассматривалось как потенциальная угроза государственному строю. Второй принцип хорошо известен: всё что не разрешено, то запрещено. Всё это создавало негативную психологическую атмосферу для деятельности общественных организаций. Вне подозрения администрации оставались лишь благотворительные, научные общества и дамские комитеты.

Таким образом, важнейшим фактором благополучного существования и эффективного функционирования той или иной общественной организации являлись её взаимоотношения с местной администрацией. Эти отношения опять-таки выстраивались на базе личного знакомства губернатора, его окружения, полицейских чинов с деятелями тех или иных общественных организаций

Наиболее тесные взаимоотношения были установлены между властью и научными организациями, деятельность которых в меньшей мере затрагивала острые социальные и политические проблемы. Так, в ноябре 1871 г. Тамбовский губернский врачебный инспектор обратился в тамбовское медицинское общество с предложением выработать «проект устава о правильной организации присмотра за проституцией». Также он обратился в городскую управу с просьбой поддержать его инициативу перед медицинским обществом316. Медицинское общество изъявило готовность взять на себя разработку проекта организации надзора за проституцией в городе Тамбове, а также создать особую комиссию, куда вошёл бы один из представителей управы «для обсуждения хозяйственной стороны проекта, так как обществу неизвестно, какой денежной суммой управа может и желает располагать при устройстве врачебно-полицейского надзора за проституцией»317.

В другом случае городская дума организовывала денежные пожертвования с населения города в пользу тамбовского медицинского общества. Так, в 1874 году городской думой было собрано двести рублей318. Приведённые факты являются показательным примером взаимодействия губернских властей, органов городского самоуправления и общественных организаций.

Таким образом, политика местной администрации в отношении органов местного самоуправления и общественных организаций являлась важнейшим фактором их формирования и развития. В основе противоречий между администрацией, с одной стороны, и органами местного самоуправления и общественными организациями – с другой, по мнению некоторых российских исследователей, лежала борьба за власть.

Б.Н. Миронов в своём исследовании отмечает, что «благодаря развитию общественного самоуправления после великих реформ 1860-х годов роль коронной администрации в государственном управлении серьёзно уменьшилась; параллельно с этим усиливался контроль за её деятельностью со стороны общественного мнения. Изменение сил в пользу общественности вызывало недовольство и опасение в правительственных кругах потерять своё доминирующие положение в управлении государством, с одной стороны, и желание общественности, чтобы император и правительство поделились с нею властью на паритетных началах, пропорционально фактическому соотношению сил»319.

Необходимо добавить, что конфликтогенная ситуация формировалась также вследствие неразвитости политической культуры достижения компромисса и продуктивного диалога между властными субъектами. Глубинной причиной подобного рода явлений, на наш взгляд, является то обстоятельство, что модернизированные социально-политические институты функционировали и взаимодействовали друг с другом в среде, по преимуществу, традиционных представлений.

Ни думу, ни управу, ни губернскую администрацию, ни общественные организации нельзя, конечно же, рассматривать как некие механизмы, произвольно сконструированные по западным образцам и, соответственно, могущие бесперебойно воспроизводить эти образцы в своей деятельности. Действительно, все эти учреждения не могли работать как замкнутые и самодостаточные, сколь бы модернизированы они не были. Их деятельность осуществлялась в повседневном взаимодействие людей. Однако, взаимоотношения людей, интерпретация ими законодательной и нормативной базы, цели и задачи, которые люди ставили перед собой, участвуя в работе всех указанных органов, – всё это несло на себе отпечаток традиционного мышления. Успешное функционирование модернизированных административных и общественно-политических институтов было невозможно без, условно говоря, модернизированных навыков людей работы с такими институтами. А для развития подобных навыков, культуры и традиций требовалось много больше времени, чем для разработки какого-либо реформационного мероприятия, – например,  Городового положения. В этом смысле губернские власти и провинциальная общественность оказались в положении ребёнка, получившего незнакомую красивую игрушку и приспосабливающего её в соответствии со своими представлениями к своим надобностям.

Таким образом, многие конфликты, возникающие между органами местного самоуправления и губернской администрацией, имели своим источником те недостатки, которые являлись неизбежными спутниками либеральных реформ 1860 – 1870-ых годов.

П.П. Карцов рассказывает историю, как ему пришлось прибегнуть к помощи крестьян, чтобы переправить военный обоз через водоём, так как мост был разрушен. Крестьяне попросили его, чтобы он в Тамбове выхлопотал для них разрешение самим исправить мост без участия земских чиновников, которые из-за бюрократической волокиты никак не могли починить мост. «По этому поводу был у меня разговор с губернатором, – продолжает Карцов, – “Что же мне делать? – говорил губернатор. – Я уже два раза писал в Земскую управу об этом, а она, как видите, и не думает приступать к исправлению”. “Неужели, – спрашиваю я, – нет никаких средств заставить управу выполнять ваше законное требование?”. “Есть средство, да перебегать к нему неудобно. Я мог бы произвести исправление, чтобы оно не стоило, на счёт управы, и донести о моём распоряжении сенату. Раз я так и сделал, но вслед за тем получил указание, что к подобным мерам следует прибегать только в крайних случаях. Согласитесь, что после этого получить вторичное наставление не захочешь”»320.

Иначе говоря, разграничение сфер полномочий между губернской администрацией и земской управой (равно как и между администрацией и городским самоуправлением) не всегда на практике означало повышение эффективности их деятельности. Напротив, вызванная засилием разнообразных формальных делопроизводственных процедур волокита создавала значительные трудности в принятии тех или иных решений, а также вызывала недоверие к органам самоуправления со стороны населения.

В подобных условиях некоторой правовой и административной неупорядоченности, естественно возникшей в процессе реформ, властные субъекты не могли не поддаться соблазну перекладывать друг на друга все провалы в ведении городских дел. Это опять-таки вело к формированию атмосферы тотального недоверия и подозрительности в отношениях общественно-политических и административных институтов. Кроме того, как было показано, смежные и пересекающиеся сферы полномочий являлись источником постоянных конфликтов и жалоб на то, что противная сторона пытается ущемить законные права жалобщика. Причём, не только государство смотрело на самоуправление и общественные организации сквозь призму принципа «презумпции виновности», но и общественность в таком же духе рассматривала многие (порой совершенно невинные) мероприятия губернских властей.

Традиционный уклад жизни большинства провинциальных городов и господство традиционного менталитета среди их жителей не являлись благоприятной средой формирования и функционирования как органов самоуправления, так и общественных организаций. Общественная жизнь в городе, судя по характеристики современников, была достаточно «вялая». Актёр В.Н. Давыдов, вспоминая Тамбов 60-х годов XIX века, так характеризует городское общество: «Грустное впечатление произвёл на меня Тамбов. Скука в городе стояла невообразимая…. Домашние вечеринки устраивались редко, и всё свободное время, все вечера тамбовцы проводили за картами в сплетнях. Библиотеки не было, постоянного театра тоже и только “благотворительные спектакли”, устраиваемые жёнами губернатора и предводителя дворянства с благотворительной целью, вносили незначительную дозу оживления в тамбовское общество… Нигде я не замечал такой скуки и апатии, как в этом чернозёмном городишке. Соблюдали посты, ходили в баню, не пропускали не одной церковной службы, флиртовали с офицерами квартировавшего полка, франтили по провинциальному, жирно ели, сладко и спокойно спали, много пили, дулись в карты до раннего утра и без конца колотырили на базаре»321. Характерно, что, вернувшись в Тамбов несколько лет спустя в 1876 году, В. Н. Давыдов не обнаружил почти никаких изменений322.

В этой связи ценные сведения о характере тамбовских общественных организаций и о специфике их функционирования предоставляют мемуары П.П. Карцова, который, судя по его воспоминаниям, лично принимал активное участие в деятельности некоторых из организаций. Любительские благотворительные спектакли, которые ставились при поддержке П.П. Карцова, принесли, по его словам, за шесть лет 13 тысяч рублей, которые шли «…в пользу обеих гимназий – мужской и женской, в пользу публичной библиотеки, приютов, в пользу бедных города, на устройство общины сестёр милосердия и т.д.»323.

В конце 1860-х – начале 1870-х годов П. П. Карцов застал в Тамбове существование клубов – Английского и Коммерческого, – а также общества Красного креста. Английский клуб, по выражению П. П. Карцова «только два года влачил своё существование», а Коммерческий, «то упадая, то немного возвышаясь, говорят, до сих пор коротает свои дни»324.

Ещё более показательна приводимая П. П. Карцовым характеристика деятельности местного управления общества Красного креста. «Осенью 1872 года мы случайно узнали (выделено мной – С. Л.), что в Тамбове существует местное управление общества Красного Креста под предводительством губернатора; но кто его члены, где оно заседает, как идут его дела, – всё это было как бы тайною для публики и вообще для жителей города...»325. Из контекста воспоминаний видно, что П.П. Карцов связывает плохую работу местного управления общества Красного креста с личностью губернатора, с которым у П.П. Карцова были крайне натянутые отношения. Однако, на наш взгляд, сведения, содержащиеся в этих мемуарах, скорее свидетельствуют о низкой модернизированности тамбовского общества и о сильной инерции традиционного сознания его членов.

Этот тезис находит своё подтверждение, когда П.П. Карцов рассказывает о возникшей среди некоторых представителей тамбовского общества идеи создания общины сестёр милосердия. «В то время в провинции не имели ещё ясного понятия о том, что такое сёстры милосердия. Кое-кто, конечно, читал о существовании их в столицах, но масса была совершенна чужда их деятельности. Поэтому мысль об основании общины долго казалась странною, даже для интеллигенции, и надо было почти в каждом доме объяснять её цель и пользу»326.

Безразличие к общественным делам, свидетельствует вовсе не об апатии горожан, как то полагал П. П. Карцов. Дело в том, что, в соответствии с нормами традиционного общества, не всесословные добровольные общественные организации, а корпорация была инструментом коллективной защиты интересов той или иной социальной группы или отдельного её представителя. Корпорации, конечно же, не только подчиняли личность, но и защищали её. Социальная активность (включая проведение досуга) развивалась в корпоративных рамках.

Глубоко укоренившееся корпоративное мышление, одним из проявлений которого была сословная гордость, отторгала сам принцип внесословной общественной организации. Отсутствие ярко выраженной иерархии в общественных организациях, ответственность и независимость каждого из участников, добровольность, активная деятельность, отсутствие патриархальности – всё это характерные признаки объединений, свойственных гражданскому обществу. Традиционная корпорация – это также совокупность индивидов, – но по внутреннему устройству она представляет своего рода антипод общественной организации. Иначе говоря, традиционное общество диктует человеку совершенно иные поведенческие программы и ценностные ориентации, касающиеся коллективной деятельности, чем те, которые культивируются гражданским обществом. Поэтому, скопировав «вывеску» общественной организации, люди часто воспроизводили внутри неё некоторые традиционные корпоративные нормы. Однако сам факт существования общественных организаций не может не свидетельствовать о том, что происходил процесс модернизации стереотипов коллективной деятельности.

В этой связи любопытно описание П.П. Карцовым поведения членов дамского комитета, созданного в этот период в Тамбове и занимавшегося, в частности, делами общины сестёр милосердия. Например, желание председательницы комитета выделить дополнительные средства на одежду сёстрам милосердия вызвало гневную реплику одной из участниц комитета: «Помилуйте, – шумела эта госпожа, – вы хотите из них барышень сделать, простых девок обращаете в мамзелей; другая босою бегала, а тут мало ей башмаков, ещё тёплые сапоги заводите»327.

С иронией автор рассказывает о трудностях, с которыми столкнулись инициаторы создания дамских комитетов. Эти трудности были вызваны, прежде всего, с доминированием личных, не формализованных связей в городской жизни. «Некоторые из дам, слыша, что во многих городах существуют дамские комитеты, печатающие свои отчёты в газетах, после долгих усилий успели склонить жену начальника губернии разослать приглашения собраться к ней для выбора председательницы. Но и тут не обошлось без промахов. Пригласили только знакомых, обойдя многих известных благотворительниц и влиятельных дам, чем надолго повредили делу. Обойдённые долго игнорировали существование комитета, выбранного не всеми, а только известным кружком»328.

Таким образом, в Тамбове 60 – 70-х годов XIX века процесс формирования и деятельность общественных организаций носили значительный отпечаток инерции традиционного сознания горожан. Это выражалось, помимо прочего, в низкой эффективности существовавших организаций, в преобладании внутри этих организаций патриархальных отношений личного типа, характерных для традиционного общества, а также в отсутствии у некоторых членов организаций сопричастности с проблемами общества в целом.

Аналогичная ситуация возникала и в отношении горожан к органам городского самоуправления. Органы самоуправления располагали весьма незначительными материальными возможностями. Думы, по сути дела, были лишены права свободно распоряжаться всеми городскими средствами329. Недостаток материальных средств, в свою очередь, отрицательно сказывался на энтузиазме общества и личной инициативе отдельных граждан.

В 70-х годах XIX века тамбовская городская дума неоднократно сталкивалась с нежеланием жителей Тамбова занимать общественные должности и принимать участие в городских делах. Например, в 1872 году тамбовские купцы Степан Иванович Сорокин и Иван Алексеевич Багрянцев просили уволить их от должности членов ярмарочного комитета, так как «нести эту службу не позволяют им коммерческие дела»330.

В том же году кандидаты на должность торговых депутатов Михаил Фёдорович Дъяконов и Егор Александрович Селезнёв также отказались от своих должностей «в связи с опасением принести вред своему личному хозяйству»331. Городская дума не удовлетворила это ходатайство, ссылаясь на то, что увольнение двух кандидатов грозит прекращением работы торговой депутации. Желающих же занять эту должность не нашлось ни среди гласных думы, ни среди членов мещанского общества332.

Таким образом, горожане предпочитали выражать и отстаивать свои интересы и защищать свои права зачастую не через посредство общественных организаций и (или) органов самоуправления, а через корпорации или самостоятельно, опираясь на сеть личных связей. Занятие общественных должностей при этом, рассматривалась не как почётное право, а как разорительная «повинность». Отсутствие оплаты за выполнение разного рода обязанностей на общественных постах являлось своего рода фильтром, который допускал к активной общественной деятельности лишь наиболее состоятельных жителей города.

В отношении горожан к общегородским проблемам, находящемся в ведении органов самоуправления, рельефно проявились типичные представления о соотношении частной и общественной сфер жизни индивида. Одной из наиболее показательных иллюстраций столкновения индивидуальных интересов с интересами общественными может служить история ремонта улиц, прилегающих к Базарной площади.

Решение о необходимости такого ремонта было принято городской думой ещё в конце 1860-х годов. Поскольку средств в бюджете города оказалось недостаточно, то комитетом по благоустройству города было решено предложить домовладельцам отремонтировать тот участок мостовой, который прилегал к их дому за собственные средства.

Среди согласившихся на условия комитета был купец А.М. Лоскутов. Предусматривалось, что первоначально дума потратит свои собственные деньги на ремонт мостовой перед домом Лоскутова, который впоследствии, в течение шести лет, внесёт эти средства в кассу города. За Лоскутовым числилось 442 рубля 67 копеек.

В 1874 году, когда наступил срок уплаты, Лоскутов отказался возвращать долг, мотивируя это тем, что он «принимал участие в мощении улиц вспомогательное, но не обязательное», поэтому выплата суммы в более чем 400 рублей «в деле общественном весьма неблагоприятна в деле одного частного лица»; тем более, что жители других домов примыкающих к этому месту «вообще не обременены ни чем подобным». Более того, Лоскутов указывает, что к этому же месту на улице примыкают «некоторые заведения городского общественного правления», что позволяет ему требовать, чтобы дума также приняла своё «денежное участие» в мощении улиц333.

Развитое чувство личной независимости и тесно связанная с ним забота о своём частном интересе являются характерными чертами человека индустриального общества. Открытая демонстрация своих личных приоритетов, конечно же, выделяет личность из безмолвной, пронизанной коллективистским духом традиционной корпорации. Однако в приведенном выше примере, равно как и во множестве других подобных случаях, необходимо обратить внимание на одну важную деталь. Жёсткое противостояние, непримиримость частного и общего интереса – это признак именно традиционного мышления. В рамках гражданского сознания общественный интерес воспринимается как продолжение и инструмент реализации и координации множества частных интересов. В этом случае личная и общественная сферы расцениваются как комплиментарные – взаимоприемлемые и взаимодополняющие. Напротив, в соответствии с традиционной социальной моделью противостояние общественного и частного интересов разрешается посредством минимизации одного из них – чаще всего частного.

Но возможна и другая ситуация: для человека традиционного общества характерна не только «жертвенность», безусловный приоритет общих целей и интересов, но и, если представиться возможность – всепоглощающее, безоглядное стремление к личной выгоде. Человек традиционного общества или полностью подчинён коллективной воли (выраженной в государстве или корпорации), или же «волен» сам. Причём понятия «воля» нельзя здесь уподоблять модернизированному понятию «свобода». Последняя – это неразрывное сочетание прав и обязанностей людей по отношению друг к другу. Воля – это право без каких-либо обязанностей, вне каких-либо социальных норм, без учёта общего интереса. Таким образом, примат частного интереса далеко не всегда можно назвать признаком модернизированного (буржуазного) сознания.

Также существовал ряд противоречий между городскими органами самоуправления и земствами. Городские избиратели, обложенные сбором «на земские потребности», проявляли равнодушие к земской работе, так как не получали от неё никакой выгоды. «Положение о земских учреждениях, – пишет К.А. Пажитнов, – не обеспечило городским избирателям даже фактически права иметь своих представителей в губернском земском собрании, в уездном же они совершенно подавлялись перевесом голосов крестьянских и землевладельческих, солидарных между собой гораздо более, нежели с городом»334.

В 1873 г. в Тамбове городской голова, излагая губернатору свои соображения «по вопросу выгодности городским обывателям земских институтов управления», указывал на те колоссальные расходы, которые вынужден нести город по Положению о земских учреждениях. Среди этих расходов значатся: дорожная повинность, подводная повинность, содержание гражданского управления, института мировых посредников, медицинской части и т.д. Голова замечает, что «дорожную повинность город несёт сам, без участия земств; в подводной повинности город никакой надобности не имеет, и она не косвенно, ни прямо никакой пользы приносить ему не может,… гражданское или полицейское управление город содержит своё, отдельное, без участия земств, самостоятельно. Уездное гражданское или полицейское управление ни косвенно, ни прямо до города не относится… Институт мировых посредников ни прямо, ни косвенно никакого касательства города иметь не может… Действия земской управы в одном только случае и касаются города, именно взимание налога с города и его жителей на земские повинности; у города есть своя медицинская часть, а уездная едва ли может оказывать какую-либо помощь жителям города… Сегодня (уездные – С.Л.) школы и училища никакой надобности и пользы для городских обывателей не представляют. У города на содержании два училища; а также ежегодно платится 4000 рублей на содержание женской гимназии, где едва ли не большинство учениц уезда». В итоге голова приходит к выводу: «По крайней мере, надобность в существовании этого учреждения (земства – С.Л.) для города такая же, как для уезда существование городской управы. Между тем уезд или земство на содержание сей последней ничего не отбывает»335.

Во многом подобные явления сужали круг возможностей органов местного самоуправления и негативно сказывалось на эффективности их деятельности. Они служили проявлением имеющихся недостатков складывающейся системы местного самоуправления. Наличие регулярных конфликтов между различными институтами и учреждениями местного самоуправления, с одной стороны, и населением или отдельными лицами – с другой, сказывалось негативно как на деятельности органов местного самоуправления в целом, так и на отношении к их деятельности со стороны населения.

Такие конфликты были связаны с неупорядоченностью юридического статуса земства и других институтов самоуправления и, особенно, материальной базы их существования. Всё это приводило к постоянным спорам по вопросам сбора налогов, организации управления и судопроизводства, реализации норм гражданского права.

Ощущая постоянный дефицит денежных средств, органы городского самоуправления часто прибегали к непопулярным среди населения – особенно, той его части, которая занималась торгово-промышленной деятельностью, – мерам: повышение стоимости аренды городских мест и т. п.

Например, в декабре 1873 года тамбовский купец Дмитрий Анисимович Кокушкин был вынужден отказаться от строительства амбара для ссыпки хлеба из-за чрезмерного увеличения тамбовской городской думой арендной платы336.

Подобного рода конфликты могли быть разрешены только на вышестоящем уровне – в губернской администрации или даже в центре – Сенате337.

Жители города в основном воспринимали расходы на нужды самоуправления как деньги «потраченные впустую», а не как своего рода выгодное вложение в общее дело, способное принести пользу всему городу и, в том числе, отдельному налогоплательщику. Так возникал хорошо известный порочный круг: новые социально-политические институты не могли приобрести общественное уважение, не продемонстрировав свою конкретно-практическую эффективность, которой не могли достичь без общественной поддержки.

Впрочем, сами органы местного самоуправления не всегда отличались чёткостью следования закону и установленным нормам. Нередко Сенату приходилось охранять некоторые права и интересы граждан от незаконных притязаний городских общественных учреждений. Так, например, Сенат разъяснял, что городские думы не вправе запрещать частным лицам перестройки домов на участках, по которым предполагалось провести улицы, до тех пор, пока эти участки не будут куплены или отчуждены по установленной процедуре338. «Несмотря на усилия Сената и существование губернских по городским делам присутствий, положение этого надзора не может быть признано вполне удовлетворительным. Органы городского самоуправления допускают нередко существенные отклонения от точного смысла закона, повторяемые при том из года в год, несмотря на неоднократные разъяснения Сената,… и это замечается даже в такой важной сфере, как собирание и расходование городских средств. Для примера достаточно указать на явно незаконные сборы за места на ярмарках и базарных площадях с сельских обывателей, торгующих сельскохозяйственными продуктами с возов (или лотков), на обложение одиночным сбором движимых имуществ, на установление разъездных денег чинам городской полиции и т.д.»339.

Введение после 1870 года органов городского общественного самоуправления происходило на фоне сохранения значительного влияния на социальную жизнь города органов сословного самоуправления – обществ купцов, мещан и ремесленников. Эти институты ещё не пришли в окончательный упадок и ассоциировались у городских обывателей с организациями, представляющими интересы всего общества.

По-видимому, именно с подобными явлениями связана отмеченная А.К. Семёновым в Тамбове второй половины XIX века борьба сословных корпораций в «избирательных собраниях, стремившихся избрать как можно больше гласных из своей среды, что, зачастую, усиливало межсословные антагонизмы и снижало качество муниципального управления»340.

В январе 1871 года обществом мещан Тамбова в связи с введением в городе городового положения был составлен «приговор», учреждавший тамбовскую мещанскую управу «для заведования делами общества»341. Специфика такого феномена как корпоративное самоуправление отчётливо проявилось в дискуссии, возникшей между мещанской и городской управами вскоре после их создания.

Учреждённая мещанская управа, по представлениям членов мещанского общества, должна была размещаться в общественном доме, занимаемом городскими учреждениями342. При поддержке губернатора мещанской управе удалось добиться выделения в этом здании временного помещения, где раньше помещалась квартирная комиссия343. Однако в связи «с теснотою занимаемого помещения» мещанская управа обратилась с просьбой к городской управе предоставить ей в пользование бывшее помещение женского училища, на что якобы существовала устная договорённость с некоторыми членами городской управы344.

Управа, отрицая существование каких-либо со своей стороны обещаний, отмечала, что «…при заявлениях членов мещанской управы о неудобстве помещения, неоднократно высказывалось им, что мещанская управа, как учреждение сословное, подобно учреждению управы ремесленников, никакое право не имеет на даровое помещение в доме, приобретенном не на сословные суммы, а на суммы городских доходов, в которых никакого сословного участия нет»345. «Что же касается ссылки мещанской управы на приговор свой 30 января 1871 года, где будто бы сказано, чтобы мещанская управа состояла при общественном доме, то приговор этот, постановленный без участия городской думы, как незаконное притязание на чужую собственность ни к чему не может обязывать городскую Думу»346. На взгляд городской управы, мещанскую управу необходимо выселить из здания и «предоставить ей (мещанской управе – С.Л.) возможность поискать помещение вне городского общественного дома. По примеру других городов мещанская управа должна нанимать себе дом на собственные средства»347.

Приведённый случай столкновения между городской и мещанской управами указывает, прежде всего, на недостаточную степень модернизации городской социальной структуры к началу 1870-х годов. Вместе с созданием внесословных органов городского самоуправления продолжали существовать и функционировать органы сословного типа (купеческие, мещанские и ремесленные общества), степень влияния которых на повседневную городскую жизнь была ещё высока. Подобные факты указывают на то, что в сознании горожан не утвердилось окончательно представление о городском всесословном обществе вместо отдельных обществ-корпораций.

Вероятно, именно в силу таких обстоятельств, осознавая свою общественную значимость, учреждённая в 1871 году тамбовская мещанская управа считала вполне обоснованными свои претензии на помещение в общественном доме. Городским обывателям не всегда была ясна разница между бывшей городской думой, существовавшей до 1871 года, и новыми органами городского самоуправления, введёнными по Городовому положению.

В 1874 г. Священник Петропавловской кладбищенской церкви Захарий Ястребцов предъявил претензии городской управе, что та не выплачивает ему деньги, необходимые на содержание караула при кладбище. Эти средства были предусмотрены в количестве 50 рублей в год постановлением бывшей городской думы. Управа отказала священнику, мотивируя это тем, что бывшая городская дума состоящая преимущественно из купцов и мещан могла пользоваться лишь средствами мещанского и купеческого обществ, и, таким образом, существующая городская дума, являясь представительством всего общества, никаких денежных обязательств в связи с этим не несёт348.

В 1874 году Ястребцов вновь «вошёл в думу» с заявлением, в котором в частности говорил, что «не знает такого закона, который освобождал бы общество от такого священного и прямого долга как содержание кладбища в должном порядке; подобное отклонение общества от этого долга неслыханно». Дума в ответ заметила Ястребцову, что содержание всех церквей и, в том числе, кладбищенских возлагается на прихожан тех церквей. И в связи с этим дума полагает, что не справедливо привлекать к содержанию караула на Петропавловском кладбище всё общество Тамбова349.

А.К. Семёнов в своём исследовании отмечает, что большинство городских дум Тамбовской губернии враждебно относились к органам сословного самоуправления, в которых видели конкурента за влияние на хозяйственную жизнь городского общества. Однако Тамбовская городская дума, по замечанию исследователя, сумела наладить продуктивные взаимоотношения с мещанским самоуправлением. «В частности Тамбовская дума, пишет А. К. Семёнов, – оказывала содействие мещанскому обществу, утверждала приговоры мещанского общества, которые после этого приобретали силу нормативного акта, трижды выделяли из городского фонда дома для размещения канцелярии мещанской управы, оказывали финансовую помощь»350.

Иными словами, купеческие, мещанские и ремесленные общества пытались найти своё место в системе новых социальных и административных отношений, создаваемой Городовым положением 1870 года. Таким образом, корпоративное сознание переплеталось с гражданским; органы самоуправления вынуждены были и сотрудничать, и конкурировать с корпоративными организациями. Обыватели же, в свою очередь, не всегда на практике видели различие между органами общественного и сословного самоуправления. Исследователи отмечали неоднократные обращения городских корпораций в Правительствующий Сенат с проблемами, возникающими при проведении выборов в управу или по поводу незаконных действий по отношению к корпорации со стороны губернской администрации351.

Элементы гражданского общества, органы самоуправления и общественные организации создавались и функционировали в Тамбове преимущественно в среде традиционных представлений о сущности социально-политических отношений и институтов. Как мы полагаем, эта традиционная среда не только сама изменялась под воздействием нововведений, но и значительно трансформировала, приспосабливала к себе новые общественно-политические организации и учреждения. Сколь бы радикальны ни были «Великие реформы», общество в рассматриваемый период развивалось преимущественно по эволюционному пути. Поэтому между традиционным менталитетом и образом мышления индустриальной эпохи существовало множество переходных стадий, каждая из которых представляла собой более или менее органичный сплав традиционных и модернизированных норм, жизненных принципов, стереотипов и т. п.

Необходимо также отметить, что имплантированные в социально-политическую структуру провинциального города институты гражданского общества не вызвали скоротечного отторжения, а, напротив, начали постепенно «вживаться» как в сознание жителей, так и в административно-управленческий механизм.

§ 2. Представления горожан о законности

Отмена крепостного права, изменение судебной системы, введение внесословного общественного самоуправления и другие либеральные преобразования 60 – 70-х годов XIX века способствовали формированию новых условий развития правового сознания населения России. Эволюция правосознания выразилась, прежде всего, в метаморфозах такой категории мышления как законность352. Именно представления о законности во многом содействовали становлению как гражданского общества, так и гражданского сознания.

Безусловно, доиндустриальное общество не было лишено правовых представлений, но они значительно отличались от модернизированного правосознания. Для них было характерно: приоритет обычного права, обусловленность прав и обязанностей человека его социальным статусом, корпоративный характер реализации права, примат властных решений над законодательными положениями. Поэтому задачей данного параграфа является выяснение того, в какой мере понимание городскими слоями правовых норм соответствовало тем принципам права, на которых основывались судебная и городская реформы.

Наиболее рельефно процесс ломки традиционного сознания в правовой сфере обнаруживает себя именно в той новой среде общественных отношений, которая сформировалась после реформы 1870 года. Речь идёт, прежде всего, об институтах городского самоуправления (городская дума и городская управа), а также об общественных организациях, появлявшихся в изучаемый период. Анализ взаимодействий между людьми в рамках этих институтов позволяет отследить особенности формирования правосознания у жителей провинциального города 1860 – 1870-х годов.

Становление правового сознания у городского населения во многом обусловило смену жизненных ценностей и приоритетов, внесло изменения в повседневную жизнь и поведение людей. Так, если в «среднем обществе» 50х гг. XIX века, по воспоминаниям Н.С. Лескова, было принято «жарко спорить о чувствах высокого и прекрасного» или о «дилетантизме в науке»353, то в пореформенный период наблюдается возрастание интереса к проблемам социального и политического характера.

Сегодня между исследователями ведутся споры о том, насколько эффективность реформ зависела от традиционного характера социальной структуры и менталитета подавляющего большинства населения России354. Смогли ли преобразования 1860 – 1870-х годов стимулировать модернизацию сознания или же они вступили в резкое противоречие с господствующим традиционным менталитетом, что во многом определило характер контрреформ 80-х годов? Насколько прочно усваивалось и как интерпретировалось традиционным сознанием такое понятие как законность?

Источником закона в традиционном обществе выступает власть – «усмотрение начальства», тогда как для буржуазного сознания власть есть лишь инструмент реализации закона, который одинаково господствует как над гражданами, так и над административно-политическими институтами. Краеугольным камнем буржуазной законности является равенство всех членов общества перед законом. Традиционное общество, напротив, обуславливает применение закона по отношению к тому или иному лицу местом последнего в социальной иерархии. Так, П.П. Карцов в своих воспоминаниях отмечал стремление некоторых офицеров его полка скрывать правду от начальника дивизии, боясь навлечь на себя гнев вышестоящего355.

Население прединдустриальных городов, происходившие значительной частью из среды традиционных социальных групп, оказались под влиянием аграрного, традиционного менталитета, для которого было характерно противопоставление свободы и порядка как альтернативных категорий. Свобода в этом случае понималась как «воля» – возможность действовать вне закона и любых социальных норм. Буржуазная трактовка понятия «свобода» – как обладание правами и соразмерными им обязанностями в рамках закона – не была свойственна традиционному образу мышления.

Антагонизм порядка и свободы воспринимался носителями традиционного менталитета, прежде всего, как конфликт между обществом и индивидом. Считалось, что бунт всегда незаконен, а свобода сама по себе нарушает общественный порядок. Причём, корпорация (будь то сельская община или городское общество) здесь выступала как воплощение абсолютной справедливости и источник закона.356.

Вот почему А. А. Карелин отмечал крайнее недоумение крестьян, когда им не удавалось выиграть дело, связанное с захватом общинных земель отдельными лицами: «“Как же это так, – говорят они, – уряднику верят, а всё общество против одного человека ничего сделать не может”»357. Такая общинность сознания не допускала возможности развития у крестьян буржуазного правосознания и индивидуализма.

Степень законопослушности личности зависела от соответствия деятельности человека не столько формальной букве закона, сколько общепринятым поведенческим правилам и нормам морали. Поэтому, процесс ломки традиционных представлений крестьян современники во многом связывали с общим падением уровня нравственности и дисциплины (семейные раздоры, пьянство, неуважение к церкви и старшему поколению)358. Традиционный механизм поддержания социально приемлемого поведения постепенно разрушался, но заменялся новым – характерным для индустриального общества – далеко не сразу. Тем не менее, как указывалось ранее, община оказалась способна реагировать на модернизационные влияния ужесточением внутрикорпоративных норм. Община стремилась к консервации и неприкосновенности существующего «издревле» образа мышления и поведения.

Было бы, безусловно, преувеличением утверждать, что менталитет горожан 1860 – 1870-х гг. был точной копией крестьянского общинного менталитета. Данные источников указывают на появление в пореформенный период у городского населения российской провинции – как, впрочем, и в среде крестьянства – характерных для буржуазного сознания представлений о законности, которые нашли своё отражение в практической деятельности людей.

После запрещения в 1871 г. губернатором исполнения музыки и пения в питейных заведениях Тамбова, в связи с многочисленными жалобами о нарушении общественного спокойствия, в 1873 г. группа владельцев питейных заведений в своём прошении писала следующее: «…Если бы и действительно были беспорядки, то в одно и то же время немыслимо даже предположить о беспорядках во всех безусловно трактирах. Следовательно, если у меня существуют беспорядки – в чём виновен мой сосед?»359.

В 1875 г. другая группа мещан – содержателей подобного рода заведений – просила городскую Думу ходатайствовать перед начальником губернии о возвращении им права «содержать у себя музыку и пение». По мнению мещан, необходимо по каждому факту бесчинств и безнравственного поведения в кабаках разбираться в отдельности и накладывать ограничения на виновных, а не наказывать всех без разбора путём «лишения трактиров музыки и пения»360.

Таким образом, можно говорить о том, что владельцы трактиров апеллировали к идее равенства всех перед законом и отрицали принцип круговой поруки. Именно коллективная ответственность, будучи одним из краеугольных камней аграрного общества, оказалась неприемлема в тех экономических условиях, которые сформировались в пореформенной России в связи с бурным развитием буржуазного хозяйственного уклада. Неудивительно, что купеческое общество в рассматриваемый период было избавлено от круговой поруки, которая представляла собой серьёзное препятствие не только для проявления личной инициативы, но и просто для нормального функционирования любого коммерческого предприятия.

Нельзя не заметить, что владельцы трактиров, обращаясь к буржуазным принципам законности, преследовали чисто утилитарную цель, а именно – повышение (или сохранение) доходности своих заведений. Действительно, нормы правосознания гражданского общества генетически и функционально неразрывно связанны с буржуазными экономическими отношениями. И именно в экономической сфере традиционные представления о законности подвергались наибольшей эрозии в изучаемый период.

В 1881 г. проживающему в Тамбове крестьянину С.Д. Дмитриеву удалось отстоять своё право торговать хлебом в собственной лавке, расположенной в мясных рядах, несмотря на запрещение городской Управы. Решающее значение в этом деле имели собранные и предоставленные в Управу Дмитриевым прецеденты других несоответствий между характером товара и местом его продажи361. Во всех вышеописанных случаях речь идёт о попытке противопоставить распоряжения городских властей некоторой норме, которая воспринимается более законной, чем воля начальства. Таким образом, власть здесь воспринимается не как источник закона, но как инструмент его реализации.

В 1869 году, когда было необходимо организовать под Тамбовом лагерь для расположения военной дивизии, городские власти, тем не менее, долго изучали, не противоречит ли поступившее на этот счёт распоряжение Городовому положению. И это несмотря на то, что указанное распоряжение исходило непосредственно от царя362.

Однако, несмотря на подобные факты, представления о законности носили значительный отпечаток традиционного мышления. Данные мемуарных источников указывают на то, что нововведения в судопроизводстве и сфере самоуправления воспринимались городскими обывателями крайне насторожено. П. П. Карцов, вспоминая об одной из горожанок – Анне Ивановне Казаковой, – писал: «Много анекдотов ходило про неё, особенно за время эмансипации, введения земства и новых судов. Всё это она ненавидела, а между тем всегда заседала на хорах при земских выборах и в первом ряду – при всех интересных процессах»363.

Очевидно, что носители традиционного сознания, по большей части, воспринимали буржуазную законность как собрание пустых формальностей, которые не соответствуют реальной жизни. Если новые правовые нормы благоприятствовали хозяйственным интересам того или иного человека, он становился (на некоторое время) их горячим защитником; если не соответствовали – человек обращался к традиционным нормам, к «здравому смыслу». Внешне это могло выглядеть как следование известной поговорке: «Закон, что дышло – куда повернул, туда и вышло». В действительности же, как мы считаем, можно предположить, что правовые представления горожан в рассматриваемый период носили эклектичный – двойственный – характер. Люди, по существу, ссылались то на «модернизированное», то на традиционное право – в зависимости от того, какое из них было более удобно для реализации их личных задач.

13 января 1870 года мещанин Иван Прокопьевич Игнатов «взял в содержание» место на базарной площади для торговли рыбой с платою 18 рублей в год. По договору с думой Игнатов внёс авансом 9 рублей. Через полтора года Игнатов обратился в городскую думу с просьбой вернуть ему 9 рублей, поскольку «местом этим до сих пор он не пользовался и пользоваться далее не желает»364.

В данном случае мещанин демонстрирует характерное для традиционного мышления понимание «владения» как «пользования». В восприятии И. П. Игнатова место, арендованное им на базарной площади полтора года назад, всё это время не являлась его владением, поскольку он им не пользовался. А значит и деньги, заплаченные им городской думе должны быть возвращены.

Однако наиболее репрезентативно традиционный характер мышления проявлялся в деятельности органов местного самоуправления, созданных в результате «Великих реформ». Плохая ориентация служащих различных городских учреждений в Городовом положении 1870 года, других законах и нормативных документах нередко приводила к делопроизводственным казусам.

Так, например, в 1871 городская управа обратилась за помощью в Тамбовское городское полицейское управление, чтобы вернуть деньги из страховой суммы, отданные группе тамбовских мещан в долг, срок выплаты которого уже истёк. На взгляд управы, полиция должна была взыскать задолжаемые деньги или, в противном случае, приступить к описи залогового имущества. Однако городское полицейское управление отказалось это делать, ссылаясь на то, что подобные вопросы находятся в компетенции мировых судов. Завязалась переписка между ведомствами с целью выяснения полномочий полицейского управления. Дело дошло до угрозы жалобой губернскому начальнику365. Городская управа, таким образом, попыталась наказать, на её взгляд, виновных лиц без обращения в суд. Конфискация собственности без судебного приговора – немыслимый, с точки зрения буржуазного права и правосознания, акт.

Нередко органы местного самоуправления воспринимали закон как средство давления на отдельных людей. В 1874 году тамбовская городская дума рассматривала прошение почётного гражданина Василия Ивановича Степанова, который более 10 лет являлся опекуном одного из дворянских  имений. Поскольку в течение длительного срока наследников на имение не отыскалось, оно поступило из ведения Тамбовской дворянской опеки во владение города. В своём прошении Василий Иванович Степанов просил думу возместить ему денежные затраты, сделанные им в течении десяти лет на поддержание имения366.

21 августа 1874 года тамбовская городская дума принимает следующее решение: «… Заявление это могло бы быть признанным заслуживающим уважения в таком только случае, если бы на сдаче дома г. Щёголева дом этот оказался в том виде, в котором принял его г. Степанов в своё заведование в 1866 году. А так как дом этот сдан городу из опекунского заведения разрушенным и совершенно не в том виде, как он был принят им в опеку, то через это г. Степанов не только теряет всякое право на возврат сделанных им будто бы на поддержание опекунского имения затрат, но подлежит ещё ответственности за растрату. К какой ответственности городская управа непременно и привлечёт г. Степанова если он позволит себе возобновить и продолжать своё притязание на иск высказываемых им издержек, поэтому и настоящее заявление г. Степанова оставлено управою без уважения»367.

Несмотря на то, что являясь опекуном имения Степанов действительно получал определённую «прибыль» с продажи некоторых вещей, сдачи отдельных участков имения под аренду и т.п., тем не менее, очевидно, что закон для городской думы – это не безусловная авторитетная норма, требующая обязательного исполнения, а всего лишь средство. Такого рода восприятие закона как инструмента, своего рода, шантажа указывает на традиционный по своему характеру образ мышления гласных городской думы.

В пореформенной России многим современникам было очевидно несоответствие между набирающим темпы обновлением общества и спецификой правосознания основной массы населения. Отношения между людьми в гражданском обществе опосредованы законом и формализованы. Поэтому, точное выполнение всех делопроизводственных процедур и строгое следование букве закона, восприятие закона как источника справедливости – качества, характерные для правового гражданского сознания.

В связи с этим весьма показателен следующий «забавный случай», приводимый А.С. Сувориным в его дневнике за 1875 год: «В Новочеркасске прокурор, обвиняя, не нашёл ничего лучше, как сказать: “Господа присяжные, он, ей-богу, виноват”. Защитник возразил: “Несмотря на клятву, произнесённую прокурором, я не вижу никаких доказательств виновности подсудимого и думаю, что нет никакого основания верить прокурорским клятвам”»368. Таким образом, для прокурора апелляция к богу и своей личной внутренней убеждённости оказывалась более значимой, нежели обращение к конкретным фактам.

Примеры пренебрежения формальной стороной дел также встречаются в деятельности городских органов самоуправления. При этом в подобных случаях Тамбовская городская управа руководствовалась соображениями выгодности или не выгодности для города выполнения тех или иных формальных процедур.

В 1874 г. Тамбовская городская дума прекратила процедуру описи имущества мещанина Фёдорова, за которым числилась оброчная недоимка. Причиной послужил отчёт поверенного Слесарёва, который заявил думе, что для интересов думы было бы выгоднее оставить это дело без последствий, поскольку у Фёдорова просто оказалось нечего описывать369.

Городская управа легко отступала от тех или иных установлений при поддержке губернского начальства.

Так, в 1872 году в городскую управу поступила жалоба от купца 2-ой гильдии Дмитрия Николаевича Синельникова на располагавшийся напротив его дома, рядом с базарной площадью, питейный дом Дмитрия Пахомовича Данилова. Автор жалобы перечисляет все те «безобразные сцены», которые он вынужден созерцать из своих окон. При этом Синельников ссылается на соответствующую статью устава питейных заведений, по которой «открытие питейных заведений на рынках с раздробительною продажею крепких напитков запрещена»370.

В постановлении Думы относительно жалобы Синельникова сказано, что с разрешения губернатора и комитета устройства базарной площади «по особо уважительным местным условиям» решено было отступить от соответствующих статей устава371. Таким образом, попытка купца защитить свои интересы посредством закона натолкнулась на противодействие городской думы. Устав питейных заведений действительно предусматривал исключения, когда губернатор мог разрешить открыть трактир на территории базарной площади.

Однако органы городского самоуправления не всегда аккуратно выполняли все необходимые для этого формальности. Так, в 1870 – 1874 гг. возник конфликт между городской управой и окружным надзирателем акцизных сборов по поводу открытия на базарной площади питейного заведения мещанина С. Шешаева. Надзиратель акцизных сборов отказывался выдать Шешаеву необходимый для открытия питейного заведения патент, ссылаясь на существующее законодательство.

По мнению управы, постановление городской думы о передаче Шешаеву городского места под питейный дом является законным потому, что «указанное постановление согласовано с господином начальником губернии, которому предоставлено право в виде исключения, по особо уважительным причинам разрешать открытия таковых заведений».

Чиновник, ответственный за акцизные сборы, возражал: «Я не нахожу возможным согласиться с высказанным управой мнением только потому, что не могу считать согласование постановления Думы с губернатором равноценным его разрешению… признание “уважительных местных причин” необходимо должно выразиться в положительном разрешении, а не в отсутствии только протеста со стороны губернатора на постановление Думы…»372.

Во многом пренебрежительное отношение органов городского самоуправления к формальной стороне закона было связано с традиционным характером жизни провинциального города и доминирование в его среде социальных связей личного типа. Именно под влиянием этих условий в менталитете городского обывателя трансформировалась такая категория мышления, как законность. Преобладание личных контактов между людьми в сфере социального взаимодействия препятствовало развитию системы формальных социальных отношений, что во многом тормозило процесс модернизации социальной структуры.

Благопристойность поведения, нравственные качества, соблюдение приличий и хорошие манеры являлись не только необходимым условием социализации личности, её включения в ту или иную корпорацию373, но также были критериями законопослушности человека. Необходимо заметить, что отсутствие чёткого разделения между законом и моралью – один из атрибутов традиционного понимания законности. То, что выглядело в глазах общественного мнения аморальным, то воспринималось как незаконное и наоборот. Нередко городская Дума отказывала своим просителям, несмотря на то, что с точки зрения формальной буквы закона в их прошениях не было ничего криминального.

Так, в 1861 году городская дума отказала купцу Яковлеву в отдаче городского места для строительства торговой бани. В своём постановлении дума отмечала: «Просимое купцом Яковлевым место находится близ почтовой дороги и неподалёку от сада Александрийского института, а также и городского сада, где бывают гулянья. А потому находим иметь на этом месте торговую баню неприличным …»374.

В 1874 году по постановлению городской думы было снесено питейное заведение мещанина Алексея Александровича Малинина, поскольку это заведение располагалось недалеко от часовни, где вскоре должна была быть помещена икона божьей матери. Заверения Малинина прекратить торговлю спиртными напитками и перейти на торговлю каким-либо другим товаром не помогли. Дума признала сам факт существования торгового места недалеко от часовни аморальным375.

Нравственное состояние общества являлась объектом пристального внимания со стороны корпораций, а также губернской администрации и органов местного самоуправления. Во всяком случае, «запрет губернатора игры на музыкальных инструментах, пения и плясок в трактирных заведениях города Тамбова» в 1871 г.376 воспринимался обществом как забота о нравственном состоянии. Это видно из характера прошений, направленных городскому голове гласными городской думы, а также группой купцов и почётных граждан Тамбова377.

В 1875 г. владельцы трактирных заведений мещане В.С. Власов, Е.Н. Максимов, Н.Ф. Югов, обращаясь в городскую Думу с просьбой, чтобы та ходатайствовала перед начальником губернии «о возвращении музыки и пения в трактиры», отмечали: «Если запрещения в трактирных заведениях направлены к нравственной цели, то нельзя не видеть… в этом ошибки. Большинство публики прежде находило развлечение от обыденных трудов в заведениях, слушая музыку и пение, где всё делалось открыто и под надзором полиции, а за лишением этого развлечения ищет удовольствия и развлечений в удалённых от надзора общества и полиции местах…»378. Любопытно, что к заботе о нравственном состоянии апеллируют как запретившая «увеселения» губернская администрация, так и владельцы трактирных заведений, пытающиеся вернуть музыку, пение и пляску в свои трактиры.

В 1874 г. в тамбовскую городскую управу поступило заявление «купцов торгующих на Базарной площади в каменном гостином дворе». Купцы требовали закрыть открывшееся рядом с ними питейное заведение, мешающее торговли. В жалобе отмечалось, что «таковое заведение в гостином торговом ряду, кроме неприличия, стесняет торговлю, так как распивающие там производят шум, игры, пение и пляски и пр., а выходя выпивши без меры, дозволяют себе бесчинство, толкают не только покупателей желающих купить, но и торгующих и просто проходящих. Сверх того, так как это заведение не закрывается и ночью до 10-ти и более часов, то употребление огня, на освещение и курение табаку угрожает опасностью пожара» 379.

16 августа 1880 года гласный тамбовской городской Думы А.В. Державин, выступая с уже упоминавшимся докладом о беспорядках в Тамбовском ремесленном училище, обосновывал необходимость закрытия учебного заведения следующим образом: «Я в настоящее время, наслушавшись с разных сторон таких ужасающих рассказов об этом училище, официально заявляю о необходимости немедленного его закрытия не как даже бесполезного, а как положительно вредного, развращающего нравственность молодых людей»380.

После выступления Державина думой были собраны характеристики с мест работы выпускников ремесленного училища. В трёх приложенных к делу характеристиках отмечалось: «Ни в чём дурном мною не замечен… В нравственном отношении отличается полной добропорядочностью» и т.п381. В конечном итоге, дума потребовала от А.В. Державина подкрепить свои суждения о Тамбовском ремесленном училище фактами более серьёзными, чем услышанные им и другими гласными разговоры в бане382.

Таким образом, слухи о «безнравственном образе жизни» отдельных учащихся тамбовского ремесленного училища вполне могли стать для некоторых гласных городской Думы достаточным основанием для закрытия учебного заведения.

В деятельности купеческого и мещанского обществ Тамбова были неоднократные случаи, когда образ жизни человека являлся критерием распределения помощи, предоставляемой обществом своим членам или даже поводом к ограничению их свободы.

В этой связи достаточно вспомнить уже упомянутые в первой главе дело о распределение денежной помощи погорельцам Тамбова в 1861 г. 383, а также «дело о помещении тамбовских мещан П. Абрамова, А. Филиппова, И. Абрамова в работный дом за нетрезвый и праздный образ жизни» 384.

Корпорации, стремясь сохранить корпоративное единство и контроль над своими членами, культивировали, безусловно, традиционные представления о справедливости и морали, а не буржуазные правовые нормы, тесно связанные с индивидуализмом и независимостью личности. Напротив, корпорации как социальные институты традиционного общества стремились препятствовать всем проявлениям индивидуализма385. Кроме того, корпорации претендовали на роль арбитров в вопросах нравственности. Трактовка нравственности, как критерия законопослушности сближала, на наш взгляд, представления горожан с крестьянским отношением к законности.

Таким образом, формирование законности как категории сознания городского населения пореформенной России во многом определялось целым рядом господствующих в этом сознании традиционных представлений. Это нашло своё отражение как в поведении отдельных людей, так и в деятельности административных институтов и органов городского самоуправления, что можно проследить на примере Тамбова.

В настоящее время интерес исследователей привлекают вопросы несоответствия либеральных преобразований объективным условиям существования российского общества. Имел место конфликт между модернизационными нововведениями и российской действительностью. Как мы полагаем, этот конфликт выражался, в частности, в несоответствии представлений горожан о законности той трактовки понятий «закон» и «право», которая характерна для гражданского общества и которая насаждалась «сверху» в ходе реформ 1860 – 1870-х гг.

Так, на существование подобного рода противоречий указывает практика реформированного суда за период 1864 – 1914 гг., особенно в тех областях, где несоответствие между нововведёнными нормами и объективными условиями проявилось особенно четко (суд присяжных, институт мировых посредников). А. Н. Медушевский отмечает: «Энтузиазм первых лет реформы постепенно сменяется неуверенностью в правильности избранного курса и, наконец, завершается всесторонней критикой реформ и созданной ими системы правовых институтов как неэффективных в условиях России»386.

В восприятии горожанами категории законности, как мы полагаем, чётко прослеживаются черты, сходные с крестьянскими общинными представлениями – пренебрежение к формализации отношений как способу защиты от произвола, нерасчленённость закона и морали и т.п. «Окрестьянивание» городов, «живучесть» корпораций, доминирование связей личного типа в обществе провинциального города – все эти факторы, на наш взгляд, замедляли становление правового гражданского сознания.

Традиционный менталитет, по нашим наблюдениям, не столько сопротивлялся модернизированным правовым институтам и нормам, вводимым государством, сколько адаптировал их, интерпретировал на свой лад. Несмотря на все указанные выше явления, в представлениях горожан (в частности жителей Тамбова) обнаруживаются элементы буржуазно-правового сознания.

Можно сказать, что в рассматриваемый период сосуществовали две системы представлений о законности: модернизированная (официальная) и традиционная (общепризнанная, по крайней мере – в среде исследуемых социальных групп). Тот факт, что для защиты своих интересов люди довольно часто апеллировали к традиционной системе представлений, отражает не только инерцию традиционного мышления, но и объективные (в значительной мере, также традиционные) условия социальной и хозяйственной жизнедеятельности, в которых формировались и реализовывались практические интересы людей.


Заключение

Реформы 60 – 70-х годов XIX века явились мощным стимулом модернизации всех сфер жизни российского общества, в том числе эти реформы обусловили трансформацию превалирующего в этот период традиционного сознания. Несмотря на то, что этот процесс в различных регионах и социальных группах имел различную динамику, магистральное направление модернизации сознания не вызывает сомнений.

Среди наиболее мощных факторов модернизации социальной структуры как города, так и деревни в указанный период необходимо выделить повышение, в результате отмены крепостного права, социальной мобильности населения. С одной стороны, из среды сельских мигрантов рекрутировалась значительная часть городского населения – прежде всего та, которая занималась торгово-промышленной деятельностью. В то же время сельская община в определённой мере утрачивала свой традиционный характер в силу изменения самих социально-экономических условий жизни, что выразилось, в частности, в постоянной модификации поведенческих стереотипов, господствующих в общине.

Для социальной структуры Тамбова 60 – 70-х гг. XIX века было характерно наличие большой прослойки крестьянского сословия, занимающегося в рамках города торгово-промышленной деятельностью. Фактически, Тамбов наряду с другими прединдустриальными городами России, подвергся так называемому процессу «окрестьянивания», который выражался как в увеличении доли крестьян в общем объёме городского населения, так и в частичном рекрутирование из крестьянской среды городских социальных групп.

Процесс «окрестьянивания» городов обусловил экспансию традиционного мышления в городскую социальную среду и имел, поэтому, негативное влияние на процесс модернизации сознания и менталитета. Однако речь не шла о столкновении в рамках города традиционного аграрного сознания с модернизированным городским менталитетом. Для Тамбова, как для большинства прединдустриальных городов центральной России в середине XIX века была характерна традиционная социальная структура и доминирование традиционных социальных отношений. В пореформенный период, таким образом, увеличилась уже существовавшая ранее инерция традиционного мышления в самых различных социальных группах городского населения, духовная культура которых была близка к крестьянской. Это было связанно, с одной стороны, с тем, что пополняющие город крестьяне являлись носителями, прежде всего, аграрного менталитета. С другой стороны, сами городские сословия (прежде всего широкие слои мещанства) также имели традиционный характер.

Таким образом, городские торгово-промышленные слои (купечество, мещанство и ремесленники) во многом сохраняли господствовавший традиционный образ мышления и традиционный менталитет, что обусловило несоответствие, в рассматриваемый период, между спецификой экономической деятельности этих слоёв, с одной стороны, и их самоидентификацией и идентификацией – с другой.

Несмотря на то, что крестьянство не было пассивной средой, испытывающей влияние города, а институты и менталитет традиционного общества активно противодействовали разного рода модернизационным влияниям, тем не менее, приобщение к городской культуре вызвало трансформацию как крестьянского менталитета, так и материальной и духовной культуры сельской общины.

Таким образом, в пореформенный период складывается сложный механизм взаимовлияния городской и сельской культуры. На наш взгляд, освобождённые крестьяне, приобретя маргинальный статус, при переселении в город или посредством отхода являлись, с одной стороны, трансляторами городской культуры в деревне, а с другой – распространяли сельский образ жизни в городе.

Прибывающие в город крестьяне пополняли ряды городских корпораций, усиливая, таким образом, влияние последних на общественную жизнь города.

Общепризнанно, что корпорация является основным способом социальной организации традиционного общества, а корпоративность – неотъемлемой чертой традиционного сознания. Приоритет групповых интересов, культивирующийся внутри городских корпораций (обществ купцов, мещан и ремесленников), не только не способствовал объединению всего городского общества, то есть его модернизации, а, напротив, еще более разъединял его, подчеркивая имущественную, сословную, профессиональную неоднородность.

В Тамбове 60 – 70 годах XIX века практически вся общественная и хозяйственная жизнь горожан была замкнута внутри корпораций. Общества купцов, мещан и ремесленников имели достаточно широкую сферу деятельности, оказывали воздействие на движение своих членов по социальной вертикали и горизонтали, оказывали влияние на органы городского самоуправления.

Характер взаимоотношений между городскими корпорациями и органами городского самоуправления указывает на существование некоего сплава между модернизированными и традиционными социально-политическими институтами. Не только традиционные по своему характеру городские общества были вынуждены приспосабливаться к модернизирующимся социально-экономическим и политико-правовым условиям, но и возникшие в результате реформ новые социально-политические институты не могли, в процессе своей административно-хозяйственной деятельности, игнорировать социальную значимость городских корпораций.

Корпоративная социальная структура соответствовала господствующим в городской среде ментальностям. Купеческие, мещанские и ремесленные общества не были искусственно насаждаемыми сверху организациями для обеспечения государственного контроля над социумом. Напротив, эти корпорации, в отличие от сословий, на наш взгляд, были скорее самоорганизующимися и самоподдерживающимися – созданными в интересах своих членов и лишь отчасти формализованными государством.

Корпоративность как категория мышления, таким образом, получила довольно широкое распространение в самых различных социальных группах городского населения, особенно в тех, которые занимались торгово-промышленной деятельностью.

Корпоративность проявлялась в широком распространении патриархального уклада жизни, в доминировании связей личного типа в социальных отношениях и социо-профессиональной жизнедеятельности, в сохранении жёсткого корпоративного контроля над членами обществ, а также в ощущении групповой солидарности внутри замкнутых корпораций.

Личные контакты и связи определяли не только социально-экономические отношения в сфере производства и частного предпринимательства, но и распространялись на все сферы жизни городского населения. В частности, межличностные связи являлись основой социо-профессиональных взаимоотношений между жителями города, определяли характер информационных коммуникаций в городской среде, обуславливали ориентацию в городском пространстве и т.д.

Корпорация, стремясь сохранить своё единство, контролировала своих членов. Их социальное поведение, профессиональная деятельность и даже личная жизнь должны были соответствовать принятым внутри корпорации правилам и нормам. Однако такой контроль не являлся насилием над личностью. Корпоративность как одна из особенностей менталитета предполагала признание человеком права корпорации контролировать его, поскольку именно в этом контроле он усматривал важное условие своей жизнедеятельности.

Поэтому значение и влияние корпорации находились в тесной взаимосвязи с ощущением сопричастности её членов с нормами и интересами того или иного общества. Иначе говоря, предполагалось, что член общества не может совершать действий, идущих вразрез с интересами корпорации. Корпоративный контроль, таким образом, поддерживал у членов корпорации чувство солидарности. В свою очередь, именно в чувстве сопричастности корпорация находила источник осуществления контроля.

Отчуждение между корпорациями было обратной стороной консолидации членов внутри корпораций.

Наличие корпоративности как принципа социальной организации и категории мышления, сближающей городской и сельский менталитеты, демонстрирует значительную инерцию традиционного мышления на фоне набирающей темп модернизации общества. Эта инерция, на наш взгляд, поддерживалась, помимо прочего, неразвитостью гражданского сознания в среде горожан, а также «окрестьяниванием» городов, а именно перенесением норм традиционного общинного образа жизни в города сельскими мигрантами.

Упадок городских корпораций, усилившийся в процессе реформ 1860 – 1870-ых годов, таким образом, в значительной мере тормозился влиянием традиционного мышления. Во многом именно с устойчивостью общинности, корпоративности и патриархальности связана слабость гражданского общества в России в рассматриваемый период.

Представления о собственности и богатстве (точнее, отношение к процессу обогащения) являются одними из базовых категорий мышления, воздействующих на социально-экономическое развитие общества. Именно эти представления во многом обуславливают специфику модернизации сознания, в том числе, городского общества.

Несмотря на то, что стремление к обогащению, увеличению достатка в пореформенный период (как, впрочем, в любой другой) оставалось приоритетным в повседневной хозяйственно-экономической деятельности городского населения, тем не менее, такая деятельность не имела буржуазного (в западноевропейском смысле этого слова) характера и несла на себе значительный отпечаток традиционного уклада жизни и менталитета.

Корпоративная форма организации социально-экономической жизнедеятельности городских слоёв, занимавшихся торгово-промышленной деятельностью, оказала существенное влияние на формирование в менталитете городских сословий представлений о собственности. Существование в рамках корпорации создавало благоприятные условия для развития у её членов традиций коллективизма и взаимопомощи, приоритета общественных интересов над личным благополучием, что во многом определило неразвитость института частной собственности. Владение собственностью в рамках того или иного общества было связано с осуществлением целого ряда обязанностей по отношению к корпорации и её членам, что существенно ограничивало право её владельца распоряжаться этой собственностью.

Торгово-промышленная деятельность для купцов, мещан и цеховых ремесленников не являлась «божественным предназначением», как для западноевропейского буржуа. Напротив, занятие торгово-промышленной деятельностью нередко отождествлялось с грехом. Не последнюю роль в поддержании подобных представлений играло общественное мнение, выразителем которого была интеллигенция, менталитет значительной части которой был близок по некоторым параметрам к традиционному образу мышления.

Антибуржуазность общественного мнения дополнялась неразвитостью буржуазных ценностей (в том числе – стремления к обогащению) в среде самого купечества и мещанства. Если первое поколение разбогатевших купцов было схоже по образу мыслей и жизни с крестьянством, из которого они вышли, то уже их потомки стремились копировать дворянский стиль жизни, который требовал больших материальных затрат. Огромные непроизводственные растраты (на меценатство или на «разгульную жизнь») обеспечивали социальный престиж, в то время как экономическая деятельность не имела позитивного аксиологического содержания.

Для русского купца богатство не являлось ценностью, связанной с божественным благословением, каковой оно было для буржуа-европейца. Богатство в сознании его обладателей, на наш взгляд, ещё не приобрело окончательно статус капитала, который надо использовать для расширения производства и торговли. Богатство воспринималось как нечто, что можно случайно приобрести и легко утратить. Процесс обогащения посредством торгово-промышленной деятельности не был в глазах общественного мнения (а иногда и самого предпринимателя) социально-полезным призванием человека. Буржуазная предпринимательская этика медленно распространялась среди купечества и мещанства.

Таким образом, как мы полагаем, тенденция к кристаллизации собственно буржуазной идентичности купечества выражалась слабо в 1860 – 1870-ых гг. Купечество было близко по самосознанию к социальным группам традиционного общества. Купец или не отрывался от крестьянских корней или пытался подражать дворянству. На подобного рода отношение к богатству указывают, помимо прочего, частые случаи быстрого банкротства купцов и мещан, а также отсутствие длительной преемственности семейного капитала. Разорение, как правило, являлось следствием ослабления с каждым новым поколением предпринимательской активности.

В менталитете торгово-промышленных социальных групп имело место отождествление бедности с «божественной милостью». С этим обстоятельством были связанны крупные пожертвования тамбовского купечества и мещанства на благотворительность. Благотворительная деятельность, которая имела достаточно широкое распространение в среде городского населения, являлась одним из факторов, препятствующих формированию буржуазного сознания у российского купечества и мещанства, а вместе с тем мало способствовала благоприятному социально-экономическому развитию города. Денежные средства, потраченные на благотворительность, а не вложенные в какое-либо производство или коммерческое предприятие, не превращались в капитал.

Для широкомасштабного развития благотворительности имелись весьма благоприятные объективные условия, а именно поддержка как со стороны государства, так и со стороны общества. Благотворительная деятельность нередко выступала важным фактором социальной мобильности. Меценатство облегчало социальное продвижение для тех, кто не принадлежал к привилегированному дворянскому сословию. Именно благотворительная деятельность во многих случаях открывала дорогу не только к почётному гражданству, но и к дворянству.

Инерция традиционного менталитета в представлениях о собственности и обогащении городских слоёв, занимающихся торгово-промышленной деятельностью, на наш взгляд, приводила к тому, что нормы буржуазно-предпринимательской этики в рассматриваемый период так и не превратились в развитую систему ценностей. Поэтому купцы, передавая от одного поколения к другому богатства, не передавали вместе с этими богатствами буржуазный дух.

Традиционный уклад жизни большинства провинциальных городов и господство традиционного менталитета среди их жителей не являлись благоприятной почвой для формирования и функционирования таких модернизационных политико-правовых институтов как органы городского самоуправления и общественные организации. Именно в этой новой среде общественных отношений, которая сформировалась после городской реформы 1870 года, наиболее рельефно обнаруживает себя противоречивость процесса ломки традиционного сознания в правовой сфере.

Органы городского самоуправления и общественные организации – как, впрочем, и губернскую администрацию – нельзя рассматривать как некие механизмы, сконструированные по западным образцам и, соответственно, постоянно воспроизводящие такие образцы в своей деятельности. Все эти учреждения, вне зависимости от степени их модернизированности, не могли функционировать как замкнутые и самодостаточные. Их деятельность осуществлялась в повседневном взаимодействии людей.

Важнейшим фактором благополучного существования и эффективного функционирования органов городского самоуправления и общественных организаций являлся характер их взаимоотношений с местной администрацией. Эти отношения выстраивались на базе личного знакомства губернатора, его окружения, полицейских чинов с деятелями городской думы и общественных организаций.

С другой стороны, взаимоотношения людей, восприятие и интерпретация ими законодательной и нормативной базы, цели и задачи, которые люди ставили перед собой, участвуя в работе указанных органов, – всё это несло на себе отпечаток традиционного мышления. В рассматриваемый период в среде городского населения сосуществовали две системы представлений о законности: модернизированная и традиционная. Нередко для защиты своих интересов люди апеллировали то к традиционной, то к модернизированной системе представлений, в зависимости от личных интересов.

Эта специфика проявлялась самым различным образом в повседневной жизнедеятельности людей. Так, например, степень законопослушности личности зависела от соответствия её деятельности не столько формальной букве закона, сколько общепринятым поведенческим правилам и нормам морали. Благопристойность поведения, нравственные качества, соблюдение приличий и хорошие манеры являлись, таким образом, критериями законопослушности человека. Всё это отражает не только инерцию традиционного мышления, но и объективные (в значительной мере, также традиционные) условия социальной и хозяйственной жизнедеятельности, в которых формировались и реализовывались практические интересы людей.

В восприятии горожанами категории законности, как мы полагаем, чётко прослеживаются черты, сходные с крестьянскими общинными представлениями – пренебрежение к формализации отношений как способу защиты от произвола, нерасчленённость закона и морали и т.п. «Окрестьянивание» городов, «живучесть» корпораций, доминирование связей личного типа в обществе провинциального города – все эти факторы, на наш взгляд, замедляли становление правового гражданского сознания.

В Тамбове 60 – 70-ых годов XIX века процесс формирования и деятельность общественных организаций носили значительный отпечаток инерции традиционного сознания горожан. Это выражалось, помимо прочего, в низкой эффективности существовавших организаций, в преобладании внутри этих организаций патриархальных отношений личного типа, характерных для традиционного общества, а также в отсутствии у некоторых членов организаций сопричастности с проблемами общества в целом. На наш взгляд, традиционный образ жизни Тамбова рассматриваемого периода не только сам изменялся под воздействием нововведений, но и значительно трансформировал, приспосабливал к себе новые общественно-политические организации и учреждения.

Формирование законности как категории сознания городского населения пореформенной России во многом определялось целым рядом господствующих в этом сознании традиционных представлений. Сколь бы радикальны ни были «Великие реформы», общество в рассматриваемый период развивалось преимущественно по эволюционному пути. Поэтому между традиционным менталитетом и образом мышления индустриальной эпохи существовало множество переходных стадий, каждая из которых представляла собой более или менее органичный сплав традиционных и модернизированных норм, жизненных принципов, стереотипов и т. п. Вместе с тем, имплантированные в традиционную социально-политическую структуру провинциального города институты и нормы гражданского общества не вызвали скоротечного отторжения, а, напротив, начали постепенно «вживаться» как в сознание жителей, так и в административно-управленческий механизм.

Это нашло своё отражение как в поведении отдельных людей, так и в деятельности административных институтов и органов городского самоуправления, что можно проследить на примере Тамбова. Традиционный менталитет, по нашим наблюдениям, не столько сопротивлялся модернизированным правовым институтам и нормам, вводимым государством, сколько адаптировал их, интерпретировал на свой лад. Несмотря на все указанные выше явления, в представлениях горожан (в частности жителей Тамбова) обнаруживаются элементы буржуазно-правового сознания.

Рассмотренная в данном исследовании специфика модернизации сознания населения прединдустриальных городов России в пореформенный период, на примере Тамбова, позволяет делать выводы об аналогичных модернизационных процессах, протекавших в других сферах жизни общества. Противоречивость перехода от аграрной к индустриальной цивилизации в период преобразований 60 – 70-х годов XIX века, возможно, отчасти объясняет объективные причины контрреформ 1880-х годов, когда возникла необходимость привести в соответствие силу модернизационного нажима государства с модернизационными возможностями общества.


Источники и литература

Источники

I. Опубликованные источники

  1.  Герасимов А. М. Жизнь художника. М.: Изд – во Акад. Художеств СССР, 1963. – 230 с.
  2.  Гиляровский В. А. Мои скитания // Гиляровский В.А. Мои скитания. Люди театра. М.: «Правда», 1987. С. 21 – 234.
  3.  Давыдов В. Н. Рассказ о прошлом. Л. – М.: Искусство, 1962. – 260 с.
  4.  Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. В 9-ти тт. М. – Л.: Гослитиздат, 1961 – 1964.
  5.  Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30-ти тт. Художественные произведения – тт. 1 – 17. Л.: Наука, 1972 – 1976.
  6.  Дмитриева В. И. Тени прошлого // Каторга и ссылка. 1924. Кн. 2 (9). С. 28 – 45; 1926. Кн. 3 (24). С. 58 – 68 .
  7.  Суворин А. С. Дневник Алексея Сергеевича Суворина. L.: The Garnett Press; М.: Изд – во «Независимая газета», 1999. – 720 с.
  8.  Журналы Тамбовской городской думы. Тамбов, 1872. – 233 с.; 1873. – 356 с.; 1874. – 270 с.; 1875. – 260 с.; 1876. – 21 с.; 1877. – 9 с.; 1878. – 178 с.; 1879. – 178 с.
  9.  Карцов П. П. Из прошлого (личные и служебные воспоминания). Ч. 1. 1831 – 1876. СПб.: Типография товарищества «Общественная польза», 1888. – 520 с.
  10.  Крестовский В. В. Тамбовские дворянские выборы // Крестовский В. В. Собрание сочинений. Т. 7. СПб.: Издание товарищества «Общественная польза», 1905. С. 500 – 506.
  11.  Левитов А. И. Сочинения. В 2-х тт. М. – Л.: Academia, 1933. Т. 1. – 876 с.; Т. 2. – 736 с.
  12.  Лесков Н. С. Собрание сочинений. В 5-ти тт. М.: «Правда», 1981.
  13.  Новицкий В. Д. Из воспоминаний жандарма. М.: Изд – во МГУ, 1991. – 249 с.
  14.  Островский А.Н. Собрание сочинений. В 10-ти тт. М.: Гослитиздат, 1959.
  15.  Реморов Н.И. На ниве народной. Воспоминания, наблюдения и заметки школьного учителя. СПб.: Издание книжного магазина «Вера и знание», 1906. – 124 с.
  16.  Рябушинский В.П. Старообрядчество и русское религиозное чувство; Русский хозяин; Статьи об иконе. М., Иерусалим: «Мосты», 1994. – 239 с.
  17.  Тамбовские губернские ведомости (неофициальный отдел) за 1870-е гг.

II. Архивные источники

  1.  Государственный архив Тамбовской области.

Ф. 4. Канцелярия тамбовского губернатора. Оп. 1. Д. 1560, 1561, 1562, 1564, 1566, 1570, 1571, 1572, 1573, 1574, 1575, 1580, 1588, 1589, 1590, 1594, 1595, 1596, 1600, 2234, 2364.

Ф. 16. Тамбовская городская дума. Оп. 36. Д. 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 24, 26, 27, 28; Оп. 37. Д. 14, 15, 16, 19, 20, 21, 22, 23, 25; Оп. 38. Д. 1, 3, 4, 5, 6.

Ф. 17. Тамбовская городская управа. Оп. 1. Д. 2, 3, 11, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 20, 23, 28, 33 190; Оп. 2. Д. 2, 3, 66, 69, 94, 95, 99, 100, 108, 109, 112, 118; Оп. 3. Д. 36, 45, 46, 68, 74, 78, 142, 143, 144, 190, 196, 197, 202, 205, 208, 210, 210а, 212, 213, 244, 245, 246, 247, 247, 253, 261; Оп. 4. Д. 28, 97; Оп. 5. Д. 80; Оп. 6. Д. 23, 43, 53; Оп. 7. Д. 158; Оп. 10. Д. 26, 27, 30, 41; Оп. 11. Д. 5, 16; 50; Оп. 47. Д. 1а.

Ф. 155. Тамбовская ремесленная управа. Оп. 1. Д. 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59.

Ф. 156 Тамбовская мещанская управа. Оп. 1. Д. 5, 6, 7.

Ф. 160. Моршанская мещанская управа. Оп. 1. Д. 8, 14, 15, 18; 25.

Ф. 896. Козловская мещанская управа. Оп. 1. Д. 10, 11, 12, 13, 14.

Исследования

III. Монографии

  1.  Ананьич Б. В. Банкирские дома в России 1860 – 1914 гг. (Очерки истории частного предпринимательства). Л.: Изд – во АН СССР, 1991. – 196 с.
  2.  Андреева Г. М., Богомолова Н. Н., Петровская Л. А. Зарубежная социальная психология XX столетия. М.: Изд – во «Аспект Пресс», 2001. – 288 с.
  3.  Анучин Е. Н. Исторический обзор развития административно-полицейских учреждений в России с 1775 до последнего времени. СПб., 1872. – 238 с.
  4.  Аронов А. А. Золотой век русского меценатства. М., 1995. – 230 с.
  5.  Баткин Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни и стиль мышления. М.: Наука, 1978. – 270 с.
  6.  Баткин Л. М. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности. М.: Наука, 1989. – 187 с.
  7.  Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., Художественная лит – ра.1990. – 543 с.
  8.  Беляев Н. С. Купеческие родословные как исторический источник. М. 1900. – 234 с.
  9.  Бергер П. Приглашение в социологию. Гуманистическая перспектива. М.: Акспект – Пресс, 1996. – 163 с.
  10.  Бехтерев В. М. Коллективная рефлексология  // Бехтерев В.М. Избранные работы по социальной психологии. М., 1994.
  11.  Боткина А. П. Павел Михайлович Третьяков в жизни и искусстве. 5-е издание. М.: Искусство, 1995. – 371 с.
  12.  Боханов А. Н. Коллекционеры и меценаты в России. М.: Изд – во «Наука» АН СССР, 1989. – 187 с.
  13.  Боханов А. Н. Крупная буржуазия в России (конец XIX в. – 1914). М.: Изд – во «Наука», 1992. – 260 с.
  14.  Брудный А. А. Психологическая герменевтика М.: Изд – во «Лабиринт», 1998. – 336 с.
  15.  Бурдье П. Социология политики. М.: Socio Logos, 1993. – 336 с.
  16.  Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.
  17.  Герасименко Г. А. Земское самоуправление в России. М.: Изд – во «Наука», 1990. – 262 с.
  18.  Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М.: 1993. – 230 с.
  19.  Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры // Гуревич А. Я. Избранные труды. В 2-х тт. Т. 2. Средневековый мир. М., СПб.: ЦГНИИ ИНИОН РАН «Университетская книга», 1999. С. 17 – 262.
  20.  Гуревич А. Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства // Гуревич А. Я. Избранные труды. В 2-х тт. Т. 2. Средневековый мир. М., СПб.: ЦГНИИ ИНИОН РАН «Университетская книга», 1999. С. 263 – 546.
  21.  Данилевский И. Н. Кабанов В. В. Медушевская О. М. Румянцева М. Ф. Источниковедение. М.: РГГУ. 2000. – 704 с.
  22.  Демидов А. В. История российской модернизации. М. 1994. – 49 с. (самиздат)
  23.  Дёмская А. Семёнова Н. У Щукина на Знаменке… М.: Арена,  1993. 160 с.
  24.  Дильтей В. Введение в науки о духе // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX – XX веков. Трактаты, статьи, эссе. М.: Изд – во МГУ, 1987. С. 108 – 135.
  25.  Дубасов И.И. Очерки из истории Тамбовского края. Тамбов: Изд – во ТГПИ, 1993. – 443 с.
  26.  Дюркгейм Э. Социология и теория познания // Хрестоматия по истории психологии. М.: Изд – во МГУ, 1980.
  27.  Зарубина Н. Н. Социокультурные факторы хозяйственного развития: М. Вебер и современные теории модернизации. СПб.: Изд – во Русского Христианского Гуманитарного ин – та, 1998. – 287 с.
  28.  Зомбарт В. Буржуа: этюды по истории духовного развития современного экономического человека М.: Наука, 1994. – 442 с.
  29.  Ильин В. В., Панарин А. С., Ахиезер А. С. Реформы и контрреформы в России: циклы модернизации. М.: Изд – во Московского университета, 1996. – 399с.
  30.  Карелин А. А. Общинное владение в России., СПб.: Суворин, 1898. – 288 с.
  31.  Козлова Н. Н. Социально-историческая антропология. М.: Издательский дом «Ключ», 1999. – 188 с.
  32.  Козловский В. В., Уткин А. И., Федотова В. Г. Модернизация: от равенства к свободе. СПб.: Изд – во Санкт-Петербургского университета, 1995. –  278 с.
  33.  Куприянов А. И. Русский город в первой половине XIX века: общественный быт и культура горожан Западной Сибири. М., 1995.
  34.  Кученкова В.А. Неизвестный Тамбов. Тамбов, 1998. – 211 с.
  35.  Лаверычев В. Я. Крупная буржуазия в пореформенной России. М.: Мысль, 1974. – 252 с.
  36.  Лебон Г. Психология толп // Психология толп. М.: Институт психологии РАН, Издательство «КСП+», 1999. С. 15 – 256.
  37.  Лейкина-Свирская В.Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М.: «Мысль», 1971. – 368 с.
  38.  Лейбович О. Л. Модернизация в России. К методологии изучения современной отечественной истории. Пермь, 1996. – 216 с.
  39.  Литвак Б. Г. Переворот 1861 года в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива. М.: Политиздат, 1991. – 300 с.
  40.  Лурье С. В. Историческая этнология. М.: Изд – во «Аспект Пресс», 1998. – 448 с.
  41.  Миронов Б. Н, Русский город в 1740 – 1860 года: демографическое, социальное и экономическое развитие. Л.: Наука, 1990. – 271 с.
  42.  Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – нач. XX в.в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. В 2-х тт. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. Т. 1. – 546 с.; Т. 2. – 567 с.
  43.  Ленин В. И. Развитие капитализма в России // Ленин В. И. Сочинения. В 32-х тт. 4-е изд. М.: Политиздат, 1951. Т. 3. – 592 с.
  44.  Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начала XIX века). СПб.: Искусство, 1994. – 399 с.
  45.  Минюшев Ф.И. Социальная антропология. М.: Международный университет бизнеса и управления «Братья Карич», 1997. – 192 с.
  46.  Маркс К. Капитал // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения в 30-ти томах. Издание 2-е. М.: Госполитиздат, Т. 23 – 26. 1960 – 1964.
  47.  Нардова В.А. Городское самоуправление в России в 60-х – 90-х годах XIX в. правительственная политика. Л.: Наука, 1994. – 260 с.
  48.  Пажитнов К.А. Городское и земское самоуправление. СПб.: Семёнов, 1913. – 114 с.
  49.  Пажитнов К.А. Проблема ремесленных цехов в законодательстве русского абсолютизма. М.: Изд – во АН СССР, 1952. – 211 с.
  50.  Парфёнов И.Д. Методология исторической науки. Саратов: Изд – во Сарат. ун – та, 2001. – 176 с.
  51.  Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М.: Наука, 1966. – 213 с.
  52.  Поршнев Г. И. История книжной торговли в России М.:, 1925. – 230 с.
  53.  Поткина И. В. Индустриальное развитие дореволюционной России. Концепции, проблемы, дискуссии в американской и английской историографии. М.: АН Ин – т Российской истории, 1994. – 231 с.
  54.  Почётные граждане города Тамбова. Тамбов, 1997. – 36 с.
  55.  Присёлков М. Купеческий бытовой портрет XVIII – XIX вв. Л., 1925. – 230 с.
  56.  Рузавин Г. И. Основы философии истории. М.: Изд – во «Юнити», 2001. – 304 с.
  57.  Рындзюнский П. Г. Городское гражданство дореформенной России. М.: Изд – во АН СССР, 1958. – 559 с.
  58.  Рындзюнский П. Г. Крестьянская промышленность в пореформенной России (60 – 80-е гг. XIX в.). М.: Наука, 1956. – 261 с.
  59.  Рындзюнский П.Г. Крестьяне и город в капиталистической России второй половины XIX века: взаимоотношения города и деревни в социально-экономическом строе России. М.: Наука. 1983. – 269 с.
  60.  Тард Г. Мнение и толпа // Психология толп. М.: Институт психологии РАН. Издательство «КСП+», 1999. С. 257 – 408.
  61.  Тихонов Б.Н. Переселение в России во второй половине XIX века по материалам переписи 1897 г. и паспартной статистики. М.: Наука, 1978. – 208 с.
  62.  Туманова А.С. Общественные организации города Тамбова на рубеже XIX – XX веков. Тамбов: Изд – во ТГУ имени Г. Р. Державина, 1999. – 163 с.
  63.  Туманова А. С. Самодержавие и общественные организации в России 1905 – 1917 гг. Тамбов: Изд – во ТГУ им. Г. Р. Державина, 2002. – 488 с.
  64.  Успенский Б.А. Избранные труды. 2-е издание. М.: Школа: «Языки русской культуры», 1994. Т. 1 – 608 с.; Т. 2. – 780 с.
  65.  Фрейд З., Буллит У. Томас Вудро Вильсон: двадцать восьмой президент США. М.: Прогресс. Универс., 1992. – 285 с.
  66.  Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991. – 629 с.
  67.  Шестов Н. И. Отечественный политический процесс: социально-мифологическое измерение. Саратов: Издательство Саратовского университета, 2001. – 232 с.
  68.  Шкуратов В.А. Историческая психология. М.: Изд – во «Смысл», 1997. – 512 с.
  69.  Шмидт С. О. Путь историка. Избранные труды по источниковедению и историографии. М.: Изд – во РГГУ, 1997. – 614 с.
  70.  Black C. E. Modernization. A Studying in Comparative History. N.-Y. – L.: Harper& Rom Publishers, 1966. – 210 p.
  71.  The Modernization of Japan and Russia. A Comparative Study. Ed. by C.E.Black. N.-Y.: The free Press. A Division of Macmillan Publisher C° Inc. 1975. – 368 p.
  72.  Bredley J. Muzhik and Muskovite. Urbanization in the Late Imperials Russia. Barkley, Los Angeles, L.: University of California Press, 1985. – 422 p.
  73.  Fedor Th. S. Patterns of Urban growth in the Russian Empire during the Nineteenth Century. Chicago (Ill.): The University of Chicago. 1975. – 245 p.
  74.  Parsons T. The Evolution of Societies. N.-Y., 1977. – 362 р.
  75.  Rostow W. The Stages of Economic Growth. Cambr. (Mass.), 1960. – 314 р.

IV. Статьи

  1.  Алексеев В. В., Побережников И. В. Волны российских модернизаций // Опыт российских модернизаций XVIII – XX века. М.: Изд – во «Наука» 2000. С. 50 – 72.
  2.  Алексеев В. В., Побережников И. В. Модернизационная перспектива: проблемы и подходы // Опыт российских модернизаций XVIII – XX века. М.: Изд – во «Наука» 2000. С. 10 – 49.
  3.  Бессмертный Ю. Л. Некоторые соображения об изучении феномена власти и о концепциях постмодернизма и микро истории // Одиссей: Человек в истории, 1995: Представление о власти. М.: 1995. С. 39 –45.
  4.  Блинов И. А. Отношение Сената к местным учреждениям после реформ 60-х годов // История правительствующего Сената за 200 лет в 5-ти томах СПб., 1911. Т. 4.  С. 108 – 214.
  5.  Будина О. Р. Городское жилище XIX – XX веков // Русские. Отв. ред. В.А. Александров, И.В. Власова, Н.С. Полищук. М.: МАИК «Наука», 1999. С. 297 – 312.
  6.  Вылцан М. А. Индивидуализм и коллективизм крестьян. // Менталитет и аграрное развитие России (XIX – XX вв.). М.: РОССПЭН, 1996. С. 334 – 347.
  7.  Гавлин М. Л. Предприниматели и становление русской национальной культуры (выдающиеся меценаты и коллекционеры, деятели отечественной культуры из предпринимательской среды) // История предпринимательства в России. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 2. С. 467 – 548.
  8.  Гавлин М. Л. Социальный состав московской буржуазии во второй половине XIX в. // Проблемы Отечественной истории. М., 1973. С.107 – 129
  9.  Герасимов И.В. Модернизация России как процесс трансформации ментальности. // Русская история: проблемы менталитета. (Отв. ред. Горский А.А.). М.: Институт Российской истории, 1994. С. 10 – 14.
  10.  Гиндин И. Ф. Русская буржуазия в период капитализма // История СССР. 1963. №3. С. 51 – 65.
  11.  Гловелли Г. Цивилизационной опыт России: Необходимость уточнения // Вопросы экономики. 1993. №8. С. 98 –  123
  12.  Гомаюнов С.А. Местная история: проблемы методологии // Вопросы Истории. 1996. №9. С. 158 – 163.
  13.  Гордеева И. А. Изучение социальной истории России второй половиныXIX – начала XX веков. Микроисторический подход // Образы историографии М.: РГГУ, 2001. С. 109 –132.
  14.  Данилова Л. В., Данилов В. П. Крестьянская ментальность и община // Менталитет и аграрное развитие России (XIX – XX вв.). М.: РОССПЭН, 1996. С. 22 – 39.
  15.  Дьячков В. Л. Русские крестьяне и государство. (О влияние некоторых формирующих факторов на сознание и судьбу деревни.) // Крестьяне и власть. Отв. ред. С. А. Есиков. Тамбов: Изд – во ТГТУ, 1995. С. 24 –27.
  16.  Зарубина Н. Н. Модернизация и хозяйственная культура (концепция М. Вебера и современные теории развития). // Социс. 1997. №4. С. 46 – 54.
  17.  Зубков К. И. Алексеев В. В., Побережников И. В. Региональная динамика модернизации // Опыт российских модернизаций XVIII – XX века. М.: Изд – во «Наука», 2000. С. 117 – 128.
  18.  Зубков К. И. Пространство как предпосылка и фактор модернизации // Опыт российских модернизаций XVIII – XX века. М.: Изд – во «Наука», 2000. С. 103 – 117.
  19.  Иванов Л. М. О сословно-классовой структуре городов капиталистической России // Проблемы социально-экономической истории России. М., 1971. С.  13 – 37
  20.  Канищев В. В. Изменение сословного состава населения пореформенного Тамбова // 60 лет Тамбовской области. 200 лет Тамбовской губернии. Тамбов, 1997. С. 21 – 23.
  21.  Кафенгауз Б. Б. Купеческие мемуары // Московский край в его прошлом: очерки по социальной и экономической истории XVI – XIX в. М., 1928. С 12 – 37
  22.  Кащеева Е. А. Городские формы досуга: московское мещанство // Традиционные формы досуга: история и современность. М., 1994. Вып. 5. С. 156 – 185.
  23.  Кимбэл Э. Русское гражданское общество и политический кризис в эпоху Великих реформ 1859 – 1863 гг. // Великие реформы в России (сб ст.). М.: Изд – во МГУ, 1992. С. 260 – 282.
  24.  Крупина Т. Д. Теория «модернизации» и некоторые проблемы развития России конца XIX – начала XX в. // История СССР. 1971. №1. С. 191 – 205.
  25.  Куйбышев К. С. Крупная московская буржуазия в период революционной ситуации в 1859 – 1861 гг. // Революционная ситуация в России в 1859 – 1861 гг. М., 1965. С. 314 – 341.
  26.  Куприянов А. И. Историческая антропология. Проблемы становления. // Исторические исследования в России (тенденции последних лет). Под редакцией Г.А. Бордюгова. М.: АИРО – ХХ, 1996. С. 366 – 385.
  27.  Куприянов А. И. Конфликты поколений и власть: частная жизнь в XIX веке (на примере казуса Депрерадовича) // Аctio nova 2000. М.: «Глобус», 2000. C. 245 – 253.
  28.  Левандовская А. А., Левандовский А. А. «Тёмное царство»: купецпредприниматель и его литературные образы // Отечественная История. 2002. №1. С. 146 – 158.
  29.  Лейберов И. П., Марголис Ю.Д., Юрковский Н. К. Традиции демократии и либерализма в России // Вопросы Истории. №2. 1996. С. 3 – 14.
  30.  Лейбович О. Л. Социокультурный контекст отечественных модернизаций // Опыт российских модернизаций XVIII – XX века. М.: Изд – во «Наука», 2000. С. 88 – 102.
  31.  Лен К. В. Фонд Бийской мещанской управы, как источник изучения городской жизни второй половины XIX века // Сохранение и изучение культурного наследия Алтайского края. Барнаул, 1996. С. 181 – 184.
  32.  Линденмейер А. Добровольные благотворительные общества в эпоху Великих реформ // Великие реформы в России (сборник). М.: Изд – во МГУ, 1992. С. 283 – 300.
  33.  Локтионова Е.А. На пути к правовому обществу. Пенитенциарная система Курской губернии во второй половине XIX в. // Социальная история российской провинции в контексте модернизации аграрного общества в XVIII – XX вв.: Мат – лы междунар. конф. (май 2002 г.) Отв. ред. В. В. Канищев. Тамбов: Изд – во ТГУ им. Г. Р. Державина, 2002. С. 343 – 346.
  34.  Мировосприятие и самосознание русского общества М.: Наука, 1994. – 192 с.
  35.  Нифонтов А. С. Формирование классов буржуазного общества в русском городе второй половины XIX в. // Исторические записки. Т. 54. М. 1955. С. 23 – 46
  36.  Огурцов А. И. Трудности анализа ментальности // Вопросы Философии. 1994. №1. С. 51 – 58.
  37.  Озеров Ю. В. Захоронения курского купечества на городских кладбищах XIX – начала XX в. как отражение социального облика традиционного сословия // Социальная история российской провинции в контексте модернизации аграрного общества в XVIII – XX вв.: Мат – лы междунар. конф. (май 2002 г.) Отв. ред. В. В. Канищев. Тамбов: Изд – во ТГУ им. Г. Р. Державина, 2002. С. 160 – 162.
  38.  Панкратова А. А. Великий путь // Борьба классов. 1934. №7 – 8. С. 3 – 24.
  39.  Писарькова Л. Ф. Городовое положение 1870 г. и социальный состав городского общественного управления в губернях центрально-чернозёмного региона // Буржуазные реформы в России второй половины XIX века. (Межвузовский сборник трудов). Воронеж, 1988. С. 72 – 81.
  40.  Поткина И. В., Селунская Н. Б. Россия и модернизация (в прочтении западных учёных) // История СССР. 1990. №4. С. 104 – 207.
  41.  Предпринимательство и предприниматели России. От истоков до начала ХХ века. Редакционная коллегия: В. И. Бовыкин, В. В. Журавлев, Ю. А. Петров, А. К. Сорокин (руководитель проекта). М.: РОССПЭН, 1997. – 344 с.,
  42.  Пруцков Н.И. Перелом в сознании и поведении народных масс пореформенной России // Вопросы методологии историко-литературных исследований. Л.: 1981. С. 191 – 213.
  43.  Пушкарёв Л. Н. Содержание и границы понятия «общественная мысль» // Отечественная История. 1992. №3. С. 79 – 81.
  44.  Пушкарёв Л. Н. Что такое менталитет? Исторические записки // Отечественная История. 1995. №3. С. 156 – 166.
  45.  Российская модернизация: проблемы и перспективы // Вопросы Философии. 1993. №7. С. 3 – 21
  46.  Семёнов А. К. Динамика состава гласных городских дум Тамбовской губернии в 70 – 90-е гг. XIX в. // Вестник Тамбовского университета. Сер. Гуманитарные науки. VI Державинские чтения. История, юриспруденция, социальная педагогика и социальная работа. Тамбов: Изд – во Тамбовского университета, 2001. С. 11 – 14.
  47.  Сенявский А. С. Концепция модернизации и её исследовательский потенциал в изучении российской истории XIX века (теоретико-методологический и инструментарный аспекты) // Аctio nova 2000, М.: «Глобус », 2000. C. 213 –244.
  48.  Сенявский А. С. Особенности российской урбанизации // Опыт российских модернизаций XVIII – XX века. М.: Изд – во «Наука», 2000. С. 72 – 88.
  49.  Тарановски Т. Судебная реформа и развитие политической культуры царской России // Великие реформы в Росси (сб. ст.). М.: Изд – во МГУ, 1992. С. 301 – 317.
  50.  Твардовская В. А. Социальный кадастр пореформенной России в романе «Братья Карамазовы» // Отечественная История. 2002. №1. С. 72 – 83.
  51.  Туманова А. С. Вопросы агропропаганды в деятельности сельскохозяйственных обществ в тамбовской губернии второй половины XIX – нач. XX вв. // Тамбовское крестьянство от капитализма к социализму (вторая половина XIX – начало XX века). Вып. 3. Тамбов: Изд – во ТГУ имени Г. Р. Державина, 2000. С. 31 – 40.
  52.  Ульянова Г. Н. Предприниматель: тип личности, духовный облик, образ жизни // История предпринимательства в России. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 2. С. 441 – 466.
  53.  Усенко О.Г. К определению понятия «менталитет» // Русская история: проблемы менталитета. Отв. редактор А.А. Горский. М.: Институт российской истории, 1994. С. 5 – 14.
  54.  Филюшкин А. И. Методологические инновации в современной российской науке. // Аctio nova 2000, М.: «глобус», 2000. C. 7 – 52.
  55.  Фриз Д. Социальные представления в дореволюционной России // Реформа или революция? Россия, 1861 – 1917.: материалы международного коллоквиума историков. СПб., 1992. С. 67 – 79.
  56.  Фурсова С.В. Участие тамбовского земства в подготовке учителей народной школы во 2-ой половине XIX века // Общественнополитическая жизнь российской провинции XX век. Вып. II. Тамбов: Изд – во ТГУ им. Г.Р. Державина, 1996. С. 3 – 5.
  57.  Чулков Н. П. Московское купечество XVIII – XIX вв. Генеалогические заметки // Русский архив. 1907. № 12. С. 36 – 47
  58.  Шацилло М. К. Эволюция социального облика российского предпринимательства // История предпринимательства в России. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 2. С. 208 – 227.
  59.  Шмелёва М. Н. Общественный быт середины XIX – нач. XX века // Русские. Отв. ред. В.А. Александров, И.В. Власова, Н.С. Полищук. М.: МАИК «Наука», 1999. С. 557 – 572.
  60.  Шмидт С. О. Памятники художественной литературы как источник исторических знаний // Отечественная История. 2002. №1 С. 40 – 49.
  61.  Ястребов А. Е. Народные чтения в губернских городах Центральной России в конце XIX – начале XX веков (по материалам Орла, Курска и Воронежа) // Буржуазные реформы в России второй половины XX века (Межвузовский сборник научных трудов). Воронеж: Изд – во Воронежского университета им. Ленинского комсомола, 1988. С. 44 – 54.
  62.  Black C. E. The Modernization of Russian Society // The Transformation of Russian Society: Aspects of Social Change since 1861. Ed. by C. E. Black. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1960. P. 661 – 683.
  63.  Bradley J. Subjects into Citizens: Societies, Civil Society, and Autocracy in Tsarist Russia // American History Review. Vol. 107. № 4. October 2002. P. 1094 – 1124.
  64.  Engel B.A. Russian Peasant Views of City Life, 1861 – 1914 // Slavic Review. 1993. Vol. 52. №3. P. 448 – 460.
  65.  Frank St. P. Popular Justice, Community and Culture among the Peasantry, 1870 – 1900 // The Russian Review. 1987. Vol. 46. № 3. P. 239 – 265.
  66.  Inkeles A. Summary and Review: Social Stratification in the Modernization of Russia // The Transformation of Russian Society: Aspects of Social Change since 1861. Ed. by C. E. Black. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1960. P. 338 – 350.
  67.  Rieber A. The Sedimentary Society // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public identity in Late Imperial Russia. Princeton, 1991. P. 358 –370.
  68.  Wortman R. Property Rights, Populism and Russian Political Culture // Civil Rights in Imperial Russia. Ed. by O. Crisp. Oxford, Clarendon Press. 1989. P. 13 – 33.

V. Диссертации и авторефераты

  1.  Брянцев М. В. Русское купечество (социокультурный аспект формирования предпринимательства в России в конце XVIII – начале XIX) Автореф. дисс... док. ист. наук: 07.00.02 – российская история. М., 2000. – 18 с.
  2.  Захарова В.В. Мещанское сословие пореформенной России. Автореф. дис... канд. ист. наук: 07.00.02 – российская история. М. 1998. – 18 с.
  3.  Каплуновский А. П. Русская мещанская община в городах Казанского Поволжья 1870 – 1918 гг. (этно-историческое исследование). Дис... канд. ист. наук: 07.00.02 – российская история.  М. 1998. – 276 с.
  4.  Мартюшева М. Н. Городское самоуправление в Архангельской губернии в 60 – 90-ые годы XIX века. Дис... канд. ист. наук: 07.00.02 – российская история. Архангельск, 2000. – 195 с.
  5.  Обнорская Н. В. Купечество Ярославской губернии в конце XVIII –  нач.XX вв. Дис... канд. ист. наук: 07.00.02 – российская история. Ярославль, 2000. – 262 с.
  6.  Орлов Д. И. Правовое и социально-экономическое положение российского купечества во второй половине XIX века Автореф. дисс... канд. ист. наук: 07.00.02 – российская история. М.: 2001. – 18 с.
  7.  Пирожкова И. Г. Жилищный вопрос и гражданское строительство в русском провинциальном губернском городе в XIX – начале XX вв. (на материале Тамбова). Дис... канд. ист. наук: 07.00.02 – российская история. Тамбов 2002. – 265 с.
  8.  Семёнов А. К. Эволюция городского самоуправления в российской провинции последней трети XIX века(по материалам Тамбовской губернии). Дис... канд. ист. наук: 07.00.02 – российская история. Тамбов 2001. – 186 с.
  9.  Судовиков М. С. Общественно-политическая деятельность провинциального купечества России во второй половине XIX – нач. XX вв. (по материалам Вятской губернии). Дис... канд. ист. наук: 07.00.02 – российская история. М. 1999. – 190 с.

VI. Справочная литература

  1.  История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях. Аннотированный указатель книг и публикаций в журналах. М.: Изд – во «Книга», Т. 3. Ч. 1. 1979. – 384 с.; Ч. 2. 1980. – 308 с.; Ч. 3. 1981. – 376 с.
  2.  Отечественная история. История России с древнейших времён до 1917 года. Энциклопедия. М.: Научное издательство «Большая Российская энциклопедия», Т. 1. – 1994., Т. 2. – 1996., Т. 3. – 2000.
  3.  Советская историческая энциклопедия. В 16-ти тт. М.: Государственное научное издательство «Советская энциклопедия», 1961 – 1976.

1 Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – нач. XX вв.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. В 2-х тт. СПб., 1999. Т. 1. С. 81.

2 См.: Ленин В.И. Развитие капитализма в России // Ленин В.И. Полное собрание соч. В 32-х тт. 4-е изд. М., 1951. Т. 3.

3 Рындзюнский П.Г. Крестьяне и город в капиталистической России второй половины XIX века: (взаимоотношения города и деревни в социально-экономическом строе России). М., 1983; Его же. Городское гражданство дореформенной России. М., 1958; Его же. Крестьянская промышленность в пореформенной России (60 – 80-е гг. XIX в.). М., 1956; Тихонов Б. Н. Переселение в России во второй половине XIX века по материалам переписи 1897 г. и паспортной статистики. М., 1978.

4 См., например: Беляев Н.С. Купеческие родословные как исторический источник. М., 1900; Чулков Н.П. Московское купечество XVIII – XIX вв. Генеалогические заметки // Русский архив. 1907. № 12. С. 36 – 47.

5 Кафенгауз Б. Б. Купеческие мемуары // Московский край в его прошлом: очерки по социальной и экономической истории XVI – XIX в. М., 1928. С.12 – 57.

6 Поршнев Г. И. История книжной торговли в России М., 1925; Панкратова А. А. Великий путь // Борьба классов. 1934. №7 – 8.С. 3 – 24; Присёлков М., Купеческий бытовой портрет XVIII – XIX вв. Л., 1925.

7 Нифонтов А. С. Формирование классов буржуазного общества в русском городе второй половины XIX в. // Исторические записки. Т. 54. М., 1955. С. 23 – 46; Куйбышев К. С. Крупная московская буржуазия в период революционной ситуации в 1859 – 1861 гг. // Революционная ситуация в России в 1859 – 1861 гг. М., 1965. С. 314 – 341; Иванов Л. М. О сословно-классовой структуре городов капиталистической России // Проблемы социально-экономической истории России. М., 1971; Гавлин М. Л. Социальный состав московской буржуазии во второй половине XIX в. // Проблемы Отечественной истории. М., 1973. С.107 – 129; Лаверычев В. Я. Крупная буржуазия в пореформенной России. М., Наука 1974.

8 Боткина А. П. Павел Михайлович Третьяков в жизни и искусстве. 5-е изд. М., 1995. (1-е изд. – 1951).

9 Боханов А. Н. Коллекционеры и меценаты в России. М., 1989; Дёмская А., Семёнова Н. У Щукина на Знаменке… М., 1993; Аронов А. А. Золотой век русского меценатства. М., 1995;  Ульянова Г. Н. Предприниматель: тип личности, духовный облик, образ жизни // История предпринимательства в России. М., 1999. Кн. 2. С. 441 – 466; Гавлин М. Л. Предприниматели и становление русской национальной культуры (выдающиеся меценаты и коллекционеры, деятели отечественной культуры из предпринимательской среды) // Там же. Кн. 2. С. 467 – 548; Шацилло М. К. Эволюция социального облика российского предпринимательства // Там же. Кн. 2. С. 208 – 227.

10 Пажитнов К.А. Проблема ремесленных цехов в законодательстве русского абсолютизма. М., 1952; Писарькова Л. Ф. Городовое положение 1870 г. и социальный состав городского общественного управления в губернях центрально-чернозёмного региона // Буржуазные реформы в России второй половины XIX века. (Межвузовский сборник трудов). Воронеж, 1988. С. 72 – 81. Герасименко Г. А. Земское самоуправление в России. М., 1990. Нардова В.А. Городское самоуправление в России в 60-х – 90-х годах XIX в. правительственная политика. Л., 1994 и др.

11 Рындзюнский П.Г. Крестьяне и город в капиталистической России второй половины XIX века… Его же Городское гражданство дореформенной России…

12 Миронов Б. Н, Русский город в 1740 – 1860 года: демографическое, социальное и экономическое развитие. Л., 1990.

13 Крупина Т. Д. Теория «модернизации» и некоторые проблемы развития России конца XIX – начала XX в. // История СССР. 1971. №1. С. 191 – 205; Козловский В. В., Уткин А.И., Федотова В. Г. Модернизация: от равенства к свободе. СПб., 1995; Зарубина Н. Н. Модернизация и хозяйственная культура (концепция М. Вебера и современные теории развития) // Социс. 1997. №4. С. 46 – 54; Её же. Социокультурные факторы хозяйственного развития: М. Вебер и современные теории модернизации. СПб., 1998; Сенявский А. С. Особенности российской урбанизации // Опыт российских модернизаций XVIII – XX века. М., 2000. С. 72 – 88;  Лейбович О. Л. Социокультурный контекст отечественных модернизаций // Там же. С. 88 – 102; Зубков К. И. Пространство как предпосылка и фактор модернизации // Там же. С. 103 – 117; Алексеев В.В., Побережников И. В. Волны российских модернизаций // Там же. С. 50 – 72; Алексеев В.В., Побережников И. В. Модернизационная перспектива: проблемы и подходы // Там же. С. 10 – 49; Сенявский А. С. Указ. соч. C. 213 – 244.

14 Сенявский А. С. Указ. соч. C. 223.

15 Боханов А. Н. Крупная буржуазия в России (конец XIX в. – 1914). М., 1992; Герасименко Г. А. Указ. соч.; Литвак Б. Г. Переворот 1861 года в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива. М., 1991; Нардова В.А. Городское самоуправление в России в 60 – 90-х годах XIX в.: правительственная политика. Л., 1994; Туманова А.С. Общественные организации города Тамбова на рубеже XIX – XX веков. Тамбов, 1999; Её же.  Самодержавие и общественные организации в России 1905 – 1917 гг. Тамбов, 2002.

16 Алексеев В. В., Побережников И. В. Волны российских модернизаций… С. 50 – 72

17 Алексеев В. В., Побережников И. В. Модернизационная перспектива… С. 13.

18 См., например: Пруцков Н.И. Перелом в сознании и поведении народных масс пореформенной России // Вопросы методологии историко-литературных исследований. Л., 1981. С. 191 – 213.

19 Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1966.

20 Лотман Ю.А. Беседы о русской культуре Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начала XIX века). СПб., 1994; Успенский Б.А. Избранные труды. В 2-х тт. М., 1994.

21 Лотман Ю.А. Беседы о русской культуре…

22 См.: Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры // Гуревич А. Я. Избранные труды. В 2-х тт. Т. 2. Средневековый мир. М. – СПб, 1999. С. 17 – 262; Его же. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства // Там же. С. 263 – 546. Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993.

23 Мировосприятие и самосознание русского общества. (Сб. ст.). М., 1994.

24 Куприянов А.И. Историческая антропология. Проблемы становления // Исторические исследования в России (тенденции последних лет). М., 1996. С. 367.

25 См. сборник: Менталитет и аграрное развитие России (XIX – XX вв.). М., 1996.

26 См. сборник: Русская история: проблемы менталитета. М., 1994.

27 См., например: Усенко О.Г. К определению понятия «менталитет» // Русская история: проблемы менталитета… С. 5 – 14..

28 См.: Куприянов А.И. Историческая антропология… С. 368.

29 См., например: Куприянов А. И. Конфликты поколений и власть: частная жизнь в XIX веке. (На примере казуса Депрерадовича) // Actio nova 2000. М., 2000. C. 245 – 253.

30 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…

31Там же. Т. 2. С. 290.

32 Козлова Н.Н. Социально-историческая антропология. М., 1999.  Герасимов И.В. Модернизация России как процесс трансформации ментальности // Русская история: проблемы менталитета…  С. 10 – 14.

33 Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 96 – 97.

34 См., например: Данилова Л. В., Данилов В. П.. Крестьянская ментальность и община. // Менталитет и аграрное развитие России… С. 22 – 39. Вылцан М. А. Индивидуализм и коллективизм крестьян // Там же. С. 334 – 347; см. также другие статьи этого сборника.

35 Куприянов А. И. Русский город в первой половине XIX века: общественный быт и культура горожан Западной Сибири. М., 1995. Его же. Конфликты поколений и власть…

36 См.: Фриз Д. Социальные представления в дореволюционной России // Реформа или революция? Россия, 1861 – 1917.: материалы международного коллоквиума историков. СПб., 1992. С. 67 – 79; Тарановски Т. Судебная реформа и развитие политической культуры царской России // Там же. С. 301 – 317; Линденмейер А. Добровольные благотворительные общества в эпоху Великих реформ // Там же. С. 283 – 300; Кимбэл Э. Русское гражданское общество и политический кризис в эпоху Великих реформ 1859 – 1863 г. // Там же. С. 260 – 282; Black C. E. Modernization. A Studying in Comparative History. N.-Y., – L. 1966; Black C. E. The Modernization of Russian Society // The Transformation of Russian Society: Aspects of Social Change since 1861. Cambridge (Mass.),  1960. P. 661 – 683; The Modernization of Japan and Russia. A Comparative Study. Ed. by C.E.Black. N.-Y. 1975; Bradley J. Muzhik and Muskovite. Urbanization in the Late Imperial Russia. Berkley – Los Angeles – L., 1985; Bradley J. Subjects into Citizens: Societies, Civil Society, and Autocracy in Tsarist Russia // American History Review. Vol. 107. № 4. October 2002. P. 1094 – 1124; Engel B.A. Russian Peasant Views of City Life, 1861 – 1914 // Slavic Review. 1993. Vol. 52. №3. P. 448 – 460; Fedor Th. S. Patterns of Urban growth in the Russian Empire during the Nineteenth Century. Chicago (Ill.), 1975; Frank St. P. Popular Justice, Community and Culture among the Peasantry, 1870 – 1900 // The Russian Review. 1987. Vol. 46. № 3. P. 239 – 265; Inkeles A. Summary and Review: Social Stratification in the Modernization of Russia // The Transformation of Russian Society: Aspects of Social Change since 1861. Ed. by C. E. Black. Cambridge (Mass.), 1960. P. 338 – 350; Rieber A. The Sedimentary Society // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia. Princeton. 1991. P. 358 –370; Rostow W. The Stages of Economic Growth. Cambridge (Mass.), 1960; Wortman R. Property Rights, Populism and Russian Political Culture // Civil Rights in Imperial Russia. Ed. by O. Crisp. Oxford, 1989. P. 13 – 33.

37 Black C. E. The Modernization of Russian Society… Р. 679.

38 Inkeles A. Op. cit. Р. 341

39 Ibid. Р. 343.

40 Rieber A. Op. cit. P. 358 –370.

41 Фриз Д. Указ. соч. С. 67 – 79.

42 Fedor Th. S. Op. cit.; Frank St. P. Op. cit. P. 239 – 265.

43 См. Fedor Th. S. Op. cit. P. 72 – 73.

44 Frank St. P. Op. cit. P. 260.

45 Bradley J. Subjects into Citizens: Societies, Civil Society, and Autocracy in Tsarist Russia… P. 1094 – 1124; Линденмейер А. Указ. соч. С. 283 – 300.

46 Bradley J. Subjects into Citizens: Societies, Civil Society, and Autocracy in Tsarist Russia… P. 115.

47 Ibid. P. 117.

48Например, см. статью С.А. Гомаюнова о применение теории синергетики в исследовании местной истории: Гомаюнов С.А. Местная история: проблемы методологии // Вопросы истории. 1996. №9. С. 158 – 163.

49 См.: Гордеева И.А. Изучение социальной истории России второй половиныXIX – начала XX веков. Микроисторический подход // Образы историографии. М., 2001. С. 109 –132.

50 Сенявский А.С. Концепция модернизации и ее исследовательский потенциал в изучении российской истории XX в. (теоретико-методологический и инструментарный аспекты) // Actio nova 2000. М., 2000. С. 226-228

51 Valery Kanitschev. The Demographic, Occupational and Social Structure of Tambov and Yaroslavl Population at the End of Nineteenth and at the Beginning of Twentieth Century // Where the Twain Meet. Dutch and Russian Regional Development in a Comparative Perspective. 1800-1917. Groningen/Waginingen, 1998. С. 54 – 63.

52 Козлова Н. Н. Указ. соч. С. 19.

53 Маркс К. Капитал // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения в 30-ти томах. Издание 2-е. М., Т. 23 – 26, 1960 – 1964.

54 Бергер П. Приглашение в социологию. Гуманистическая перспектива. М., 1996; Бурдье П. Социология политики. М., 1993.

55 Герасимов И. В. Указ соч. С. 10 – 11.

56 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 327.

57 См.: Куприянов А.И. Историческая антропология… С. 366 – 385, 369.

58 Огурцов А. П. Трудности анализа менталитета // Вопросы Философии. 1994. №1. С. 54.

59 Герасимов И.В. Указ. соч. С. 10 – 14.

60 См. Шкуратов В. А. Историческая психология. Ростов-на-Дону, 1994. С. 54.

61 Дюркгейм Э. Социология и теория познания // Хрестоматия по истории психологии. М., 1980.

62 Дильтей В. Введение в науки о духе // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX – XX веков. Трактаты, статьи, эссе. М., 1987.

63 Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М., 1990; Зомбарт В. Буржуа: этюды по истории духовного развития современного экономического человека. М., 1994.

64 См., например Лебон Г. Психология толп // Психология толп. М., 1999. С. 15 – 256; Тард Г. Мнение и толпа // Там же. С. 257 – 408.

65 Фрейд З., Буллит У. Томас Вудро Вильсон: двадцать восьмой президент США. М., 1992.

66 Февр Л. Бои за историю. М., 1991.

67 Бехтерев В.М. Коллективная рефлексология // Бехтерев В.М. Избранные работы по социальной психологии. М., 1994.

68 Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история…

69 Баткин Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни и стиль мышления. М., 1978; Его же. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности. М., 1989; Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990; Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры…; Его же. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства…; Его же. Исторический синтез и Школа «Анналов»…

70 Козлова Н. Н. Указ. соч.

71 Бессмертный Ю. Л. Некоторые соображения об изучении феномена власти и о концепциях постмодернизма и микроистории // Одиссей: Человек в истории, 1995: Представление о власти. М., 1995. С. 11.

72 Rostow W. Op. cit.

73 Parsons T. The Evolution of Societies. N.-Y., 1977. P. 25.

74 Inkeles A. Op. cit. Р. 342; см. также: Black C. E. Modernization. A Studying in Comparative History…; Black C. E. The Modernization of Russian Society… P. 661 – 683; Rostow W. Op. cit.

75 Inkeles A. Op. cit. Р. 350.

76 Black C.E. Modernization. A Studying in Comparative History… Р. 25.

77 Куприянов А.И. Историческая антропология. Проблемы становления…С. 377.

78 ГАТО. Ф. 4. (Канцелярия тамбовского губернатора.); Ф. 16. (Тамбовская городская дума.); Ф. 17. (Тамбовская городская управа.); Ф. 155. (Тамбовская ремесленная управа.); Ф. 156. (Тамбовская мещанская управа.); Ф. 160. (Моршанская мещанская управа.); Ф. 896. (Козловская мещанская управа).

79 Журналы тамбовской городской думы. Тамбов, 1872 – 1879

80 Будина О. Р. Городское жилище XIX – XX веков // Русские. М., 1999; Шмелёва М.Н. Общественный быт середины XIX – нач. XX века // Там же. С. 557 – 572.

81 Карцов П. П. Из прошлого (личные и служебные воспоминания). Ч. 1. 1831-1876. СПб., 1888.

82 Новицкий В. Д. Из воспоминаний жандарма. М., 1991.

83 Герасимов А.М. Жизнь художника. М., 1963.

84 Реморов Н.И. На ниве народной. Воспоминания, наблюдения и заметки школьного учителя. СПб., 1906.

85 Дмитриева В. И. Тени прошлого // Каторга и ссылка. 1924. Кн. 2 (9). С. 28 – 45.; 1926. Кн. 3 (24). С. 58 – 68.

86 Гиляровский В.А. Мои скитания // Гиляровский В.А. Мои скитания. Люди театра. М., 1987. С. 21 – 234

87 Давыдов В. Н. Рассказ о прошлом. Л. – М., 1962.

88 Рябушинский В.П. Старообрядчество и русское религиозное чувство; Русский хозяин; Статьи об иконе. М., 1994.

89 Суворин А. С. Дневник Алексея Сергеевича Суворина. Лондон – Москва, 1999.

90 Тамбовские губернские ведомости (неофициальный отдел)

91 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30-и тт. Л., 1973; Левитов А.И. Сочинения. В 2-х тт. М., 1933; Лесков Н.С. Собрание сочинений. В 5-и тт. М., 1981; Островский А.Н. Собрание сочинений. В 10-и тт. М., 1959.

92 Шмидт С. О. Памятники художественной литературы как источник исторических знаний // Отечественная история. 2002. №1 С. 45.

93 Black C.E. Modernization. A Studying in Comparative History... P. 25 – 26.

94 Fedor Th. S. Op. cit. Р. XI, 175.

95 Ibid. Р. 72 – 73.

96 Ibid. Р. 124.

97 Канищев В. В. Изменение сословного состава населения пореформенного Тамбова // 60 лет Тамбовской области. 200 лет Тамбовской губернии. Тамбов, 1997. С. 22.

98 Там же.

99 Шацилло М. К. Указ. соч. Кн. 2. С. 215 – 216. См. также: Иванов Л. М. Указ. соч. С. 18

100 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 2. С. 323; Шацилло М.К. Указ. соч. Кн. 2. С. 212.

101 The Modernization of Japan and Russia. A Comparative Study… P. 158.

102 Рындзюнский П.Г. Крестьяне и город в капиталистической России второй половины XIX века: взаимоотношения города и деревни в социально-экономическом строе России. М., 1983. С. 212; см. также: Тихонов Б.Н. Указ. соч. С. 50 – 72, 105 – 117; Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 340 – 342; Fedor Th. S. Op. cit. Р. 124.

103См., например: Bradley J. Muzhik and Muskovite. Urbanization in the Late Imperial Russia… Р. 224.

104 Под «неместными уроженцами» подразумеваются крестьяне, прибывшие из других губерний.

105 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 340 – 342. См. также: Рындзюнский П.Г. Крестьяне и город в капиталистической России второй половины XIX века… С. 199.

106 Рындзюнский П.Г. Крестьяне и город в капиталистической России второй половины XIX века… С. 229.

107 Там же. С. 98.

108 Там же. С. 14 – 15, 199, 264.

109 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 137, 138.

110 Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 30, 45; см. также: Рындзюнский П.Г. Крестьяне и город в капиталистической России второй половины XIX века… С. 198.

111 См.: Литвак Б.Г. Указ. соч. С. 259 – 260. См. также: Предпринимательство и предприниматели России. От истоков до начала ХХ века. М., 1997.

112 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 128.

113 Там же. С. 131, 135.

114 Там же. С. 162.

115 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 17 ноября 1872. Тамбов, 1872. С. 16 – 17.

116 ГАТО Ф. 17. Оп. 1, Д. 14. Л. 49 об. – 50.

117 Тихонов Б.Н. Указ. соч. С. 105.

118 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 337, 340 – 341.

119 Герасимов И.В. Указ. соч. С. 13 – 14.

120 Там же.

121 Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 60.

122 Левитов А.И. Сочинения. М., 1932 . Т. 1. С. 652 – 657.

123 Engel B.A. Op. cit. Р. 452 – 459.

124 Frank St. P. Op. cit. Р. 265.

125 Ibid. Р. 263

126 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 339.

127 Реморов Н.И. Указ. соч. С. 7.

128 Там же. С. 25 – 27.

129 Шмелёва М.Н. Указ. соч. С. 565 – 566.

130 Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 60

131 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 338.

132 Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 59. См. также: Данилова Л.В. Данилов В.П. Указ. соч. С. 23.

133 Fedor Th. S. Op. cit. Р. 176.

134 См.: Будина О.Р. Указ. соч. С. 301-307.

135 Пирожкова И. Г. Жилищный вопрос и гражданское строительство в русском провинциальном губернском городе в XIX – начале XX вв. (на материале Тамбова). Тамбов 2002. С. 173.

136 Шмелёва М.Н. Указ. соч. С. 565.

137 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 331 – 332, 346.

138 Там же. Т.2. С. 347 – 348.

139 Твардовская В. А. Социальный кадастр пореформенной России в романе «Братья Карамазовы» // Отечественная история. 2002. №1. С. 81.

140 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т.1. С. 346.

141 Inkeles A. Op. cit. Р. 347 – 348.

142 Рябушинский В. П. Указ. соч. С. 41.

143 Рындзюнский П. Г. Крестьяне и город в капиталистической России второй половины XIX века… С. 229.

144 См., например: Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 89 – 94; Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 2. С. 320.

145 Black C.E. Modernization. A Studying in Comparative History... P. 24.

146 Inkeles A. Op. cit. Р. 341.

147 См.: Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 508 – 509.

148 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 502 – 508. См. также: Шацилло М. К. Указ. соч. Кн. 2. С. 219 – 223.

149 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 502 – 508. См. также: Пажитнов К.А. Проблема ремесленных цехов в законодательстве русского абсолютизма. М., 1952. С. 131, 146.

150 Пажитнов К.А. Проблема ремесленных цехов в законодательстве русского абсолютизма… С. 147.

151 Карелин А. А. Общинное владение в России. СПб., 1898. С. 101, 105, 154, 156 – 157.

152 Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи… Т. 2. С. 500.

153 Inkeles A. Op. cit. Р. 344.

154 Шмелёва М. Н. Указ. соч. С. 564; Пажитнов К. А. Проблема ремесленных цехов в законодательстве русского абсолютизма… С. 150; Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи… Т. 2. С. 507.

155 Пажитнов К. А. Проблема ремесленных цехов в законодательстве русского абсолютизма… С. 148 – 150; см. также: Black C. E. The Modernization of Russian Society… P. 679

156 Inkeles A. Op. cit. Р. 343.

157 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т.1. С. 290

158 The Modernization of Japan and Russia. A Comparative Study… P. 154.

159 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 1. С. 333

160 Там же. Т. 1. С. 331; Карелин А.А. Указ. соч. С. 158.

161 Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 46 – 47.

162 Данилова Л.В., Данилов В.П. Указ. соч. С. 22.

163 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т.1. С. 338.

164 См., например: ГАТО. Ф. 160. Оп. 1. Д. 15. Л. 136 – 140, 145; Ф. 896. Оп. 1. Д. 10 – 11.

165 ГАТО. Ф. 156. Оп. 1. Д. 5. Л. 1, 5.

166 Там же. Л. 3.

167 Журнал заседания тамбовской городской думы. Заседание 27 февраля 1874 года. Тамбов, 1874. С. 26 – 27.

168 Пажитнов К.А. Проблема ремесленных цехов в законодательстве русского абсолютизма… С. 195.

169 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 2. С. 503 – 504.

170 ГАТО. Ф. 16. Оп. 37. Д. 25.

171 ГАТО. Ф. 896. Оп. 1. Д. 10. Л. 1.

172 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   С. 504, 506 – 507.

173 ГАТО. Ф. 16. Оп. 36. Д. 26. Л. 57 – 58.

174 Там же. Оп. 37. Д. 22. Л. 2, 3.

175 Black C.E. Modernization. A Studying in Comparative History... P. 25 – 26.

176 Шмелёва М.Н. Указ. соч. С. 565.

177 Герасимов А.М. Указ. соч. С. 33 – 34.

178 ГАТО. Ф. 17. Оп. 4. Д. 97. Л. 1 – 2.

179 Данилова Л.В. Данилов В.П. Указ. соч. С. 26.

180 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 23 января 1872 г. Тамбов, 1872. С. 14.

181 Там же. С. 15.

182 Там же.

183Пажитнов К.А. Проблема ремесленных цехов в законодательстве русского абсолютизма… С. 150.

184 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 144.

185 ГАТО. Ф. 156. Оп. 1. Д. 5. Л. 3.

186 ГАТО. Ф. 160. Оп. 1. Д. 14. Л. 3 – 4, 6. См. также: Там же. Д. 15. Л. 146 – 147.

187 ГАТО. Ф. 17. Оп. 2. Д. 118. Л. 1, 1 об.

188 ГАТО. Ф. 16. Оп. 37. Д. 25. Л. 12 – 13. См. также: Ф. 896. Оп. 1. Д. 13.

189 ГАТО. Ф. 896. Оп. 1. Д. 14. Л. 5.

190 Там же.

191 ГАТО. Ф. 17. Оп. 7. Д. 158. Л. 9, 10.

192 ГАТО. Ф. 17. Оп. 1. Д. 28. Л. 14.

193 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 161.

194 Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 46.

195 Крестовский В. В. Тамбовские дворянские выборы // Крестовский В. В. Собрание сочинений. Т. 7. СПб., 1905. С. 500 – 501.

196 ГАТО. Ф. 17. Оп. 3. Д. 247. Л. 1.

197 ГАТО. Ф. 16. Оп. 37. Д. 23. Л. 1.

198 ГАТО. Ф. 17. Оп. 3. Д. 45. Л. 1 об.

199 Там же. Оп. 11. Д. 16. Л. 1.

200 Там же. Л. 2.

201 Там же.

202 Там же. Л. 9.

203 Дмитриева В.И. Указ. соч. Кн. 2 (9). С. 28-29; Кн. 3 (24). С. 58 – 59 .

204 ГАТО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1600. Л. 2.

205 Там же. Л. 4.

206 Карцов П.П. Указ. соч. С. 401.

207 The Modernization of Japan and Russia. A Comparative Study… P. 96.

208 Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 47, 59.

209 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 147.

210 Карцов П.П. Указ. соч. С. 398.

211 ГАТО. Ф. 16. Оп. 36. Д. 10. Л. 1.

212 ГАТО. Ф. 17. Оп. 1. Д. 18. Л. 28.

213 Там же. Л. 29, 174.

214 Там же. Л. 127.

215 См., например; ГАТО. Ф. 16. Оп. 36. Д. 11. Л. 1., Д. 13. Л. 1., Д. 14. Л. 1.; Д. 15. Л. 1., Д. 16. Л. 1., Д. 24. Л. 13, 15., Д. 26. Л. 13., Д. 27. Л. 1 – 1об., 11., Оп. 38. Д. 1. Л. 1об., Д. 3. Л. 1., Д. 4. Л. 1, 3., Д. 5. Л. 3., Д. 6. Л. 1.; Ф. 17. Оп. 2 Д. 66. Л. 1., Оп. 3. Д. 196. Л. 1., Д. 208. Л. 1., Д. 261. Л. 1.

216 ГАТО. Ф. 16. Оп. 36. Д. 11. Л. 6., Д. 16. Л. 6.

217 Там же. Д. 12. Л. 5. См. также: ГАТО. Ф. 16. Оп. 36. Д. 13. Л. 5., Д. 15. Л. 5., Д. 26. Л.20, 23., Д. 27. Л. 15.

218 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 13 марта 1872 г. Тамбов, 1872. С. 39 См. также:  Журнал Тамбовской городской думы. Тамбов, 1872. Заседание 13 марта 1872 г. С. 36;  заседание 28 марта 1872 г. С. 62 – 63; заседание 29 августа 1872 г. С. 6., 20, заседание 17 ноября 1872 г. С. 21, 33;  Журнал Тамбовской городской думы. Тамбов, 1874. Заседание 27 февраля 1874 г. С. 14. 24; заседание 20 марта 1874 года. С. 12, 13; заседание 12 сентября 1874 г. С. 10.

219 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 3 июля 1874 года. Тамбов, 1874. С. 4.

220 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 17 ноября 1872 г. Тамбов, 1872. С. 31.

221 ГАТО. Ф. 17. Оп. 10. Д. 41. Л. 5 – 6.

222 Там же. Л. 4 – 4 об.

223 ГАТО. Ф. 16. Оп. 36. Д. 11. Л. 16 – 19об., Д. 12. Л. 10 – 12об., Д. 13. Л. 10 – 14об., Д. 15. Л. 8 – 9., Д. 16. Л. 9 – 11об., Д. 24. Л. 21 – 24., Д. 26. Л. 24б – 24д., Д. 27. Л. 19 – 21., Оп. 38. Д. 4. Л. 6 – 7.; Ф. 17. Оп. 3. Д. 190. Л. 52 – 63об., Д. 196. Л. 8 – 15об., Д. 202. Л. 4 – 5об., 7 – 15об., Д. 208. Л. 6 – 13об., 35 – 36об., Д. 210а. Л. 10 – 13об., 15 – 20об., 47 – 47об., 51 – 62об., Д. 261. Л. 10 – 17об., 50 – 51об., 55 – 59об.

224 ГАТО Ф. 16. Оп. 38. Д. 3. Л. 2-3., Д. 4. Л. 14 – 15об.

225 ГАТО. Ф. 17. Оп. 1. Д. 18. Л. 120.

226 Там же. Оп. 2. Д. 66. Л. 14., Оп. 3. Д. 196. Л. 20 – 21.

227 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 128 – 129.

228 Там же. С. 145 – 146.

229 Там же. С. 128 – 129.

230 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…  Т. 2. С. 205 – 206.

231 Новицкий В. Д. Указ. соч. С. 77.

232 ГАТО. Ф. 17 Оп. 11. Д. 5. Л. 9 – 9об., 12.

233 Карцов П.П. Указ. соч. С. 412 – 413.

234 ГАТО. Ф. 17. Оп. 3. Д. 212.

235 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 2. С. 290.

236 Fedor Th. S. Op. cit. Р. 174.

237 См., например: Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 13 марта 1872 г. Тамбов, 1872. С. 62 – 63; Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 29 августа 1872 г. Тамбов, 1872. С. 7.

238 ГАТО. Ф. 16. Оп. 36. Д. 27. Л. 4—5.

239 ГАТО. Ф. 17. Оп. 2. Д. 109. Л. 1 – 2. См. также: Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 23 января 1872 г. Тамбов, 1872. С. 14 – 15.

240 Журнал заседания Тамбовской городской думы. Заседание 27 февраля 1874 года. Тамбов, 1874. С. 26.

241 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 27 февраля 1874 года. Тамбов, 1874. С. 13 – 14.

242 ГАТО. Ф. 17. Оп. 6. Д. 23. Л. 2 – 2об.

243 Там же. Оп. 3. Д. 213. Л. 32 – 32об.

244 Wortman R. Op. cit. Р. 15.

245 Боханов А. Н. Крупная буржуазия в России (конец XIX в. – 1914)… С. 257.

246 Wortman R. Op. cit. Р. 14.

247 Гиляровский В.А. Указ. соч. С. 167.

248 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 149; см. также: С. 126.

249 Карцов П.П. Указ. соч. С. 472.

250 Предпринимательство и предприниматели России. От истоков до начала ХХ века… С. 120.

251 Fedor Th. S. Op. cit. Р. X.

252 Боханов А. Н. Коллекционеры и меценаты в России… С. 176.

253 Левандовская А. А., Левандовский А. А. «Тёмное царство»: купец-предприниматель и его литературные образы // Отечественная история. 2002. №1. С. 157 – 158.

254 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 2. С. 320.

255 Лейкина-Свирская В.Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М., 1971. С. 177 – 178. См. также: Литвак Б. Г. Указ. соч. С. 265.

256 Литвак Б.Г. Указ. соч. С. 265.

257 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 2. С. 321 – 323.

258 Реморов Н.И. Указ. соч. С. 62 – 63.

259 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 1. С. 317 – 318.

260 Wortman R. Op. cit. Р. 15.

261 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 1. С. 318.

262 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 129.

263 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 1. С. 320

264 Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 97. Помимо прочего на такое явление указывают некоторые данные, предоставляемые художественной литературой второй половины XIX венка. См.: Твардовская В. А. Указ. соч. С. 81; Левандовская А. А., Левандовский А. А. Указ. соч. С. 149 – 150; Шацилло М. К. Указ. соч. Кн. 2. С. 211; Присёлков М. Указ. соч. С. 24 – 26.

265 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   С. 347 – 348. См. также: ГАТО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 2364.

266 Достоевский Ф. М. Идиот // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений… Т. 8. 1973. С. 146.

267 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 125, 135.

268 Цит. по: Пажитнов К.А. Городское и земское самоуправление. СПб., 1913. С. 29.

269 См., например: Fedor Th. S. Op. cit. Р. 177.

270 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 130.

271 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 1. С. 347 – 348.

272 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 165.

273 Там же. С. 129.

274 ГАТО. Ф. 17 Оп. 3. Д. 246. Л. 12об.

275 Там же. Оп. 1. Д. 28. Л. 3 – 6.

276 Линденмейер А. Указ. соч. С. 289 – 290.

277 См. подробнее Кученкова В.А. Неизвестный Тамбов. Тамбов, 1993.

278Линденмейер А. Указ. соч. С. 294 – 296.

279 Там же. С. 294.

280 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 2. С. 323.

281 Суворин А. С. Указ. соч. С. 24. См. также: ГАТО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1590. Л. 2 об. – 3.

282 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи… Т. 2. С. 323 – 324; Шмелёва М.Н. Указ. соч. С. 563.

283 Новицкий В. Д. Указ. соч. С. 76.

284 Предпринимательство и предприниматели России. От истоков до начала ХХ века… С. 120; Wortman R. Op. cit. Р. 15.

285 Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 153. См. также: С. 125, 128.

286 ГАТО. Ф. 17. Оп. 11. Д. 5. Л. 2 – 3, 6 – 7.

287 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т.2. С. 506 – 507.

288 Туманова А.С. Общественные организации города Тамбова… С. 102.

289 Линденмейер А. Указ. соч. С. 285.

290 Ульянова Г. Н. Указ. соч. С. 453.

291 Лейберов И. П., Марголис Ю.Д., Юрковский Н.К. Традиции демократии и либерализма в России // Вопросы истории. №2. 1996. С. 10. См. также: Гомаюнов С.А. Указ. соч. С. 161.

292 Линденмейер А. Указ. соч. С. 297.

293 Там же.

294 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 2. С.261 – 263.

295 См., например: ГАТО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1566. Л. 1 – 1об.

296 Кимбэл Э. Указ. соч. С. 267. См. также: Линденмейер А. Указ. соч. С. 283.

297 Пажитнов К.А. Городское и земское самоуправление… С. 26, 83, 85.

298 Семёнов А. К. Эволюция городского самоуправления в российской провинции последней трети XIX века (по материалам Тамбовской губернии). Тамбов 2001. С. 54.

299 См. Почётные граждане города Тамбова. Тамбов, 1997. Кученкова В.А. Неизвестный Тамбов. Тамбов, 1998.

300 Почётные граждане города Тамбова. Тамбов, 1997. С. 32 – 33.

301 Анучин Е.Н. Исторический обзор развития административно-полицейских учреждений в России с 1775 до последнего времени. СПб. 1872. С. 236 – 237.

302 Пажитнов К.А. Городское и земское самоуправление… С. 32.

303 Блинов И.А. Отношение Сената к местным учреждениям после реформ 60-ых годов // История правительствующего Сената за 200 лет. В 5-ти тт. СПб. 1911. Т. 4. С. 168.

304 Тамбовские губернские ведомости (неофициальный отдел). № 129. 29 декабря 1884 г.

305 ГАТО. Ф. 17. Оп. 11. Д. 5. Л. 11.

306 Тамбовские губернские ведомости (неофициальный отдел). № 129. 29 декабря 1884 г.

307 Карцов П.П. Указ. соч. С. 400.

308 Карцов П.П. Указ. соч. С. 412 – 413.

309 Нардова В. А. Указ. соч. С. 180.

310 Пажитнов К.А. Городское и земское самоуправление… С. 82.

311 Нардова В.А. Указ. соч. С. 30

312 Козлова Н. Н. Указ. соч. С. 56 – 57.

313 Туманова А.С. Общественные организации города Тамбова… C. 25.

314 Там же. С. 27.

315 Карцов П.П. Указ. соч. С. 407.

316 ГАТО. Ф. 17. Оп. 2. Д. 108. Л. 1 – 1об.

317 Там же. Л. 3.

318 Журнал заседаний Тамбовской городской думы. Заседание 27 февраля 1874 г. Тамбов, 1874. С. 12.

319 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 2. С. 352.

320 Карцов П.П. Указ. соч. С. 410 – 411.

321 Давыдов В. Н. Указ. соч. С. 35 – 36.

322 Там же. С. 172 – 173.

323 Карцов П.П. Указ. соч. С. 406-407.

324 Там же. С. 402.

325 Там же. С. 472 – 473.

326 Там же.

327 Там же. С. 474.

328 Там же. С. 472 – 473.

329 Нардова В.А. Указ. соч. С. 250.

330 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 9 июня 1872 г. Тамбов, 1872. С. 4.

331 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 13 марта 1872 г. Тамбов, 1872. С. 46 – 48.

332 Там же.

333 Журнал заседания Тамбовской городской думы. Заседание 27 февраля 1874 года. Тамбов, 1874. С. 16 – 17.

334 Пажитнов К.А. Городское и земское самоуправление… С. 84.

335 ГАТО. Ф. 17. Оп. 2. Д. 100. Л. 23 – 26об.

336 Журнал заседания Тамбовской городской думы. Заседание 27 апреля 1874 года. Тамбов, 1874. С. 22.

337 Медушевский А. Н. – И. Баберовский. Самодержавие и юстиция. Соотношение правовой государственности и отсталости на исходе Российской империи (1864—1914); П. Лиссем. Административная юстиция в поздней Российской империи. Правительствующий Сенат и его решения по вопросам самоуправления в России (1864—1917) // Вопросы истории. 1996. №7. С. 164.

338 Блинов И.А. Указ. соч. Т. 4. С. 169 – 170.

339 Там же. С. 171.

340 Семёнов А. К. Эволюция городского самоуправления в российской провинции … С. 54.

341 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 14 ноября 1872 г. Тамбов, 1872. С. 3

342 Там же.

343 ГАТО. Ф. 17. Оп. 3. Д.45. Л. 1 – 1об.

344 Там же. Л. 1об.

345 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 14 ноября 1872 г. Тамбов, 1872. С. 4. См. также: ГАТО. Ф. 17. Оп. 3. Д. 45. Л. 4, 4об.

346 ГАТО. Ф. 17. Оп. 3. Д. 45. Л. 5, 5об.

347 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 14 ноября 1872 г. Тамбов, 1872. С. 4.

348 Журнал заседаний тамбовской городской думы. Заседание 27 февраля 1874 г. Тамбов, 1874. С. 15.

349 Журнал тамбовской городской думы. Заседание 3 июля 1874 года. Тамбов, 1874. С. 8.

350 Семёнов А. К. Эволюция городского самоуправления в российской провинции … С. 42.

351 Блинов И.А. Указ. соч. Т. 4. С. 179.

352 Тарановски Т. Указ. соч. С. 308 – 309.

353 Лесков Н.С. Собрание сочинений… Т. 2. 1981. С. 18.

354 См.: Медушевский А.Н. Указ. соч. С.  160 – 164.

355 Карцов П.П. Указ. соч. С. 400.

356 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 1. С. 335.

357 Карелин А. А. Указ. соч. С. 157.

358 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи…   Т. 1. С. 334 – 335.

359 ГАТО. Ф. 17. Оп. 3. Д. 213. Л. 36об.

360 Там же. Оп. 6. Д. 53. Л. 2 об.

361 Там же. Оп. 11. Д. 50. Л. 6 – 7 об.

362 Карцов П.П. Указ. соч. С. 412 – 413.

363 Там же. С. 402.

364 Журнал Тамбовской городской думы. Заседание 29 августа 1872 г. Тамбов, 1872. С. 10.

365 ГАТО. Ф. 17. Оп. 2. Д. 69. Л. 4 – 5.

366 ГАТО. Ф. 17. Оп. 3. Д. 190. Л. 74.

367 Там же. Оп. 1. Д. 190. Л. 81об – 82об.

368 Суворин А. С. Указ. соч. С. 10.

369 ГАТО. Ф. 17. Оп. 1. Д. 14. Л. 49 об. – 50.

370 Там же. Оп. 3. Д. 212. Л. 1 – 1 об.

371 Там же. Л. 3 – 4 об.

372 Там же. Оп. 2. Д. 66. Л. 55 – 55об.

373 Шмелёва М.Н. Указ. соч. С. 564.

374 ГАТО. Ф. 16. Оп. 36. Д. 27. Л. 29 – 32.

375 Журнал заседания тамбовской думы. Заседание 27 февраля 1874 г. Тамбов, 1874. С. 21. См. также: Журнал заседаний тамбовской городской думы. Заседание от 20 марта 1874 г. С. 12.

376 ГАТО. Ф. 17. Оп. 3. Д. 213. Л. 15.

377 Там же. Л. 1-2, 9.

378 Там же. Оп. 6. Д. 53. Л. 2 – 2 об.

379 См., например: Там же. Оп. 2. Д. 66. Л. 17.

380 Там же. Оп. 11. Д. 16. Л. 2.

381 Там же. Л. 5-7.

382 Там же. Л. 2.

383 ГАТО. Ф. 16. Оп. 37. Д. 25. Л. 12 – 13.

384 ГАТО. Ф. 17. Оп. 2. Д. 118. Л. 1.

385 Black C.E. Modernization. A Studying in Comparative History… P. 25.

386 Медушевский А. Н. Указ. соч. С. 161.

1


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

63906. Гендерные стереотипы в трансформационном аспекте 44 KB
  Стереотипы плотно окутали общество они сопровождают нас во всех сферах нашей жизни и представляют собой более или менее непротиворечивую картину мира. Так уж сложилось что такие стереотипы в обществе существовали и будут существовать всегда.
63907. Теоретико-методологические проблемы социального контроля 16.08 KB
  Для современной России изучение социального контроля и его различных интерпретаций в социологическом знании является насущной задачей в силу ряда причин: страна находится на стадии трансформации складывается ряд новых структур функционирование которых невозможно обеспечить...
63908. Экстремизм в молодежной среде: региональный аспект 48 KB
  По национальному составу: большинство респондентов 663 идентифицируют себя с русскими 87 респондентов указали что являются бурятами 14 татарами. Выявлено следующее: 45 респондентов считают что знаю что такое экстремизм еще 415 полагают что знаю но не уверены правильно ли.
63909. Межпоколенческая преемственность и социокультурный раскол в современной России 45.5 KB
  На мой взгляд эта фраза как бы подчеркивает то что одно поколение не способно перенять все ценности взгляды правила другого поколения. Как правило между поколениями есть возрастная разница в 2025 лет. Ведь несмотря на то что преемственность между поколениями не бывает...
63910. К вопросу о личностной и социальной идентификации современных студентов 241 KB
  Одной из наиболее дискутируемых и актуальных проблем в социологии философии и психологии на сегодняшний день занимает проблема социальной и личностной идентификации. Особенно интересной на наш взгляд является проблема выявления особенностей и технологий взаимовлияния социальной и личностной...
63911. Трансформация морали в повседневной жизни 51 KB
  В данной статье мы рассмотрим как проходит трансформация морали в повседневной жизни. А кто создал все эти моральные нормы Нам навязало это общество или мы считаем что делать правильно именно так и не иначе исходя из своих собственных внутренних побуждений...
63912. «Одиночество в сети». Хикикомори в современном мире 52.5 KB
  Не выходи из комнаты не совершай ошибку. Это сокращение от Хикикомори японского термина впервые употреблённого психологом Тамаки Сайто в начале 90х годов прошлого века. Большинство хикикомори юноши. Самоизоляция демонстрируемая хикикомори является частым симптомом у людей страдающих от депрессии...
63913. Скрытая реклама как уникальная технология управления потребительским поведением в трансформирующемся обществе 42.5 KB
  Скрытая реклама как уникальная технология управления потребительским поведением в трансформирующемся обществе Наше общество общество потребления. Именно для такой удачной презентации товаров в обществе тотального потребления и существует реклама.
63914. Моральные и правовые трансформации общественного сознания на примере Беби-боксов 53 KB
  В переходный период углубляющийся кризис духовного мира личности сопровождающийся деформацией индивидуального сознания ценностной переориентацией личности столкновением сложившихся стереотипов с реалиями жизни требует переосмысления многих теоретических представлений о соотношении...