67497

Технология управления межгрупповыми конфликтами

Лекция

Психология и эзотерика

Политические конфликты в посткоммунистической России: основные линии развертывания конфликтов и механизмы их урегулирования. В той мере в какой его пытаются подавить возрастает его потенциальная злокачественность и тогда взрыв предельно насильственных конфликтов является лишь вопросом времени.

Русский

2014-09-10

580.5 KB

2 чел.

Лекция 11.

Технология управления межгрупповыми конфликтами

Рассматриваемые в лекции вопросы

  1.  Политические конфликты: сущность, субъекты, особенности, типология. Политические конфликты в посткоммунистической России: основные линии развертывания конфликтов и механизмы их урегулирования.
  2.  Этнонациональные конфликты: сущность, причины, особенности, принципы урегулирования. Межнациональные конфликты в истории России.
  3.  Конфликты цивилизаций в системе международных отношений. Концепция С. Хантингтона о «столкновении цивилизаций».

Ключевые понятия лекции

Группа интересов      Групповой фаворитизм

Институционализация конфликта  Конфликт идентификации

Конфликт цивилизаций     Межгрупповой конфликт

Политический конфликт    Социальная группа

Структурное насилие    Тоталитаризм

Этнический ренессанс     Этнический конфликт

Введение

Конфликтологический подход может быть весьма плодотворен как теоретико-методологическая основа, позволяющей адекватно реконструировать разнонаправленность процессов социально-политической трансформации российского общества. Конфликтологический подход к исследованию трансформации вызван к жизни противоречивой ее природой, усилением кризисных явлений и стремлением найти те точки напряжения, в которых собирается энергия изменений и поиска новых альтернатив выхода из сложившейся ситуации. Это подтверждает вывод о том, что конфликт как особый тип социального взаимодействия изначально встроен в социальные и политические процессы, выступая фактором динамики и активного самоопределения действующих социально-политических субъектов.

Конфликтологическая парадигма указывает на технологические средства воспроизводства и поддержания динамического равновесия общества, позволяя общественным процессам оставаться контролируемыми и «укрощенными», чтобы блокировать их перерастание в революцию или гражданскую войну.

Основные постулаты конфликтологического подхода в изучении политических, этносоциальных процессов состоят в следующем:

  •  конфликт - норма отношений между людьми, своего рода «клеточка» социальной жизни, в которой наиболее отчетливо проявляется напряженность, где накапливается энергия деятельности социально-политического субъекта, порождающая изменения и сдвиги разного масштаба;
  •  постоянство присутствия конфликта в социальной жизни и наличие возможности позитивного воздействия на него в любых, даже самых сложных ситуациях;
  •  отказ от идеи подавления конфликта. В той мере, в какой его пытаются подавить, возрастает его потенциальная злокачественность, и тогда взрыв предельно насильственных конфликтов является лишь вопросом времени. Метод его подавления является неэффективным способом обращения с ним;
  •  идея его регулирования предполагает создание условий для такого контроля над конфликтом, который максимально способствует выявлению конструктивного потенциала конфликтности и не отрицает возможности длительного существования противоречивых интересов и конфликтных групп.

Конфликтологическая парадигма мировосприятия приучает воспринимать разнообразие интересов и позиций взаимодействующих субъектов как основу для инновации и укрепления жизнеспособности действующих норм и институтов.

Типологический анализ моделей конфликта, построенный по принципу выделения социально-политических субъектов на макроуровне, деятельность которых оказывает значительное влияние на трансформацию общества, указывает на доминирование вертикальных связей, наличие высокой степени отчуждения населения от власти и центров принятия политических решений. Групповая модель, связанная с успешным развитием гражданского общества, плюрализмом групповых интересов и гражданских инициатив, пока только пробивает себе дорогу в нашей политической действительности. Свидетельством этому является появление концепции социального партнерства, которая постепенно утверждается в общественно-политической практике и общественной мысли, являющейся интегральной технологией баланса интересов различных социальных сил общества - государства, бизнеса и некоммерческого («третьего») сектора.

Особое внимание, думается, должно быть уделено анализу политических конфликтов, поскольку политические факторы процессов трансформации в динамической модели сложно-составного конфликта играют определяющую роль, предполагая политическую форму регулирования всего возможного множества возникающих конфликтов. Это и понятно: политическое самоопределение по важнейшим ключевым вопросам организации общественной жизни носит, прежде всего, политический характер - форма устройства власти, модель ее институционализации, система национальных приоритетов, обеспечивающих вхождение в новые условия миропорядка, проблемы экономической политики и т.д. Словом, идентификация и самоидентификация протекают в политической системе координат. Однако именно фактор комплексности сложносоставного конфликта продемонстрировал влияние социокультурных, экономических, социальных и прочих конфликтных процессов, иначе наполняющих соответствующим содержанием предметность политических конфликтов.

Анализ проявления политической конфликтности в современном российском обществе подтверждает гипотезу о формировании предпосылок конфликта между монополизирующейся политической властью и плюрализмом гражданских интересов, за которыми стоят общественно-политические группы гражданского общества, вызванные к жизни ходом демократических преобразований политической сферы. Причины этого противостояния лежат в социальных и экономических особенностях политической трансформации, а также в специфике политической культуры.

Консервативно настроенная часть элиты, используя мобилизационный потенциал института «партии власти», формирует бюрократическую стабилизацию под жестким контролем административных структур, с опорой на патрон-клиентелистские отношения, с большой примесью внеправовых практик и отношений. «Снятие» стихийности существования и проявления многообразия интересов под эгидой административно-бюрократического единообразия свидетельствует о переходе к безальтернативному существованию, ибо традиционные вертикальные связи обеспечивают минимально необходимое функциональное единство отечественного социума, но они же препятствуют развитию отношений горизонтального типа, подрывают жизнеспособность страны, все сильнее вовлекаемой в процесс глобализации.

В истории России между государством и обществом не возникало динамического равновесия и эффективных институциональных каналов взаимодействия, которые позволяли бы своевременно решать возникавшие противоречия как внутри государства и общества, так и между ними. В итоге российское государство стало обладать очень слабой внутренней трансформационной способностью и периодически разрушалось под гнетом собственного всемогущества и одновременно бессилия. Реформы первых трех лет XXI в. воспроизводят традиционный для России тип взаимоотношений власти и общества и, соответственно, имманентную ему нестабильность. Таким образом, непременным условием движения вперед становится постоянный диалог общества и государства, социума и власти, раскрепощение личности и гражданской самоорганизации общества. 

В этой связи нельзя сбрасывать со счета и доктринальные источники конфликтности политической системы, связанные с неудачным «пересаживанием» на российскую почву праволиберальной версии либерализма, и трудности, вызванные неблагоприятным международным контекстом, связанным с усилением противоречий глобализации и тем кризисом, который в этих условиях переживает демократия.

Самые большие трудности и часто неудачи преследуют российскую трансформацию в области этнонациональных конфликтов. Присутствие этнической составляющей в любом ином конфликте «утяжеляет» его течение и часто переводит в «тлеющее» состояние. Ошибки в этой сфере чреваты самыми трагическими последствиями. Социально-политическое «раскрепощение», вызванное процессами структурных перемен, предоставило большие возможности многим этническим общностям для радикального изменения своего социально-политического статуса в системе межэтнических отношений, для нового перераспределения политико-властных полномочий. Это обострило взаимодействие политических, административно-государственных компонент сложносоставного конфликта с этнонациональными конфликтами.

Важно разнонаправленно и амбивалентно выстраивать взаимоотношения представителей гражданского общества с традиционными политическими структурами, институтами государственного управления. Именно через их активное самоопределение идет субъективация многих сложносоставных конфликтов общественно-политической трансформации. От способности и умения этих субъектов оптимально и эффективно выстраивать отношения в политическом поле во многом будет зависеть, какие тренды и тенденции возобладают в многоуровневой и многослойной политической трансформации. Особую роль в этом процессе призвана сыграть публичная сфера и институты связей с общественностью.

Для государственного и муниципального  управления в России центральной проблемой является демократизация, позволяющая выстраивать на принципиально иной основе отношения между государством и гражданами, их объединениями. 

Межгрупповые конфликты

Ныне на Земле проживает более 6 миллиардов человек, объединенных в более чем две сотни национально-государственных образований, 20 миллионов экономических организаций и сотни миллионов других больших и малых социальных групп (семья, религиозная община, сельский сход или политическая элита). Отношения между ними заведомо не могут быть безоблачными. Причин для возникновения конфликтов между социальными группами великое множество: ограниченность ресурсов, высота социального статуса, навязывание социокультурных ценностей и др. Разворачиваются межгрупповые конфликты примерно по тому же сценарию, что и межличностные. Однако сам факт вовлеченности в конфликты больших групп людей существенно видоизменяет как механизмы их появления, так и режимы протекания, не говоря уже о масштабах последствий. Поэтому имеет смысл выделить специфические особенности межгрупповых конфликтов, а также проследить социальные механизмы их возникновения.

Особенности межгрупповых конфликтов

Конфликтуют между собой не только индивиды, но и социальные группы, малые и большие. Разновидностей таких групп в обществе существует огромное множество. Из объективно складывающихся социальных общностей обычно выделяют:

  •  группы, возникающие на основе разделения труда (социально-профессиональная дифференциация людей);
  •  группы, основанные главным образом на различии их отношений к средствам производства (классы);
  •  группы, основанные на базе общности языка, территории, культурных особенностей (этносы, нации);
  •  социально-демографические группы (дифференцируются по полу, возрасту, семейному положению);
  •  территориальные группы (город, село, регион) и т.д.

Немало социальных групп возникает и благодаря сознательным, целенаправленным усилиям людей: политические партии, профессиональные союзы, молодежные объединения, религиозные конфессии и т.п. Каждый из нас непременно является членом сразу некоего множества социальных групп, которое к тому же переменчиво (меняется возраст человека, его убеждения, размер его собственности; нынче ведь даже пол человека можно поменять). А поскольку интересы различных групп, как правило, не совпадают и отношения между ними конфликтны, то любой индивид на протяжении всей жизни постоянно оказывается втянутым во многие большие и малые, серьезные и несерьезные межгрупповые конфликты. Может ли среднестатистический человек оказать значимое влияние на ход этих конфликтов? По большей части - нет (если только он не выбьется в какие-нибудь лидеры). Но и уклониться от них он тоже, к несчастью, никак не может. Частичным утешением в такой ситуации может стать хотя бы понимание того, что происходит: откуда «растут» межгрупповые конфликты и почему они неизбежны?

Современная конфликтология накопила некоторые знания по этому вопросу, правда, надо признать, в основном они заимствованы из социальной психологии и социологии. Исходную проблему этого раздела конфликтологического знания можно сформулировать так: совпадают ли по сути своей или же принципиально различны природа и механизмы конфликтов межличностных и межгрупповых?

Ответ на этот вопрос неоднозначен. Конечно, проще всего считать, что составляющие всех конфликтов одинаковы, будь то спор мировых держав за военное превосходство, тяжбы наемных работников с предпринимателями или скандал в благородном семействе. И в самом деле, источники конфликтов удручающе однообразны: все те же вековые споры о распределении дефицитных ресурсов, власти, престижных социальных ролей и т.д. И структура всех этих конфликтов схожа (субъекты, отношения, объект), и динамика их содержит общие показатели. Но если у них так много общего, можно ли модели межличностных конфликтов распространять, хотя бы и с оговорками, на конфликты межгрупповые? Вот на этот вопрос следует ответить категорически: нет. Причем не потому только, что субъекты у этих конфликтов разные (группы, в конечном счете, тоже состоят из индивидов).

А главным образом потому, что при объединении индивидов в группу их поведение радикально меняется. В «Психологии толпы» (Г. Лебон) весьма выразительно описан феномен регрессии, при котором человек в наэлектризованной толпе превращается в легко внушаемого примитива. Но дело не только в «толпе». Так называемое «массовидное поведение» людей, при котором нет непосредственного физического контакта, а есть лишь ощущение принадлежности к какой-либо большой группе, также строится по другим законам, нежели одиночные действия индивида. Меняется даже восприятие поведения других людей. Представьте себе человека, таскающего, например, по Москве плакат с надписью «Вся власть - Федеральному Собранию!» Большая часть прохожих наверняка сочтет его ненормальным. Но если то же самое сделают одновременно несколько тысяч человек, это уже не безумие, а вполне вменяемая акция - политическая демонстрация, относиться к которой следует уважительно.

Появление у включенных в группу людей как бы новых качеств - твердо установленный социальной психологией факт. Процесс этот объективный, он происходит помимо воли и сознания самих индивидов. Все это заставляет предположить, что межгрупповые конфликты должны находиться в зависимости от множества дополнительных факторов, не присутствующих в конфликтах межличностных. Следовательно, в формировании и развитии межгрупповых конфликтов должен наблюдаться ряд существенных особенностей, свойственных только им. Что же это за особенности? Перечислим их по порядку, а затем кратко охарактеризуем:

  •  объективный характер развертывания;
  •  способность вовлекать в «силовое поле конфликта» массы людей, независимо от их желания и даже осознания сути и целей конфликта;
  •  институционализация конфликта;
  •  наличие структурного насилия;
  •  направленность на институциональные изменения, а не на изменение поведения участников;
  •  принадлежность к той или иной социальной группе - дополнительный источник конфликта;
  •  заведомо большие издержки существования и разрешения конфликтов;
  •  существенно большая инерция сохранения конфликтной ситуации, даже если ее основания угасают.

Объективность межгруппового конфликта означает, что конфликт имеет собственную логику возникновения и развертывания, практически не зависящую от сознательных устремлений людей, хотя и реализуемую через их сознательную деятельность. Ведь само появление больших социальных групп (классов, сословий, наций) есть процесс объективный. Они возникают как следствие эволюции общества как целого. Будучи саморегулирующейся системой, общество стихийно ищет и находит достаточно эффективные механизмы своего развития: разделение труда, частную собственность, политическую и правовую организацию жизни и т.д. Запуск этих механизмов социального развития и дифференцирует общество, «создает» социальные группы. Сей процесс общественным сознанием не контролируется, а лишь фиксируется постфактум.

Кроме того, всякое новое поколение людей застает уже сложившуюся социальную дифференциацию и вынуждено принимать ее как объективную данность. Она, естественно, конфликтогенна. Но поскольку конфликты эти разворачиваются на уровне общества в целом, они вовлекают в свою орбиту всех без исключения. Групповая принадлежность индивида (по факту рождения в определенной семье, на определенной территории, по цвету кожи, полу, наличию способностей и пр.) принудительно ставит его в позицию участника того или иного межгруппового конфликта. Выйти или устраниться от него нельзя.

Стоит нам только появиться на свет, как мы тут же оказываемся гражданами какого-либо государства, которое вправе рассматривать нас как народонаселенческий ресурс в конфликте с другим государством. Или, допустим, в зрелом возрасте мы решили не участвовать в «политических играх» и не ходить на выборы. Но это тоже оказывается одной из возможных позиций в политическом конфликте, которую используют в своих целях серьезные политические игроки. Вот и получается, что сотни миллионов людей помимо своей воли обнаруживают себя втянутыми в гонку вооружений сверхдержав; миллиарды людей, даже не ведая, участвуют в межцивилизационных конфликтах (Восток - Запад); и, конечно, каждый из нас объективно оказывается «без вины виноватой» стороной множества не столь глобальных, так сказать, «местных» межгрупповых конфликтов.

Под социальными институтами понимают устойчивые, стабильные формы общественных отношений, порождающих комплекс организаций и учреждений, располагающих определенными социальными ресурсами и выполняющих конкретные функции (государство, суд, армия, церковь). В то же время это и способ организации разных видов деятельности, подразумевающий наличие определенных стандартов, привычных форм поведения. Поскольку межгрупповые конфликты (экономические, политические, этнические) постоянны, они неизбежно институционализируются. То есть происходит «отвердевание» конфликтных отношений, «отливка» их в прочную и стабильную форму.

Одновременно появляются определенные правила, нормы, стандарты поведения конфликтующих сторон, которые делают его предсказуемым и не слишком разрушительным. Так, в экономической сфере во многих странах принято ежегодно перезаключать трехстороннее соглашение между правительством, предпринимателями и профсоюзами о взаимоприемлемых пределах повышения заработной платы, улучшении социального обеспечения и т.д. Коллективный договор между работниками и администрацией также можно рассматривать как форму институционализации трудового конфликта, с помощью которой цивилизованно определяются дозволенные границы конфликтного взаимодействия.

Наиболее же институционализированной на сегодня является область политических конфликтов. Современное общество располагает громадной сетью политических институтов (партии, общественно-политические движения, учреждения законодательной, исполнительной и судебной властей), которые позволяют зафиксировать межгрупповой конфликт интересов на стадии его возникновения и направить усилия конфликтующих сторон в надежное, хорошо проверенное русло демократических процедур разрешения конфликтов. Частенько политические институты используются в качестве инструмента разрешения и неполитических проблем (экономических, экологических, демографических и пр.).

Множество межгрупповых конфликтов может быть отнесено к разряду «структурных», ибо их существование порождено воздействием как на индивидов, так и на целые социальные группы различных социальных структур (финансовых и политических элит, структур власти, средств массовой информации и т.п.). Давление, которое они оказывают на общество, по своим последствиям сравнимо с прямым физическим насилием (допустим, молодой человек не желает служить в армии по религиозным убеждениям, а закон ему этого не позволяет). Но проявляется оно, как правило, скрыто, косвенно: через неравное распределение ресурсов, недоступность власти, сокрытие или искажение важной для общества информации, навязывание ему неадекватных целей (вроде защиты интернационального долга по всему миру) и т.д. Такое воздействие получило название структурного насилия. Автор самого термина, так и целой концепции с аналогичным названием - норвежский социолог Йохан Галтунг (р. 1930) - полагает, что структурное насилие является в современном обществе ничуть не менее распространенным и значимым, чем традиционное физическое насилие. Сам феномен структурного насилия Галтунг описывает следующими положениями.

1. Структурное насилие является естественным феноменом, потому что между социальными группами существуют определенные различия, прежде всего в позициях власти, которые отражаются в структуре социального взаимодействия.

2. Под структурным насилием понимается социальная несправедливость в смысле неравного распределения ресурсов и неравных жизненных шансов.

3. В категорию структурного насилия попадают только те явления, которых можно было бы объективно избежать.

4. Структурное насилие, как правило, является следствием недальновидных политических решений.

Основой структурного насилия является главным образом неравный обмен, в результате которого верхние социальные слои получают значительно больше благ и возможностей, чем остальные. Так, при проведении экономических реформ 1990-х годов в нашей стране разгосударствление собственности было осуществлено таким «замечательным образом», что практически вся она оказалась в руках весьма незначительной группы лиц, имевших доступ к власти или распоряжению различными материальными ресурсами. При этом почти все осуществлялось в рамках законов о приватизации. То есть фактически сами социальные структуры (институты) власти и управления крупными предприятиями оказались «невольным» источником обогащения одних групп и обнищания других. И дело не в том, что сами структуры были плохи. Дело в том, как они использовались.

Структурное насилие опасно тем, что оно, как правило, не осознается именно как насилие, причем ни одной, ни другой из противостоящих сторон. Неравное распределение благ обычно подается как результат игры стихийных рыночных сил, неравенство в реализации жизненных шансов списывается на различия в способностях, а манипулирование сознанием прикрывается свободой слова. Структурное насилие зачастую бывает повинно и в том, что провоцирует уже прямое насилие. Как со стороны власть имущих, способных мобилизовать государственный репрессивный аппарат для проталкивания своих интересов, так и со стороны «ущемленных» трупп, время от времени устраивающих социальные беспорядки.

Современное общество не может быть однородным, не структурированным. Ведь это способ его функционирования. Но за существование крупных устойчивых социальных структур оно вынуждено расплачиваться повышенной межгрупповой конфликтностью. Такие особенности межгрупповых конфликтов, как институциализация и структурное насилие, свидетельствуют, что их источники смещаются от личности к социальным институтам и нормам. Глобальными причинами социальных конфликтов, следовательно, признается невозможность для социальных групп удовлетворять свои потребности и интересы в рамках существующих норм и институтов. Отсюда современная конфликтология делает вывод, что при разрешении межгрупповых конфликтов главные усилия должны направляться не на изменение поведения участников, а на трансформацию социальных институтов, традиционных систем власти и т.д. Это еще одна важнейшая особенность межгрупповых конфликтов.

Другим дополнительным источником возникновения и характеристикой межгруппового конфликта может являться сама принадлежность личности к той или иной группе (классовой, национальной, религиозной, профессиональной и пр.). Ведь самоиндентификация личности с какой-либо группой мгновенно включает механизм восприятия других людей, действующий по принципу «свой - чужой». Изначальное, до всякого рационального обоснования, предпочтение «своих», даже если им нечего делить с «чужими», может играть деструктивную роль в социальной жизни.

И еще две особенности межгрупповых конфликтов из приведенного перечня - существенные издержки и значительная инерция - достаточно очевидны и без подробных разъяснений. Ясно, что урон, наносимый обществу неурегулированными межгрупповыми конфликтами (особенно между большими социальными группами), заведомо выше, чем межличностными. Вряд ли можно сомневаться и в том, что межгрупповые конфликты, затрагивая большую часть того или иного общества или даже все его целиком, более основательно «укоренены» в социуме, не могут быть разрешены в одночасье, и оттого имеют тенденцию сохраняться в динамике социальной жизни достаточно долго. Сторонники разных мировых религий, к примеру, «выясняют отношения» уже более двух тысяч лет; классовые конфликты любой исторической эпохи (за исключением первобытной) насчитывают сотни лет; и даже самые тяжелые, межгосударственные военные конфликты (вспомните «столетнюю войну» в Европе) могут длиться не один десяток лет.

Таковы в целом главные особенности межгрупповых конфликтов. Они ясно показывают, что при попытках объяснения сущности конфликтов между социальными группами нельзя напрямую пользоваться схемами анализа конфликтов межличностных. Слишком много здесь мощных дополнительных факторов, превращающих межгрупповой конфликт в качественно особое явление социальной жизни.

Механизмы возникновения межгрупповых конфликтов

Вся человеческая история есть история межгрупповых конфликтов: политических, национальных, религиозных и пр. Даже представить себе бесконфликтную историю невозможно. Отсюда наш здравый смысл делает вывод, что конфликты неизбежны. Они есть способ развития человечества. Но вот любопытный вопрос: когда конфликтов было больше - в варварскую и жестокую старину или в современном цивилизованном мире? По логике вещей ответ может быть только один: разумеется, в сегодняшнем мире конфликтов должно быть больше. Во-первых, потому, что практически любое нынешнее общество гораздо более разнородно, дифференцированно, чем прошлое. Социальная структура на основе разделения труда усложняется, различных социальных групп образуется много больше, и значит, вероятность конфликтов между ними чисто математически должна возрастать. Во-вторых (и, наверное, это главное), неуклонно растет население Земли, а количество биоресурсов, потребных для нашего существования, ограничено - биосфера не резиновая. Поэтому конкуренция за дефицитные ресурсы неизбежно увеличивается, множа количество конфликтов.

С другой стороны, раз человечество в целом прогрессирует, то вместе с нарастанием количества конфликтов должны отлаживаться, технологизироваться и способы их регуляции. Им, по идее, следует становиться более цивилизованными, рациональными. О степени совершенства методов разрешения конфликтов можно судить по их последствиям. Но странная вещь - если взять наиболее острые межгрупповые конфликты (военные), то по количеству жертв последнее столетие просто не имеет себе равных в истории. Люди с невиданным доселе энтузиазмом истребляют друг друга и никак не могут остановиться. И что более всего озадачивает - в этом не видно рационального смысла. Человек ведь существо вроде бы разумное. Почему же такой безумный вид имеет его сегодняшняя история?

Со времен Просвещения (XVIIXVIII вв.) мы привыкли считать, что при благоприятных социальных условиях и соответствующем воспитании человек - вполне разумное и доброе существо. Но кто ж тогда несет ответственность за все злодейства истории? Как правило, это некие анонимные «другие» - государство, тираны, деспоты, тоталитаризм, административно-командная система, олигархи и т.д. Большинство же людей вполне безгрешны и не отвечают за бесчисленные жертвы репрессий, войн, экономические кризисы, ухудшение экологии и пр. Но тогда, между прочим, выходит, что большинство из нас - этакие взрослые несмышленыши, которые просто не ведают, что творят. А всей историей заправляют так называемые «сильные личности», почему-то по большей части злодеи. Вряд ли мы согласимся с такой уничижительной оценкой наших возможностей. Но тогда придется признать наличие каких-то скрытых, неочевидных факторов, закономерностей, мотивов нашего поведения, которые «подливают масло» в огонь социальных конфликтов.

Поиском таких закономерностей в XX в. активно занималась социальная психология. Ей удалось открыть ряд интересных явлений межгруппового взаимодействия, с помощью которых существенно прояснилась и природа межгрупповых конфликтов. При объединении индивидов в группу их поведение серьезно меняется. Социальная психология обнаружила множество факторов воздействия группы на индивида, деформирующих его поведение. В их числе:

  •  социальная фасилитация;
  •  социальная леность;
  •  деиндивидуализация;
  •  групповая поляризация;
  •  огруппление мышления;
  •  групповой фаворитизм;
  •  групповое давление и т.д.

Эти характеристики влияния групп означают следующее. Социальная фасилитация  - эффект усиления доминирующих реакций в присутствии других. То есть даже простое присутствие кого-либо другого может повышать энергичность наших действий (в том числе и конфликтных). Так, школьник перед классом выжимает из силомера несколько больше, чем в одиночку. Обучение простым навыкам в группе, как правило, идет успешнее и т.д. Но феномен сей неоднозначен. Не случайно в его определении присутствует словосочетание «доминирующая реакция». Это означает, что присутствие других положительно сказывается на решении индивидами простых задач (в которых доминирует правильный ответ). Решение же задач сложных, напротив, затрудняется присутствием других людей. Но в любом случае поведение индивида изменяется.

Социальная леность - тенденция людей уменьшать свои усилия, если они объединяются с другими для достижения общей цели, но не отвечают за конечный результат. Экспериментально проверено, что при перетягивании каната участник группы развивает усилий существенно меньше, чем если бы он тянул в одиночку. Правда, и здесь есть обратное правило: коллективность усилий не приводит к их ослаблению, если общая цель необыкновенно значима и важна, или, если известно, что индивидуальный результат может быть определен. Только в этих случаях можно смело утверждать, что в единстве - сила».

Деиндивидуализация - утрата индивидом в групповых ситуациях чувства индивидуальности и сдерживающих норм самоконтроля. Обезличенность, анонимность индивида в группе могут «отпускать социальные тормоза». Чем больше группа, тем сильнее деиндивидуализация и тем вероятнее проявление актов насилия, вандализма и прочих асоциальных действий.

Групповая поляризация - вызванное влиянием группы усиление первоначального мнения индивида, склонного принять рискованное или, наоборот, осторожное решение. Групповое обсуждение не усредняет мнений индивидов, а напротив - смещает их к одному из возможных полюсов. Если группа людей изначально настроена, допустим, вложить деньги в какое-либо рискованное предприятие, то после дискуссии на данную тему, это стремление только усилится. Свойство группы поляризовать имеющиеся тенденции может приводить и к усилению агрессивных намерений группы.

Огруппление мышления - тенденция к единообразию мнений в группе, которая часто мешает ей реалистично оценивать противоположную точку зрения.

Групповой фаворитизм - предпочтение своей группы и ее членов только по факту принадлежности к ней. Подобная пристрастность выявлена у людей всех возрастов и национальностей. Правда, в культурах коллективистского толка она меньше, чем в культурах индивидуалистического плана.

Конформизм как результат группового давления - тенденция изменять поведение или убеждения в результате реального или воображаемого воздействия группы. Если нам, к примеру, предложат сравнить длины двух отрезков (один из которых немного короче другого), то в одиночку мы уверенно дадим правильный ответ. А вот если несколько человек вокруг нас будут утверждать нечто прямо противоположное, мы очень сильно задумаемся, и вероятность того, что наш ответ будет правильным, снизится процентов на 40 (как это показано в классических экспериментах американского психолога Соломона Аша). С более сложными и важными идеями мы, быть может, поупрямимся больше, но избежать группового давления вообще, конечно, не сможем в принципе.

Все эти характеристики группового поведения людей подтверждены экспериментально. Следовательно, их обоснование можно считать достаточно надежным. Правда, если строго подходить к этой проблеме, надо отметить, что все эти факторы группового влияния экспериментально зафиксированы только для относительно небольших групп. Безоговорочное распространение их на группы большие (нации, классы) уже не может быть стопроцентно надежным. Но в том, что отмеченные факторы в той или иной степени проявляются и на уровне больших социальных групп, трудно сомневаться.

Почему, например, не оправдался популярный в свое время марксистский тезис о том, что передача частных фабрик и заводов в общественную собственность приведет к невиданному повышению производительности труда? Ведь рабочие станут хозяевами и будут трудиться на себя, а не на эксплуататора. Это должно повысить их заинтересованность в конечном результате. Однако все получилось наоборот. И, наверное, не в последнюю очередь потому, что в итогах работы фабрики индивидуальный вклад отдельного работника совершенно растворяется, он не виден и, соответственно, не мотивирует рабочего переживать за все предприятие как за свое собственное. А в таких условиях, мы знаем, усилия людей уменьшаются. Конечно, это не единственный фактор неудачи марксистской идей обобществления средств производства, но и он наверняка сыграл свою роль.

Или другой пример. Как не увидеть феноменов «огруппления мышления» и «деиндивидуализации» в фактах массовой поддержки тоталитарных политических режимов XX века?

Так что факторы группового влияния на индивидуальное поведение существуют, и игнорировать их при объяснении социальных взаимодействий сегодня уже нельзя. Но какое отношение они имеют к межгрупповым конфликтам? Самое непосредственное. Будучи скрытыми, не осознаваемыми напрямую факторами нашего поведения, они мешают как следует рассмотреть и понять истинные причины межгрупповых конфликтов, порождая так называемую межгрупповую враждебность, которая во многих случаях выглядит самопроизвольной, возникающей как бы «на пустом месте».

Во многих социально-психологических экспериментах было выразительно показано, как быстро и легко две группы совершенно миролюбивых, «нормальных» людей превращаются в яростно-непримиримых соперников, для которых все средства хороши ради победы над конкурентом. Американский психолог Музафер Шериф в классическом эксперименте разделил 22 не знакомых друг с другом  мальчиков 11 - 12 лет на две группы и отправил их в бойскаутский лагерь порознь, поселив в разных местах. Почти неделю каждая из групп ничего не знала о существовании другой. За это время, сотрудничая в разных совместных делах и играх, каждая группа стала тесно сплоченной. Тогда экспериментатор позволил им «обнаружить» друг друга и предложил устроить турнир с различными видами соревнований (бейсбол, перетягивание каната, поиск кладов и пр.) Все призы доставались победителям. Результат оказался весьма наглядным: мирный лагерь стал местом «боевых действий». Конфликт начался с простой перебранки во время соревнований и постепенно достиг стадии взаимных «набегов» и потасовок. Между ребятами из двух групп не было никаких культурных или экономических различий, все они принадлежали к «приличным» слоям общества, но в тот момент, по признанию М. Шерифа, они напоминали сборище злой и разнузданной шпаны. Причем их никто не провоцировал на агрессивные действия: в роли спускового механизма межгрупповой враждебности оказалась сама ситуация конкуренции за ограниченный ресурс, в роли которого выступали медали, ножи и прочая бойскаутская амуниция.

В этом эксперименте возникшая конфронтация хоть как-то объяснима борьбой за дефицитный ресурс (однако масштабы «призов» и обнаружившейся вражды заведомо несопоставимы). В другом же не менее знаменитом эксперименте Филиппа Зимбардо, проведенном в 1970 г. на факультете психологии одного из американских университетов, двум группам студентов и делить-то по большому счету было нечего. Но и там дело дошло до жестокого противоборства. Зимбардо всего лишь предложил студентам-добровольцам «поиграть в тюрьму». Его интересовал вопрос: являются ли тюремные зверства порождением соответствующих качеств людей (пороков преступников и злобного нрава охранников) или же само заведение, то есть распределение социальных ролей, ожесточает тюремный персонал? Отобрав 24 студента, не замеченных ранее в агрессивном или жестоком поведении, экспериментатор по жребию разделил их на «охранников» и «узников». Первым выдал униформу, дубинки, свистки и объяснил, как поддерживать дисциплину. Вторых же запер в камеры, облачив в какие-то балахоны, символизирующие тюремные одежды. Порядки в этой игровой тюрьме были установлены самые либеральные. В принципе «заключенные» могли делать все, что хотели, кроме одного: они не должны были «сбегать». Первый день эксперимента прошел вполне мирно и весело - все вживались в свои роли. А дальше начался кошмар. «Охранники» и «заключенные», словно позабыв об условности ситуации, начали всерьез выяснять отношения как в самой настоящей тюрьме. «Охранники» стали унижать «заключенных», придумывать для них жестокие и оскорбительные правила. «Узники» не выдержали и взбунтовались, «охранникам» пришлось применять силу и т.д. Опасаясь непредсказуемой эскалации насилия, Зимбардо был вынужден уже на шестой день прекратить эксперимент, рассчитанный на две недели.

Легкость, с которой чисто условная ситуация вызвала настоящее межгрупповое столкновение, озадачивает. Что же тогда говорить о реальном разделении социальных статусов и ролей в обществе? Получается, что оно должно непрерывно порождать межгрупповую вражду? Такой вывод был бы, конечно, ошибочным. Как бы ни был похож эксперимент на реальную жизнь, он все равно остается экспериментом, то есть искусственно смоделированной ситуацией с заранее заданными условиями. Какая-нибудь бактерия в лабораторном питательном растворе может демонстрировать рекорды размножения, но попав в реальный организм, вынуждена ограничить свои аппетиты ввиду массы неблагоприятных для нее факторов. Но это не опровергает лабораторных результатов - они показывают, что произойдет, если наша бактерия обретет в организме подходящие условия. Та же история и с социальными экспериментами: они демонстрируют некие формы нашего поведения в «химически чистом» виде. В реальной повседневной жизни эти формы могут сдерживаться множеством факторов и проявляться не так сильно, как в условных ситуациях. Но они есть! Их фиксация и составляет главное значение описанных выше социально-психологических экспериментов.

В частности, эксперимент Ф. Зимбардо наглядно подтверждает упоминавшуюся ранее гипотезу И. Галтунга о существовании так называемого структурного насилия, то есть скрытого давления на поведение людей самих социальных структур, предполагающих неравное разделение социальных статусов и ролей. В подобных экспериментах отчетливо просматриваются и многие особенности группового поведения людей (групповой фаворитизм, давление, деиндивидуализация и пр.), создающие предрасположенность социальных групп к конфликтам.

Существенную роль в развитии межгрупповых конфликтов играет также искаженное восприятие друг друга людьми, принадлежащими к разным группам. Основанием такого искажения выступает опять-таки сама групповая принадлежность и связанные с ней особенности поведения. Групповой фаворитизм, то есть предрасположенность к членам «своей» группы, заставляет нас воспринимать собственную группу как достойную, сильную, нравственную, «чужая» же на этом фоне обязана выглядеть ущербной, низкой, злонамеренной. Распространенность таким убеждениям обеспечивает упоминавшийся выше феномен «огруппления мышления», превращающий их в устойчивый стереотип. Групповая же поляризация доводит «образ врага» до абсолютных кондиций («империи зла», как выражался о бывшем СССР один из американских президентов). При этом подлинная несовместимость целей участников конфликтов может быть не так уж и велика. Но в искривленном пространстве межгруппового восприятия она разрастается до немыслимых размеров.

Поскольку же искажения восприятия одинаковы у обеих конфликтующих сторон, они получаются зеркальными. Каждая группа предпочитает наделять добродетелями себя, а все пороки приписывать исключительно противнику. В результате получаются парадоксальные вещи: все государства на земном шаре торжественно клянутся в своей приверженности миру и согласию, но в их общей истории невозможно отыскать периода, в котором не было бы заверения, что «наша» готовность к миру подлинна, а «их» - всего лишь хитрая уловка. При этом противоборствующие стороны попадают как бы в заколдованный круг: искаженное восприятие (мы миролюбивы - они агрессивны) ведет к разрастанию конфликтных действий, а эскалация конфликта, в свою очередь, усиливает степень искажения восприятия.

Так или иначе, но происшедшее разрешение конфликта ведет и к изменению восприятия. Бесчеловечные эксплуататоры вдруг превращаются в созидателей общественного богатства, радетелей отечества и покровителей искусств. А какие-нибудь вероломные захватчики-самураи на поверку оказываются скромными и дисциплинированными трудоголиками, обгоняющими мировой технический прогресс. Подобные трансформации происходят ныне по несколько раз на протяжении жизни одного поколения. Поскольку рационально объяснить их непросто, частенько используется удобный штамп: «плохой лидер - хороший народ». Немецкий народ, к примеру, исключительно культурен, трудолюбив и т.д., а вот вожди ему достались в первой половине XX в. просто параноидальные. Наш российский народ тем более славен своими всемирно известными добродетелями, но и ему после Петра I фатально с лидерами не везет. Надо ли говорить, что подобные «объяснения» - еще одна иллюзия в мощном слое искаженного восприятия межгрупповых конфликтов? Вожди вносят свой вклад в межгрупповые конфронтации, но вряд ли он может быть признан определяющим.

Итак, социально-психологическая составляющая межгрупповых конфликтов достаточно весома. Ее изучение позволяет конфликтологии сформулировать некоторые общие выводы относительно природы и механизмов межгрупповой враждебности:

1. действенный анализ межгрупповых конфликтов невозможен без исследования социально-психологических элементов жизнедеятельности групп: их взаимного восприятия, коммуникации, взаимодействия;

2. конфликтность межгруппового взаимодействия в значительной степени определяется самим объединением людей в группы, видоизменяющим их поведение;

3. не следует думать, что всю ответственность за «развязывание» социальных конфликтов несут лидеры (вожди, олигархи, террористы и пр.), групповая конфликтность «сидит» в каждом из нас, 

поскольку мы неизбежно принадлежим к нескольким социальным группам;

4. неуправляемость межгрупповых конфликтов в немалой степени обусловлена непрозрачностью, скрытостью механизмов влияния групп на индивидов;

5. избежать межгрупповых конфликтов нельзя, но можно снизить их издержки; социально-психологические способы уменьшения таких издержек заключаются обобщенно в исправлении искаженного восприятия, улучшении коммуникаций между группами (расширение общения) и в коррекции процедур их взаимодействия с учетом особенностей группового влияния.

Такой подход к изучению межгрупповых конфликтов отличает несколько иной ракурс видения проблемы. Для классической социологии исходной абстракцией всегда был не «индивид», и даже не «группа», а «общество» в целом. Эта наука выстраивает модель общества как некоей целостности, внутренне расчлененной на составные части (социальные группы). Взаимодействие между ними обязательно должно обеспечить единство, устойчивость и эволюцию всей общественной системы. Поэтому взгляд социолога на проблему межгрупповых взаимодействий всегда был этаким «отстраненным», объективистским, как если бы он смотрел на коллизии социальной жизни со стороны, с позиций бесстрастного наблюдателя.

Если принять распространенное определение конфликта как воспринимаемой несовместимости действии и целей, то психолог в этой фразе всегда сделает ударение на слове «воспринимаемой», социолог же обязательно сделает упор на слово «несовместимость». Оттого в социологии группы предстают объективно реальными образованиями, имеющими не менее объективные (то есть существующие как бы сами по себе, как природные явления) интересы и цели, взаимоналожение которых и обеспечивает неповторимость рисунка общественной жизни.

В XX в. наиболее влиятельными теориями, где понятие социального конфликта было одним из ключевых, стали концепции М. Вебера, Э. Дюркгейма, Р. Дарендорфа, Т. Парсонса, Л. Крисберга, И. Галтунга, Дж. Бертона. Исходной посылкой всех этих теорий является признание абсолютной неизбежности межгрупповых конфликтов (классовых, национальных, религиозных и т.д.). Это сомнению не подлежит. Не вызывает особых затруднений и обнаружение основы или источника межгрупповой конфликтности: это, конечно, определяемая развитием общества социальная дифференциация, возникающая на базе разделения труда, приводящего к появлению все новых и новых социальных групп.

Социально-групповая дифференциация общества - объективно необходимый элемент его развития. С этим никто не спорит. Но почему же эта дифференциация непременно приводит к конфликтам? Разве это обязательно? Ведь можно привести массу примеров групповой дифференциации людей, которая ни к каким конфликтам не ведет. Например, в футбольной команде тоже существует «разделение труда»: вратари, защитники, нападающие; но они же не конфликтуют между собой. Они единая команда, которую разделение труда лишь сплачивает, делает более эффективной. Или отношения в семье, например разделение женских и мужских ролей, случается, и приводят к конфликтам, но совсем не автоматически. Есть масса семей, живущих в полной гармонии, любви и согласии. Почему же общество не может быть единой командой или дружной семьей? Ведь у него сегодня столько общих проблем, требующих совместных, согласованных действий (экология, космос и пр.). Зачем же непременно конфликтовать?

Увы, приходится констатировать, что до сих пор существовавшее общество в принципе не могло быть «единой командой». И дело совсем не в «незрелости» общества, когда люди вроде бы «не понимают» собственной выгоды (ведь ясно же, что сотрудничать выгоднее, чем воевать). Как раз наоборот: общество прекрасно «понимает» свою выгоду и действует в соответствии с ней. Только вот слово «понимает» надо обязательно взять в кавычки. Его смысл в данном случае несколько иной, чем в обычном словоупотреблении. Общество «понимает» оптимальную направленность своего развития примерно так же, как бегущая с горного склона вода «понимает», какой путь вниз самый короткий. Не слишком сложная природная система по имени «речка» всегда найдет кратчайший путь к морю. Так и общество, будучи весьма сложной социоприродной системой, всегда интуитивно находило удобное «русло» своего саморазвития. Это совсем не означает, что каждый член общества или хотя бы какие-то группы людей ясно представляют себе и четко осознают достоинства этого самого «русла». Совсем не обязательно. Они просто вовлечены в некий закономерный поток общественных событий, направляющийся по одному из разрешенных законами эволюции путей.

Так в чем же заключается социальная «выгода» конфликтного способа развития межгрупповых отношений? Для наглядности воспользуемся еще раз нехитрой аналогией с семейными отношениями. Семья - это мини-группа с четко фиксируемыми интересами и целями. Ее главные задачи - выжить, сохраниться, удовлетворить основные потребности своих членов и обеспечить воспроизводство. Чтобы выполнить их успешно, надо, естественно, сначала добыть средства к существованию. А это можно делать по-разному. Можно заставить всех (мужчину, женщину, детей) трудиться от зари до зари в поле или заняться каким-нибудь промыслом. А можно разделить функции: физически более сильного мужчину отрядить на добывание пищи, женщине поручить домашний очаг и воспитание детей, а детей заставить учиться, чтобы в будущем успешно выполнять мужские или женские социальные роли. Какой из этих способов существования семьи более эффективен? Для большей части человеческой истории - определенно второй, предусматривающий разделение семейного труда. Но в этом случае мужчина естественно оказывается на более выигрышной социальной позиции: все члены семьи от него существенно зависимы. А вот возможности женщины в плане самостоятельности и самореализации своих способностей в таких условиях неумолимо съеживаются. Так что из этого, скажет объективный социолог: пусть проигрывает в развитии кто-то из членов семьи, но зато в выигрыше оказывается вся семья в целом! Дети под присмотром и воспитаны, быт в порядке - такая семья крепче и эффективнее. Она успешнее решает главную задачу - воспроизводство.

Примерно такая ситуация существует и на уровне общества в целом. Как ни печально, но общественный прогресс в прошлом (да, наверное, и сейчас тоже) наиболее быстро мог осуществляться только «за счет» каких-то социальных групп. Выглядит все это парадоксально, но, тем не менее, факт: улучшение положения людей в целом (возрастание гарантий удовлетворения материальных потребностей, повышение комфортности и продолжительности жизни и пр.) осуществлялось за счет реального ухудшения жизни чуть ли не большинства населения. Возникновением наук, искусств, профессионального управления, возможностью осуществлять грандиозные строительные проекты человечество обязано рабовладению или схожим с ним формам организации общественных отношений. Интуитивно оптимизируя прогресс, общество применяло чуть ли не сегодняшнюю управленческую тактику: если средств мало, то не нужно их распылять, раздавая всем сестрам по серьгам. Гораздо эффективнее аккумулировать имеющиеся средства на каком-то одном направлении (и в одних руках), сулящем быстрый выигрыш. А, добившись успеха и получив выгоду на этом направлении, можно ее использовать и на развитие остальных. Пусть лучше сегодня кому-то не достанется дефицитных средств, зато завтра они их смогут получить в нормальном объеме. «Проигрывает часть - выигрывает целое» - таков стихийно найденный обществом способ развития, которому оно следовало не одну тысячу лет.

Само собой разумеется, что это не есть тщательно просчитанная и сознательно реализуемая людьми стратегия развития. Это проступающий сквозь пелену хаотичных действий людей, озабоченных личными интересами, общий эволюционный смысл их усилий. Общество в целом всегда оказывалось мудрее любой своей части. Поэтому-то при таком способе развития общество и не может быть «единой командой» или «дружной семьей». Если член семьи в принципе и может сознательно «принести себя в жертву» общим семейным интересам, то уговорить на такие «осознанные» жертвы во имя общества в целом большую социальную группу уже невозможно. Остается - конфликтовать.

Итак, неизбежность межгрупповых конфликтов обусловлена самим способом общественного развития, существовавшим до сего времени типом исторического прогресса.

Выяснив общесоциологическую природу межгрупповых конфликтов, посмотрим на конкретные механизмы их возникновения. Прежде чем начать конфликтовать, группа, естественно, должна возникнуть. Причины обособления части людей в особые общности многочисленны. Это, в первую очередь, общественное разделение труда, распределяющее людей по различным профессиям и разнообразным функциям. Это и пространственно-географические границы среды обитания и возможности использования ее ресурсов. Это также биологические различия людей (по расовым, половым, возрастным и прочим основаниям). И, наконец, многочисленные этнические (языковые, поведенческие и пр.) факторы. Таковы те объективные основания дифференциации людей, которые естественно-историческим ходом общественного развития превращаются в социальные барьеры, отгораживающие одни социальные группы от других. (Речь идет, разумеется, об объективно складывающихся общностях, а не о сознательных объединениях людей в политические партии или профессиональные союзы.) Социальную группу равно рождают как противопоставление другим (обособление от них), так и общность социальных связей, отношений, черт внутри самой группы.

Чисто механически способы возникновения социальных групп можно разделить на два вида: биполярный и многополюсный. В первом случае какое-либо социальное разделение порождает парную структуру, состоящую из двух взаимосвязанных, но изначально неравных элементов: буржуа и пролетарии, управленцы и исполнители, элиты и массы, горожане и селяне и т.д. Стороны этих пар связаны меж собою неразрывно и имеют смысл только в противопоставлении друг другу. Нет элиты без массы, а буржуа без пролетария, как нет севера без юга или правого без левого.

Другое дело - так называемый многополюсный, то есть множественный, способ образования социальных групп. Так возникают профессиональные группы, нации, различные территориальные общности. Общество в данном случае «дробится» не на две, а на сотни различных частей. Такое различение имеет существенный смысл для конфликтологии. «Биполярный» способ образования социальных групп изначально «заряжен» конфликтом - ведь сам факт их существования подразумевает неравное распределение ресурсов, власти, навязывание чужеродных ценностей и т.д. Одна из противостоящих групп всегда живет как бы «за счет» другой.

При «многополюсном» же варианте различия между социальными группами вовсе не фатально конфликтны. Если разным нациям или профессиональным группам особо нечего делить, так они и не враждуют меж собой. Сам механизм возникновения конфликтов здесь несколько иной. Он напоминает отклонение от равновесия в системе, в целом изначально равновесной. Как в рыночной экономике колебания цен вокруг стоимости направлены на восстановление равновесия между спросом и предложением, так и конфликты между, например, профессиональными группами возникают из необходимости «выправить крен» социального корабля, в котором, допустим, доля социальных благ, достающихся «бюджетникам», оказалась на порядок «худее» доли наемных работников негосударственного сектора. Такие конфликты - элемент колебаний вокруг социального равновесия.

Конфликты же между «биполярными» социальными группами по сути своей другие. Там система отношений не равновесна изначально, и на поддержание ее в равновесии (фактически на сдерживание конфликта) нужно потратить колоссальные усилия. А если их не хватает, то система не колеблется вокруг равновесия, а просто рушится. Конечно, социальное равновесие через некоторое время восстанавливается, но уже в «другой системе», на ином социальном уровне.

Таким образом, сам способ образования социальной группы во многом определяет ее место в системе «социальных координат» и характер будущих действий. Основой образования социальной группы является общность условий существования людей. Но сама по себе общность положения индивидов не может заставить их действовать совместно, как единое целое. Ведь это всего лишь «одинаковость» их социальных позиций, а не единство. Последнее рождается тогда, когда группа, ясно или не очень, но осознает общность своих потребностей и интересов.

Но что такое групповая потребность! Это просто механическая сумма потребностей входящих в нее людей? Не совсем. Потребности индивида ныне принято классифицировать по А. Маслоу, разделявшего их на следующие уровни: физиологические, безопасности, принадлежности и любви, уважения и самореализации. Исходными являются, безусловно, физиологические потребности - в пище, воде, здоровье и т.п. Но можно ли такие потребности приписывать социальной группе? Впрямую, конечно, нет: группа как таковая ничего не ест и не пьет, это делают конкретные индивиды. В условиях сложившегося разделения труда люди, входящие, например, в группу ремесленников, смогут что-нибудь поесть, только если обменяются продуктами своего труда с группой земледельцев или охотников. Значит, нужны гарантии, что такой обмен состоится и будет по возможности эквивалентным. Вот это-то и есть групповая потребность - не в еде как таковой, а в таком способе организации социальной жизни (распределения пищевых и прочих ресурсов), который гарантировал бы каждому члену группы «и стол, и дом». Аналогична история и с прочими потребностями: в безопасности, идентичности и пр. Так что потребности групповые отличны от индивидуальных, хотя по структуре своей в принципе те же самые. Групповые потребности как бы надстраиваются над индивидуальными, подчиняя их себе: удовлетворение индивидуальных потребностей оказывается возможным только в том случае, если удовлетворены потребности групповые. Проще говоря, индивид выживет, если выживет род. Но не наоборот.

Удовлетворение своих потребностей и составляет смысл деятельности социальной группы. Здесь же коренится и самый глубинный источник межгрупповых конфликтов: неудовлетворенная потребность (физиологическая, безопасности, идентичности и пр.). Однако потребность сама по себе - это всего лишь рассогласованное отношение со средой обитания, состояние нужды в чем-либо. Чтобы стать источником действия (в том числе и конфликтного), она должна быть осознана. Кроме того, должен быть обнаружен и способ удовлетворения потребности (пусть даже и иллюзорный - потребность в безопасности, например, вполне может заставить искать покровительства «небесных сил»). Если эти условия соблюдены, значит, у группы сформировался социальный интерес - направленность на осуществление определенной дели, реализация которой приведет к удовлетворению потребности.

Именно интерес социальной группы и становится движущей силой ее действий, а столкновение интересов - видимой пружиной межгруппового конфликта. Социально-групповые интересы сталкиваются на трех проблемных «полях», представляющих собой:

  •  социальные ресурсы (экономические: финансы, техника, технологии, продовольствие; силовые; информационные и пр.);
  •  социальный статус (равноправный - неравноправный, высший - низший, центральный - периферийный, основной - маргинальный);
  •  социокультурные ценности (религиозные, нравственные, консервативные, либеральные, этнические и т.д.).

Эти три «яблока раздора» и составляют объект межгрупповых конфликтов.

Распределение ресурсов, соотношение статусов, приверженность тем или иным ценностям - весьма подвижные элементы социальной организации жизни. Их сиюминутное состояние определяется соотношением сил заинтересованных социальных групп. Если какая-либо группа осознает свою ущемленность по одному из этих параметров, это значит, что она «готова к конфликту».

В динамике развертывания межгруппового конфликта может быть выделено несколько стадий. Л. Крисберг выделяет, например, такие стадии:

  •  объективные отношения, составляющие основу конфликта (конфликтная ситуация);
  •  осознание целей как несовместимых (возникновение конфликта);
  •  выбор путей достижения целей каждой из сторон;
  •  стадия прямого конфликтного взаимодействия (эскалация и деэскалация конфликта);
  •  завершение конфликта.

В сущности, состояние общества в любой момент представляет собой некий промежуточный итог разрешенных межгрупповых конфликтов. Их обширная сеть в целом задается социальной дифференциацией общества. Но последняя изменчива. Соответственно должна меняться и конфигурация «конфликтного поля». Так, например, до конца XIX в. доминирующим элементом социальной стратификации были классы. Однако трансформация в XX в. индустриального общества в постиндустриальное (а сегодня - и в информационное) «размыла» классовую поляризацию, подчинив ее другим стратификационным порядкам. В середине XX века доминирующий стратификационный порядок базировался не на классах и частной собственности в сфере производства, а на государстве и различных организационных системах (корпоративных, профессиональных, муниципальных и т.д.). Соответственно изменился и характер межгрупповых конфликтов: они стали как бы «мельче», но зато более многообразны и даже «разношерстны». Субъектами конфликтов все больше выступают группы не только социальные, то есть создающиеся на основе принадлежности к какой-то социально-профессиональной категории, но и «целевые» или «инициативные», то есть объединяющие людей в соответствии с конкретной задачей, которую они решают (экологические, потребительские, правозащитные). Пестроты в ткань межгрупповых конфликтов добавляет и неравномерность социального развития современного мира: в одних странах превалируют конфликты традиционного типа, определяемые классовыми и даже родовыми структурами, в других, более «продвинутых», тон задают новые социальные движения.

Таким образом, современный мир обнаруживает тенденцию к усложнению общей картины межгрупповых конфликтов, нарастанию их многообразия и взаимного переплетения. В качестве некоторого итога выделим основные позиции социологического видения механизмов возникновения межгрупповых конфликтов:

1. общей базой межгрупповой конфликтности выступает социальная дифференциация общества, главным видом которой объявляется разделение труда;

2. принципиальная неустранимость межгрупповых конфликтов определяется конкретным типом исторического прогресса, осуществляемого по принципу: «проигрывает часть - выигрывает целое»;

3. многие межгрупповые конфликты есть способ поддержания социального равновесия, баланса групповых интересов;

4. главным источником возникновения межгрупповых конфликтов являются неудовлетворенные потребности социальных групп;

5. объект межгрупповых конфликтов составляют социальные ресурсы; статусы; ценности;

6. совокупность межгрупповых конфликтов имеет тенденцию к усложнению и нарастанию многообразия.

Типология межгрупповых конфликтов

Единого способа классификации конфликтов пока так и не сложилось, так как слишком много существует оснований их подразделения, каждое их которых имеет свой резон. Для межгрупповых конфликтов наиболее простыми и рациональными представляются два критерия их дифференциации: по субъектам и по объекту конфликта. Ведь всякий конфликт, в том числе и межгрупповой, - это, прежде всего, отношение между противоборствующими сторонами. А общественные отношения именно так и классифицируются в социальных науках: по субъекту (кто вступает в отношения) и по объекту (по поводу чего данное отношение возникает).

Хотя два указанных ряда отношений и различны, так как выделены по разным основаниям, но они могут и взаимно пересекаться. Классовые отношения, например, ясно отсылают нас к первому основанию: кто, какие именно социальные группы соотносятся. Но если поинтересоваться сутью классовых отношений и выяснить, какого типа эти отношения - экономические, политические, идеологические - ответ будет комплексным: и те, и другие, и третьи. Поскольку отношения между классами складываются и по поводу собственности на средства производства (экономические), и по поводу завоевания государственной власти (политические), и в части отстаивания идеологических ценностей.

Другой пример - национальные отношения. Название свое они получают по субъекту (соотносятся нации), а содержание - по объекту, то есть по поводу чего они складываются. Если национальные группы делят материальные ресурсы, отношения между ними становятся экономическими, если - власть и территорию, то политическими, и т.д.

Та же история и с межгрупповыми конфликтами. Их можно формально разделять по субъектам конфликтных отношений. Кто, собственно, конфликтует: классы, сословия, нации, профессиональные группы, отраслевые, территориальные, элитные, демографические и пр. Получится соответствующая группировка конфликтов:  классовые; сословные; национальные; территориальные; социопрофессиональные; элитистские; поколенческие (отцы и дети); родовые, или клановые, и т.д.

Но содержание этих конфликтов задают не группы как таковые, а то, что их разделяет, то есть объект конфликта. А таковыми, как мы помним, выступают по большей части три вещи: ресурсы, статус и ценности. Соответственно, получаем три главных типа конфликтов между любыми группами в трех основных сферах человеческой деятельности: социально-экономические (делим ресурсы); политико-правовые (делим власть и влияние); духовно-идеологические (навязываем свои ценности).

Внутри каждого из этих видов конфликтов далее можно выделять внутренние градации по самым различным основаниям:

  •  по степени проявления (явные и скрытые);
  •  по степени осознанности (осознанные адекватно или неадекватно);
  •  по характеру целей (конструктивные и деструктивные);
  •  по итогам для каждой из сторон (конфликты с «нулевой суммой»: выигрыш - проигрыш, или с «ненулевой суммой»: выигрыш - выигрыш);
  •  по степени однородности участников (гомогенные и гетерогенные);
  •  по степени структурированности и институционализации (полностью или частично);
  •  по способам регулирования (управление, согласование, разрешение) и пр.

Таких оснований дифференциации конфликтов существует великое множество. Даже кратко все их описать здесь не представляется возможным. Поэтому мы охарактеризуем лишь несколько наиболее крупных и актуальных для сегодняшнего дня видов межгрупповых конфликтов. Это конфликты политические, национальные и цивилизационные. Такой выбор можно оправдать следующими соображениями.

При всем многообразии современных межгрупповых конфликтов, большинство из них имеют тенденцию как бы стягиваться в одну точку. Если конфликт между любыми социальными группами достаточно серьезен, то рано или поздно он «вырастает до размеров» политического. Структура и социальная организация нынешнего общества настолько сложны и прихотливы, что государство просто не может не регулировать экономические, социальные (медицина, образование, весь «соцкультбыт») и даже духовные процессы. Складывающиеся в этих сферах «группы интересов» не без оснований усматривают в политических институтах самое действенное и надежное средство решения своих проблем.

В чем-либо ущемленная социальная группа (шахтеры, фермеры, олигархи, нацменьшинства) видит, как правило, один путь улучшения своего положения: четкая артикуляция своих интересов, создание собственной организации, продвижение своих кандидатов во власть или давление на нее любыми разрешенными способами. Таким образом, даже обычный трудовой конфликт может приобрести политическую окраску. Поэтому политические конфликты неизбежно оказываются преобладающими в современном обществе.

Конфликты национальные (межэтнические) тоже в последнее время оказались на виду, хотя, казалось бы, процесс образования наций в основном давно завершился. Конфликты этого типа (выделенные по субъектам конфликтных отношений) по системным основаниям вроде бы раскладываются на традиционные составляющие: экономическую, политическую и ценностно-духовную. Причем главной из них, как правило, оказывается политическая - обретение этнической группой собственной государственности. Однако дело осложняется тем, что в таких конфликтах (в отличие от классовых или социопрофессиональных) на первый план выходит один из видов базовых групповых потребностей - потребность в идентичности, то есть в сохранении целостности и специфичности самой группы (этноса). И порою трудно понять, где в национальных конфликтах цель, а где - средства. То ли национальные лозунги используются лишь как средство для передела экономических ресурсов и политической власти, то ли наоборот - ресурсы и власть нужны группе исключительно как средство утверждения национальной самобытности. Так или иначе, но национальные конфликты демонстрируют в конце XX - начале XXI века явную тенденцию к обострению, что делает посвященный им соответствующий раздел конфликтологии остро актуальным и заставляет пересмотреть многие традиционные прогнозы эволюции национальных отношений.

Проблема цивилизационных конфликтов - относительно нова для конфликтологической мысли. Ее постановка вызвана к жизни стремительно набирающей силу тенденцией к обретению человечеством статуса единого, целостного сообщества. Если ранее разделенные географически цивилизации могли существовать относительно (а в древности - и абсолютно) автономно, не обращая внимания друг на друга, то ныне такой возможности уже нет. Образование мировых рынков, становление мирового политического порядка (с ростом авторитета международных организаций типа ООН и международного права), возникновение единого информационного пространства - все это неизбежно делает современный мир целостным и взаимозависимым. И проблемы у такого мира соответственные - глобальные (экологические, демографические, ликвидации экономической отсталости и пр.).

Но, как это всегда и бывает, объективно складывающееся единство имеет и свою обратную сторону - блоковую разобщенность, поляризованность, глобальную конфликтность современного мира (рационалистический Запад - мистический Восток, богатый Север - бедный Юг и т.д.). Конфликты этого типа сегодня, может быть, до конца и не проявлены и тем более не осознаны. Но, учитывая их масштаб, нельзя не признавать их потенциальной опасности. Старое конфликтное правило «проигрывает часть - выигрывает целое» в этом случае может и не сработать. Если, например, мировому сообществу не удастся удержать под контролем производство и применение ядерного оружия, то проиграет как раз «целое», все человечество. Поэтому проблемы цивилизационных конфликтов имеют весьма важный и актуальный характер.

1. Политические конфликты: сущность, субъекты, особенности, типология. Политические конфликты в посткоммунистической России: основные линии развертывания конфликтов и механизмы их урегулирования.

Под политикой вообще обычно понимают главным образом деятельность социальных групп и индивидов по реализации своих противоречивых интересов с помощью государственной власти. Политика появляется там и тогда, где и когда общество расслаивается, дифференцируется на различные группы с несовпадающими интересами. Коль скоро общество когда-то (в период перехода от родового строя к классовому) перестало быть однородным, потребовался некий инструмент регуляции взаимоотношений выделившихся социальных групп, дабы они, как эффектно выражались классики марксизма, «не пожрали друг друга в бесплодной взаимной борьбе». Такой инструмент был изобретен - им стало государство - политическая организация, представляющая собой систему учреждений, обладающих верховной властью на определенной территории.

Главное назначение государства - обеспечивать целостность социума путем регуляции взаимоотношений между социальными группами, а также индивидами. Однако рассматривать государство в качестве «третейского судьи» или нейтрального арбитра в бесконечных спорах драчливых социальных групп было бы наивно. Если государство и арбитр, то далеко не беспристрастный. Дело в том, что в обществе, разделенном на противоборствующие группы, «третьей», незаинтересованной стороны просто нет. Государственные учреждения (правительства, парламенты, суды) заполняются людьми, принадлежащими к той или иной социальной группе. И, естественно, не к любой, а к той, которая на данный момент оказалась сильнее. Так что для иллюстрации сути государства больше подойдет аналогия не с арбитром спортивного соревнования, а с детской игрой в «царя горы» - кто столкнет всех соперников с вершины, тот и прав. Звучит, может быть, и грубовато, зато ближе к истине.

Итак, политика - это поле борьбы различных социальных сил за власть и влияние, использование того или другого для решения значимых для них проблем. Поэтому и нужно выявлять, кто, за что, против кого и как реально борется в пространстве политических процессов, особенно во властных структурах и на подступах к ним. Отсюда, по существу, вытекает содержание первых трех вопросов. Два из них (о способах влияния на властные структуры и об оценке форм мобилизации и уровня протестной деятельности) предполагают выяснение того, кто и как старается воздействовать на власть в нужном для себя направлении. Третий вопрос (какова мера учета политическими элитами основных интересов и устремлений различных социальных групп) ориентирует на то, чтобы подойти к тому же самому как бы с другой стороны и попытаться выяснить, в какой степени власть идет навстречу оказываемому на них воздействию, а в какой - сопротивляются ему, противостоят. Четвертый вопрос (какие пути и средства преодоления конфронтации и достижения национального согласия возможны и как они могут быть реализованы в действительности) призван перевести обсуждение в плоскость эффективных политических технологий.

Сущность политического процесса, в конечном счете, и составляет борьба различных социальных групп за завоевание и использование государственной власти. Вокруг нее и разворачиваются все политические конфликты. Политический конфликт - столкновение субъектов политики в их взаимном стремлении реализовать свои интересы и цели, связанные прежде всего с достижением власти или ее перераспределением, а также с изменением их политического статуса в обществе. Источник политических конфликтов универсален - это все то же удовлетворение базовых потребностей социальных групп и индивидов, которое в сложно структурированном обществе не может быть обеспечено без согласования и централизованной координации усилий, чем и занимается государственная власть.

По большому счету политическая власть для группы - не самоцель, а средство гарантировать удовлетворение фундаментальных потребностей. Однако внутри самой политической сферы порой происходит своеобразный сдвиг целей: для профессионального политика или даже целой политической организации власть становится самостоятельной ценностью, которая подчиняет себе все остальное. Главным движущим мотивом таких людей и групп (и, конечно, источником дополнительных конфликтов) становится «жажда власти». Такую подмену цели часто клеймят как беспринципность или эгоизм. Но, возможно, напрасно. Это ведь не только политический феномен. Ради чего, скажем, сражается боксер на ринге - чтобы стать первым в мире или обеспечить семью? Бывает, что первое для него важнее. Говорят, что именно такие качества и создают великих спортсменов. Что-то похожее есть и в политике - «чистое» стремление к власти для политика естественно. Это - одна из особенностей «политической игры».

В качестве объекта политических конфликтов выступает специфический социальный ресурс - государственная власть, а также политический статус социальных групп (степень приближенности или удаленности от рычагов власти, способность оказывать влияние на принятие обязательных для всего общества решений) и политические ценности (патриотизм, гражданственность, права и свободы и пр.).

Субъектами политических конфликтов обычно признают либо социальные группы, либо представляющие их политические институты. Здесь кроется одна, до сих пор не разрешенная до конца проблема: кого считать реальным, а кого номинальным субъектом политического конфликта? Безусловно, за действиями политических институтов (правительства, парламента, судебных инстанций) стоят интересы социальных групп. Но политические решения, в том числе и так называемые «судьбоносные», принимают все-таки политические учреждения, пользующиеся в своих действиях известной автономией от поддерживающих их социальных групп.

Трудности анализа политических конфликтов и тем более установления контроля над ними связаны с самой их природой и спецификой в современном российском обществе. Политические конфликты возникают из различий интересов, соперничества и борьбы социально-профессиональных, этно-конфессиональных и иных групп, слоев, общностей и даже индивидов в процессе приобретения, перераспределения и реализации политико-государственной власти, овладения и использования ведущих позиций (депутата, президента, министра, судьи, лидера политической партии и т.д.) в институтах и структурах этой власти. Нередко за «чисто» политическими конфликтами скрываются социально-экономические, культурные и другие интересы и конфликты, а последние могут перерасти в политические.

В свое время весьма стройная схема анализа субъектов политического конфликта была предложена марксизмом. Политика, как известно, понимается им как отношение между классами по поводу завоевания и использования государственной власти. Но классы - это достаточно большие группы, включающие порой сотни тысяч и даже миллионы индивидов. Обеспечить единство действий такой огромной массы может только ее организация в политическую партию, представляющую собой, по мысли классиков марксизма, наиболее сознательную и организованную часть того или иного класса, его политический авангард. Партии же, в свою очередь, выдвигают из своей среды наиболее авторитетных и влиятельных лиц, политических дилеров, вождей, занимающих высшие политические посты в самой партии и в случае ее успеха на выборах - в государстве.

В итоге получается довольно четкая иерархия субъектов политического процесса (массы - классы - партии - вожди), в основании которой находится большая социальная группа (класс), которая и является глубинным источником политической активности, а значит - и реальным ее субъектом. Вожди и прочие профессиональные политики, заполняющие политические учреждения, признаются лишь «делегативными» субъектами, поскольку в конечном счете лишь выражают волю поддерживающей их большой социальной группы.

Марксистская доктрина создавалась во второй половине XIX в. Однако уже в начале XX в. стало ясно, что социальная структура общества эволюционирует несколько иначе, чем прогнозировалось К. Марксом. Вместо того, чтобы упрощаться до двух полярных элементов (буржуа - пролетарии), она становилась более сложной и многослойной. Усложнилась и политическая жизнь с ее непрестанными конфликтами. Классовая модель ее субъектов стала выглядеть слишком общей и упрощенной. Ведь внутри классов существует множество самостоятельных групп (профессиональных, региональных) со своими интересами, отличающимися от общеклассовых. Кроме того, классовый анализ годится для объяснения крутых поворотов истории, смен общественно-экономических формаций, которые случаются не каждое столетие. Но истолковывать с его помощью менее глобальную динамику политических конфликтов, быструю смену политических ситуаций в рамках локальных исторических периодов затруднительно.

Поэтому еще в начале XX в. американским социологом и политологом Артуром Бентли (1870-1957) было предложено понятие «группа интересов», которое до сих пор используется в политологическом и конфликтологическом анализе. Этим понятием обозначается объединение людей на основе общности интересов и действий в конкретной политической ситуации. Они берут на себя функции представительства интересов входящих в них людей во взаимодействии с политической властью и соответственно включаются в политические конфликты. В числе таких групп интересов, как правило, ассоциации предпринимателей, профсоюзы, молодежные и ветеранские организации, союзы и общества фермеров, деятелей науки, культуры, религии, экологические, феминистские и прочие движения и организации.

По мысли А. Бентли, взаимодействие таких групп и государства является сердцевиной политического процесса. При этом даже сами государственные институты могут рассматриваться как официальная группа интересов. Поэтому именно они должны считаться реальными субъектами политической активности и конфликтов в этой сфере. В конечном счете, политика ведь и есть способ конфликтного согласования интересов различных социальных групп. В. их динамике сегодня отмечаются две противоположно направленные тенденции. Первая, более традиционная, выражается в укрупнении, агрегировании политических интересов двумя-тремя ведущими политическими силами. Трезво оценивая свои реальные возможности пробиться к власти, относительно небольшие группы интересов почитают за благо поддержать одну из мощных политических группировок, располагающих реальной властью. В этом случае «мелкий» политический конфликт как бы поглощается и растворяется в более крупном, что в принципе способствует устойчивости, стабильности политической системы в целом.

Другая тенденция современной динамики политических интересов имеет прямо противоположный смысл: она заключается в диверсификации политических интересов, то есть в нарастании их многообразия и увеличении точек пересечения. Объясняется это как «разрыхлением» прежней жесткой социально-классовой структуры, так и нарастанием «неоднородности сфер жизни» (термин Р. Дарендорфа). Последнее означает, что все чаще люди оказываются в ситуациях, когда определенные общие интересы в одной из сфер жизни (например, заинтересованность в сохранении окружающей среды) могут вполне мирно уживаться с различием интересов в других сферах (например, трудовой). Люди уже не считают себя жестко принадлежащими к какой-то конкретной социально-политической группе, а меняют свою «ориентацию» в зависимости от того, какая из многих проблем кажется им на сегодняшний день наиболее важной. Все это, конечно, усложняет общую картину политических конфликтов, делает ее многомерной.

Таким образом, современные группы интересов вполне обоснованно признаются реальными субъектами политических конфликтов. Но не меньше оснований претендовать на эту роль и у формальных политических институтов (президент, правительство, парламент). Ведь помимо групповых интересов существуют еще и общенациональные - в обеспечении суверенитета, безопасности, правопорядка, реализации крупномасштабных экономических проектов и т.д. Они не разложимы на групповые составляющие или, по крайней мере, не сводимы к ним без остатка. Кроме этого, государственным учреждениям, несмотря на всю их социально-групповую ангажированность, все-таки приходится выполнять арбитражные или посреднические функции в урегулировании столкновений конкурирующих групп. Ведь даже внутри господствующих групп могут возникать противоречия (нашим экспортерам, к примеру, выгоден дешевый рубль, а импортерам, наоборот, дорогой; и те, и другие не преминут пролоббировать свои интересы в государственных структурах). Более того, противоречия и конфликты могут возникать и внутри самих государственных структур (столкновение исполнительной и законодательной ветвей власти, например). Так что, политические институты также должны быть признаны полноправными субъектами политических конфликтов.

Особенности политического конфликта

По своей сущности политический конфликт представляет собой столкновение, но особого рода. Политический конфликт есть разновидность общественного конфликта, он проявляется только в политической сфере, что обусловлено его происхождением и назначением. Вопрос о происхождении политического конфликта имеет первостепенное значение для объяснения его особенностей.

Всякий конфликт вырастает из противоречия, возникающего в отношениях между людьми. Это означает, что конфликт, во-первых, коренится в этих отношениях, а, во-вторых, является следствием их противоречивости. Поэтому данные отношения образуют основу конфликта, а противоречие, в них заключенное, служит его источником. Кроме основы и источника конфликта существует его причина, которая содержится в развитии и обострении указанного противоречия. Наряду с причиной конфликта выделяют еще и повод для его возникновения. Если говорить о политическом конфликте, то его происхождение обусловлено соответственно политическими отношениями (основа конфликта), складывающимся в них противоречием - политическим (источник конфликта) и его развитием (причина конфликта). Очевидно, что политические отношения и возникающее в них противоречие, а также вырастающий из них политический конфликт могут быть только в политической сфере.

Реализация политического интереса заключается в фактическом присвоении политической власти. Политическую власть можно присвоить, только совершив определенные, вполне осязаемые социальные действия. Если же вести речь о нереализованном, т.е. потенциальном, политическом интересе, то в этом случае для политического конфликта вообще не существует никаких оснований. У него отсутствует сам объект политического конфликта - политическая власть.

Политический интерес совсем не является основой политического конфликта. Всякий интерес есть источник соответствующей активности человека. Действительной основой всякого общественного конфликта служит не интерес, а те отношения, которые складываются в результате соответствующей деятельности. Именно в них возникает противоречие.

Размышляя об основах политического конфликта, некоторые исследователи выходят при этом за рамки политической сферы. Они полагают, что политические конфликты вырастают не только из политических противоречий и, следовательно, складываются не только на основе политических отношений, а могут возникать также и на основе других видов общественных отношений. Утверждать, что в основе политического конфликта лежит, например, экономическое противоречие и, соответственно, экономические отношения, означает «переносить» политический конфликт из политической в экономическую сферу либо «переносить» экономическое противоречие из экономической сферы в политическую. При этом конкретное экономическое противоречие отнюдь не может привести к какому-либо конкретному политическому конфликту. Оно может послужить только внешним обстоятельством, способным усугубить развитие политических отношений.

Политические конфликты могут «присваивать» себе предметы споров из иных сфер и областей общественной жизни (социальной, экономической, духовной, этнической конфессиональной и т.д.), если там они не разрешаются естественным путем, а выигрыш представляется его участникам значительным. Тогда либо происходит политизация изначально неполитических конфликтов, либо социальные субъекты превращаются в субъекты политики (шахтеры наряду с требованием выплаты зарплаты выступают за отставку правительства), либо субъекты политики прямо присваивают себе неполитический предмет спора и он становится поводом для борьбы за власть (например, расширение прав представителей религиозных или сексуальных меньшинств и т.д.).

Объектом политического конфликта является политическая власть, что действительно соответствует его природе. Все политические явления складываются «вокруг» или «по поводу» политической власти. Предмет политического конфликта отличается от его объекта тем, что связан с фактическим использованием политической власти. Он возникает в результате исполнения политическими субъектами своих политических функций. Если это исполнение рождает противоречие в отношениях между политическими субъектами, то оно становится предметом их возможного конфликта. Поэтому предмет политического конфликта, как и его объект, вне политической сферы просто не может существовать.

Анализ приведенных выше суждений показывает, что утверждения о возможном наличии у политического конфликта неполитической основы или превращении неполитического конфликта в политический являются недостаточно обоснованными. Из этого анализа также следует, что исходной характеристикой политического конфликта является существование его только в политической сфере. Политический конфликт - это политическое явление.

Возникая из политического противоречия, он выполняет важные функции в политической жизни. Он представляет собой определенный тип политического развития. Прежде всего, политический конфликт служит проявлением противоречия, сложившегося в политических отношениях. Отражая собой это противоречие, политический конфликт образует его естественное продолжение и внешнее оформление. Политический конфликт выступает в качестве индикатора, который свидетельствует о наличии политического противоречия, а также о его зрелости и остроте. В этом состоит одна из важнейших функций политического конфликта. Политический конфликт есть проявление и показатель зрелости политического противоречия. 

Одним из ярких примеров политического конфликта в современной истории России может служить столкновение между Президентом страны и Верховным Советом РСФСР, содеявшееся в октябре 1993 г. Этот конфликт был обусловлен недостаточно последовательным разграничением функций между данными институтами, нечетким определением их статуса в политической сфере относительно друг друга. Все это привело к возникновению противоречия в отношениях соответствующих субъектов, а затем и к их противостоянию. Этот конфликт вскрыл назревшую необходимость определения формы правления в государстве и более четкого разделения функций между парламентом и президентом.

Не менее важная функция политического конфликта заключается в том, что он, представляя собой обострившееся политическое противоречие, служит одновременно и формой его разрешения. Столкновение политических субъектов приводит к тому, что их политические отношения, содержащие в себе противоречие, разрушаются. А вместе с этим разрешается и политическое противоречие. Что касается приведенного примера, то результатом указанного политического конфликта явилось упразднение Верховного Совета как политического института. Политический конфликт есть форма разрешения политического противоречия.

С этой же функцией политического конфликта непосредственно связана его роль как фактора совершенствования политической жизни. Политический конфликт сначала приводит к.разрушению противоречивых политических отношений, т.е. становится фактором их разрушения. Политически конфликт есть фактор разрушения противоречивых политических отношений. Способствуя разрушению противоречивых политических ношений, политический конфликт приводит к формированию новых политических отношений, исключающие возможность повторения данного конфликта. В результате упразднения Верховного Совета в нашем государстве был создан новый политический институт, а именно Федеральное Собрание. За этим институтом конституционно закрепился статус законодательного собрания, а также соответствующие политические функции. Произошедший политический конфликт разрушил одни политические отношения и одновременно способствовал созданию других.

Таким образом, политический конфликт выполняет в политической сфере ряд важных функций, направленных по существу на устранение противоречивых политических отношений и этим способствует совершенствованию политической жизни. Функции данного конфликта раскрывают его особую роль в политической жизни, которую обобщенно можно выразить в следующих двух пунктах. Во-первых, он служит формой проявления, а главное, разрешения политического противоречия. Отсюда следует, что вместе с исчезновением конфликта исчезает и само противоречие. Во-вторых, он приводит к разрушению противоречивых политических отношений и этим способствует созданию новых политических отношений. Отсюда следует, что вместе с разрешением политического конфликта происходит совершенствование всей политической жизни.

Политический конфликт, как и всякий конфликт, есть развивающееся явление. Конфликт как процесс подчинен своей внутренней логике. Конфликт как процесс состоит из противоборства сторон, преследующих свои цели. Примеры бесконфликтного противоборства можно найти в различных общественных сферах. В экономической сфере это конкурентная борьба между производителями, поставленная в рамки законов государства. В политической сфере иллюстрацией может служить противостояние политического большинства и политического меньшинства в парламенте, представленное в виде отношений политического руководства и политической оппозиции. Такое противостояние есть политическое противоборство, которое узаконено демократическими устоями государства, его конституцией и упорядочено регламентом этого института.

Не всякое политическое противоборство является политическим конфликтом. Между тем некоторые исследователи отождествляют отмеченные понятия, считая, например, что узаконенное политическое противоборство есть тоже конфликт. В частности утверждается: «Если субъекты конфликта играют по правилам (в рамках закона и принятой системы политических координат), то мы имеем дело с институциональным конфликтом, если нет, то - с неинституциональным». Если удается поставить те или иные противоречивые отношения в определенные нормативные рамки и подчинить их необходимым правилам, то они перестают служить источником противоречий. Вместе с этим исчезает и возможность конфликта с его разрушительной функцией. Другими словами, узаконенное и отрегулированное правилами противоборство уже не является конфликтом.

Итак, нормативно оформленное противоборство не является конфликтом. Однако в его рамках возможно возникновение конфликта. Например, установить некоторые «перекосы» в соотношении статуса парламента и президента в политической сфере. Именно такое положение политических институтов российского государства относительно друг друга закреплено в действующей российской Конституции, по которой Государственная Дума поставлена в «унизительную» для себя ситуацию явной зависимости от Президента государства, в частности, по вопросу о назначении Председателя Правительства Российской Федерации. Эта «унизительность» отражена в прямой «угрозе» роспуска Государственной Думы со стороны Президента только на том основании, что Дума может не согласиться с ним (трижды) по предлагаемой им кандидатуре неуказанный пост. Такое противоречие, поскольку оно действительно существует и признается рядом участников политического процесса, уже сегодня может рассматриваться как источник возможного политического конфликта. Следовательно, несовершенство политических отношений проявляется, прежде всего, в противоречивости соответствующих конституционных норм, содержащих в себе возможность политического конфликта.

Зато противоречием, которое служит источником конфликта, можно управлять. Противоречие осознается задолго до самого конфликта и тем самым имеет возможность быть заблаговременно разрешенным. А результатом такого управления является предотвращение конфликта с его разрушительными последствиями. Управление противоречиями - это реальный способ предотвращения конфликтов.

Следовательно, если ставить вопрос о путях предотвращения конфликта, то они могут состоять в том, чтобы, во-первых, выявлять существующие противоречия, а, во-вторых, заблаговременно разрешать их. Применительно к политической сфере это означает внесение по мере возникающих потребностей необходимых изменений в существующие нормативные акты, регулирующие политические отношения, и, прежде всего, в конституцию государства, которая имеет основополагающее значение для осуществления политической жизни. Причем выявление политических противоречий происходит в немалой степени вследствие осознания требований самих политических субъектов по совершенствованию отношений, складывающихся в политическом процессе.

Итак, политический конфликт - это столкновение политических субъектов, служащее формой разрушения их противоречивых политических отношений. В этом определении отражены самые существенные признаки политического конфликта. Во-первых, политический конфликт это особый вид столкновения, которое происходит только между участниками политической жизни. Во-вторых, определение отражает главное назначение политического конфликта, состоящее в разрушении противоречивых политических отношений, т.е. раскрывает его роль как формы разрешения политического противоречия и как фактора совершенствования политической жизни.

Специфика объекта и субъектов политических конфликтов придает им ряд характерных особенностей, отличающих данный вид межгрупповых конфликтов от всех других. В их числе следующие.

1. Преимущественно открытый характер, большее проявление столкновения интересов. Политика - это сфера разрешенной обществом борьбы, способ ослабить социальное напряжение разрядкой эмоций в политическом состязании. Отсюда - склонность к внешним эффектам, известная театральность политической жизни.

2. Непременная публичность. Эта характеристика означает, во-первых, что политика нынче профессионализировалась и осуществляется особой группой лиц, не совпадающей с массой народа, а во-вторых, это значит, что любой конфликт в этой по-настоящему профессиональной среде предполагает апелляцию к массам (непрофессионалам), активную мобилизацию их на поддержку той или иной стороны.

3. Повышенная частота. Конфликтов в политической сфере сегодня много больше, чем в остальных. И не только потому, что конфликт есть как бы главный способ действия, образ мышления и манера поведения политиков. Но, главным образом, потому, что многие конфликты неполитической сферы жизни людей (которую принято называть гражданским обществом), не находя своего мирного разрешения, переливаются в сферу политическую, то есть требуют для регулирования государственного вмешательства. Так, любой трудовой конфликт в принципе является делом двух договаривающихся сторон и может быть разрешен их полюбовным соглашением. Но если такого соглашения достичь не удается, острота конфликта нарастает, и каждая из сторон начинает апеллировать к государственным инстанциям, пытаясь использовать их возможности себе на благо.

4. Всеобщая значимость. Каким бы частным или локальным ни был политический конфликт, но завершается он принятием решения на государственном уровне, а оно обязательно для всех членов данного общества. Таким образом, чуть ли не любой политический конфликт поневоле затрагивает каждого из нас.

5. «Господство - подчинение» как «осевой принцип». Поскольку политические конфликты разворачиваются в социальном пространстве, где доминирующей осью является вертикаль государственной власти, их главной целью неизбежно становится установление политического господства оказавшейся сильнее стороны. Отсюда острота политических конфликтов, их частые «срывы» в крайние формы - путчи, мятежи, восстания. Заметим при этом, что в политической науке термин «господство» не имеет негативно-ценностного оттенка. Это не эксплуатация или угнетение, это просто установление определенного порядка командования и подчинения.

6. Возможность использования силовых ресурсов как средства разрешения конфликта. Из всех видов власти в обществе только государственная обладает правом легального применения силы. Поскольку государство как политический институт является непременным участником практически всех политических конфликтов, всегда существует большой соблазн в качестве последнего аргумента использовать силу, причем на совершенно законных основаниях. Это делает политические конфликты потенциально более опасными и разрушительными по своим последствиям.

Анализ сущности и функций политического конфликта побуждает задуматься и об определенной ценности его для общества. Очевидно, что всякий конфликт несет в себе положительные свойства, связанные с разрешением сложившихся противоречий, а также с возможностью создания условий, способствующих совершенствованию общественной жизни. Вместе с тем всякий конфликт имеет также и отрицательные черты, к которым, прежде всего, относится его разрушительная функция. Лишь разрушая противоречивые отношения, конфликт может способствовать движению вперед. Однако, разрушая эти отношения, он наносит ущерб и их носителям, нередко непоправимый. Отсюда можно сделать вывод, что вряд ли политический конфликт достоин того, чтобы преувеличивать его позитивную роль, следуя идеям «концепции позитивно-функционального конфликта» Л. Козера. Считать конфликт «нормальным» явлением, на взгляд некоторых конфликтологов, не совсем верно. Слишком уж очевидна его разрушительная функция. Кроме того, новые политические отношения, возникшие после разрушения конфликта, не всегда могут иметь прогрессивную направленность. Для общественного развития гораздо важнее раздать назревающее противоречие заблаговременно, предупреждая возникновение конфликта.

Ввиду сложности и многослойности политической сферы классификация свойственных ей конфликтов не может не быть многомерной. Традиционно наиболее общими основаниями выделения политических конфликтов разного типа выступают:

  •  сфера распространения;
  •  тип политической системы;
  •  характер предмета конфликта.

По первому основанию различают внутриполитические и внешнеполитические (межгосударственные) конфликты; по второму - конфликты тоталитарных и демократических политических систем, по третьему - конфликты интересов, статусно-ролевые, а также конфликты ценностей и идентификации.

Поскольку основания выделения всех этих видов политических конфликтов различны, то, естественно, объемы обозначающих их понятий частично совпадают. Так, например, межгосударственный конфликт может одновременно быть выражением несовместимости разных политических систем (тоталитарной и демократической), а также отстаиваемых этими системами интересов и ценностей.

Смысл разделения политических конфликтов на внутри- и внешнеполитические очевиден. В последних в качестве субъектов конфликта выступают государства (или коалиции государств). Отношения между ними всегда характеризовались взаимной конкуренцией, которая с печальной периодичностью принимала самые острые формы (военные). Принято считать, что государствами движут так называемые национальные интересы. Их основу составляют важнейшие для существования народа-нации потребности: в безопасности, в контроле и использовании природных ресурсов, сохранении культурной целостности и национальной специфики. Естественными ограничителями национально-государственных интересов выступают ограниченность ресурсов и национальные интересы других стран.

Реалии XX столетия привели к тому, что вроде бы достаточно четкое и ясное понятие «национального интереса» подверглось существенной метаморфозе. Этот интерес (особенно для сверхдержав) начал угрожающе разбухать и достиг планетарных масштабов. Глобализация рынков, технологий, связи, потоков информации привели к тому, что «национальные интересы» стали обнаруживать себя далеко за пределами территорий национальных государств. Если, например, нормальное функционирование экономики даже такой мощной страны, как США, зависит от поставок нефти с Ближнего Востока, то этот регион без околичностей объявляется зоной «жизненных интересов» североамериканцев. Если руководители бывшего СССР расценивали рост западного влияния в Афганистане как угрозу своей национальной безопасности, они не долго думали, как проще отстоять свой «национальный интерес».

По логике вещей, если чернобыльское радиоактивное облако накрыло часть Европы, то безусловно пострадали «жизненные интересы» европейцев. Значит, эти интересы заключаются в поддержании технологического порядка на Украине? Примерно так. Не случайно западные страны (в основном, правда, США) оказывают финансовую помощь Украине для закрытия Чернобыльской АЭС.

Что поделать, современные технологии не умещаются в рамки национальных границ. Их масштаб планетарен как по применению, так и по последствиям. Если вырубают тропические леса Амазонки, то через некоторое время плохо будет всем, а не только этому региону. Если Россия загрязняет Байкал, то она вредит не только себе, но и всему миру, ибо, по некоторым оценкам, первый из близких к истощению природных ресурсов - пресная вода, чуть ли не треть которой сосредоточена в знаменитом озере.

По-видимому, современный мир вплотную подошел к необходимости создания нового мирового порядка, который будет основан на приоритете интернациональных, общих для всего человечества интересов. Но пока этого не происходит. Нынешние государства упрямо продолжают претворять в жизнь идею защиты «национальных интересов», которая в условиях истощения невозобновляемых ресурсов будет неизбежно приводить к увеличению количества межгосударственных конфликтов.

Известные на сегодня способы противостояния этой тенденции числом невелики, но тем важнее их значение:

  •  интеграционные процессы в экономике (самый яркий пример - достаточно благополучная динамика развития Европейского Союза, потихоньку продвигающегося от экономической интеграции к политической);
  •  усиление миротворческой роли международных организаций (ООН, ОБСЕ, ОАГ (Организация Американских Государств), ОАЕ (Организация Африканского Единства) и др.);
  •  снижение уровня военного противостояния под взаимным контролем;
  •  привычка к уважению норм международного права;
  •  всемерное расширение общения между народами;
  •  демократизация внутренних политических порядков в национальных государствах. Последний пункт этого перечня особенно важен, ибо, как свидетельствует печальный опыт XX века, наибольшая угроза превращения межгосударственных конфликтов в военные столкновения исходит от тоталитарных политических режимов.

Суть внутриполитических конфликтов в значительной мере определяется характером политических систем. Как представляется, любая политическая система является генератором конфликтов, ибо всегда предполагает конфликтную функцию, которая при определенных обстоятельствах начинает разрушать саму систему.

Своеобразие же политическим системам придают политические режимы. Это понятие означает совокупность конкретных методов осуществления политической власти определенной социальной группой. Таких «совокупностей» политические науки выделяют, как правило, три: тоталитаризм, авторитаризм и демократия. Поскольку авторитарный режим представляет собой некий компромисс между двумя другими, возьмем только крайние - «чистые» формы политических режимов.

Тоталитаризм - это политический режим, характеризующийся всеобъемлющим контролем за гражданами со стороны государства, полным подчинением личности и гражданского общества политической власти. Его отличительные черты - всеобщая политизация и идеологизация общественной жизни, наличие мощного аппарата социального контроля и принуждения, этатизация (огосударствление) всей хозяйственной и даже частной жизни, ограничение или ликвидация частной собственности, устранение конкуренции, рыночных отношений, централизованное планирование и командно-административная система управления.

Демократия является своеобразным антиподом тоталитарного режима. Она (в идеале) характеризуется контролем гражданского общества над политической властью. Ее базовые принципы включают юридическое признание и институциональное выражение верховной власти народа, периодическую выборность органов власти, равенство прав граждан на участие в управлении обществом, безусловное соблюдение всех прав и свобод личности и т.д.

При таком сравнении может показаться, что тоталитаризм - это средоточие всех политических пороков, а демократия, напротив, - светлый идеал всего человечества. Это, конечно, не совсем так. Тоталитарные политические режимы рождаются не по злой воле фюреров или генеральных секретарей. Они являются выражением отчаянного желания народных масс быстро и эффективно переустроить общество на началах социальной справедливости, которая и понимается в основном как равенство. И не только перед законом, но и во всех сферах жизнедеятельности человека. Но рыночная экономика непрерывно рождает неравенство. Следовательно, ее нужно преобразовать, заменив частную собственность на общественную, а механизмы рыночной регуляции спроса и предложения - централизованным планированием (ведь совсем не трудно посчитать, сколько тех или иных благ требуется обществу). Детальное планирование всего и вся по силам только одной организации - государству. Всякие сбои и отклонения от планов будут порождать хаос, значит, нужен строгий и действенный контроль за их выполнением, а это опять-таки может обеспечить только государство. В итоге происходит гипертрофированный рост институтов политической власти, от которых зависит буквально все: обеспечение людей работой, жильем, досугом, разрешение любых конфликтов и т.д. Социальная дистанция между различными группами и в самом деле сокращается (хотя социальное равенство все равно не достигается), но кошмарной ценой полной потери личной и групповой свободы самостоятельности, возможностей влияния на власть и предотвращения политических авантюр.

Возникает «закрытый», деспотический тип общества, где все подчинено политической целесообразности. Всеобщим центром притяжения всех усилий становится политическая власть, монополизируемая складывающейся вокруг нее элитой (номенклатурой). Логика саморазвития общества подменяется насильственной реализацией какого-либо утопического проекта всеобщего счастья, всякое несогласие с которым автоматически превращает любого человека во «врага народа». В обществе подобного типа, где искажены все нормальные пропорции экономики, политики и культуры, и политические конфликты приобретают ряд характерных особенностей.

Из всех возможных видов политических конфликтов (интересов, статусов, ценностей) на первый план выдвигаются статусно-ролевые конфликты, связанные с близостью или удаленностью от политической власти. В основе статусно-ролевых конфликтов лежит доступ к власти, к влиянию на те или иные социальные процессы и отношения. Вспомним, на какой почве развертывалась политическая борьба, охватившая российское общество в период с августа 1991 года по октябрь 1993 года. Это был непримиримый спор о том, чей статус выше - президента или парламента. Похожая картина сложилась позже: один из острейших конфликтов развернулся между федеральным центром и субъектами федерации, носящий опять-таки характер статусно-ролевого.

Поскольку различия интересов профессиональных, этнических и прочих социальных групп ликвидировать нельзя, а признать конфликтность их отношений во внешне едином, отмобилизованном обществе политическая власть не желает, большинство реальных конфликтов становятся скрытыми, подавленными. У многочисленных социальных групп по существу нет возможности артикулировать и, соответственно, четко осознавать свои интересы, которые скрываются в область иррационального. Именно поэтому крушение тоталитарных режимов во многих случаях ведет к вспышкам насилия, серьезной угрозе гражданской войны - это подавленные конфликты выходят наружу.

Политические конфликты тоталитарного общества предельно идеологизированы. Идеология (представляющая собой всего лишь теоретически осмысленный вариант общественного переустройства) превращается в «священную корову» тоталитарного режима, непререкаемую ценность, не подлежащую никакой критике. Она, естественно, «единственно верная» и общеобязательная. Инакомыслие - политическое преступление. Любое телодвижение «тестируется» на соответствие идеологическим догмам. Внешнеполитические конфликты, а также конфликты, связанные со взаимодействием партийно-государственных структур, подчиняются идеологическим приоритетам. В еще более резкой форме та же картина наблюдается и в сфере духа - науке, искусстве, религии, морали. Сама тоталитарная идеология, властно подавляя саморазвитие этих сфер, становится дополнительным источником конфликта.

Гипертрофия политической сферы жизни тоталитарного общества приводит к тому, что в нем даже самые далекие от политики конфликты возводятся в ранг политических. Невыполнение предприятием плана, развод в семье, знакомство с не санкционированными властью источниками информации - все превращается в политические преступления. Чтение и хранение «запрещенной» литературы делает человека участником политического конфликта с государством.

В таких условиях большинство конфликтов носят искусственный, навязанный характер. Конфликты возникают вследствие попыток власти направить недовольство населения на поиск врагов (вредителей, космополитов, диссидентов), на которых можно было бы списать собственные неудачи. Не менее искусственен и ложен по своей сути конфликт, связанный с непременной для тоталитарной идеологии идеей социального превосходства какой-либо социальной группы (арийской расы, рабочего класса и пр.).

Тоталитарным политическим режимам свойственна также тенденция интернационализации политических конфликтов. Лежащая в их основе универсальная идеология позволяет трактовать все мировые события как, допустим, столкновение интересов рабочего класса и буржуазии. Отсюда и планы экспорта революции, поддержки любых «антиимпериалистических» движений, «блоковое» восприятие мира как арены борьбы двух непримиримых систем - капиталистической и социалистической. Таковы некоторые особенности политических конфликтов в тоталитарных системах.

Системы демократические, наверное, не менее конфликтны. Однако характер этих конфликтов существенно иной. Прежде всего, они открытые, явные, признаваемые обществом и государством как нормальное явление, вытекающее из конкурентного характера взаимоотношений в большинстве областей общественной жизни.

В демократических обществах политические конфликты локализованы в собственно политической сфере. Они не распространяются на частную жизнь граждан, не подчиняют себе развитие экономики, не определяют «правил» функционирования духовной сферы. Поскольку у всех социальных групп есть множество способов артикуляции своих интересов, объединения в различные организации с целью оказания давления на власть и т.д., конфликтные ситуации характеризуются меньшей напряженностью. Меньше опасность «взрывов» социального негодования, насильственного разрешения конфликтов.

Так как демократия строится на плюрализме мнений, убеждений, идеологий и способна исследовать конфликтные ситуации свободной рациональной дискуссией, она в состоянии отыскивать гораздо больше приемлемых способов разрешения политических конфликтов. Статусно-ролевые политические конфликты в демократических режимах имеют относительно меньшее значение, чем конфликты интересов и ценностей.

Поскольку политическая власть в демократическом режиме не сконцентрирована в одном органе или в одних руках, а рассредоточена, распределена между различными центрами влияния, да к тому же каждая из социальных групп может свободно отстаивать свои интересы, то открытых политических конфликтов, естественно, фиксируется больше, чем в тоталитарном обществе. Они многообразнее и разнокалибернее. Но это признается выражением не слабости, а силы демократии, понимаемой как баланс интересов конкурирующих социальных групп. Сильной стороной демократии является также и отработанность четких процедур, правил локализации и регулирования политических конфликтов.

Однако, разумеется, это не означает, что демократия является безупречным инструментом разрешения политических конфликтов. У нее свои проблемы. Критики современной плюралистической демократии, например, небезосновательно указывают на формальный характер демократических процедур, предполагающий лишь юридическое равенство индивидов и групп, которое в условиях господства рыночных отношений неизбежно сохраняет социальное неравенство. Привлекательно, конечно, представлять демократию балансом интересов конкурирующих социальных групп. Но какая конкуренция может быть между группами, скажем, пенсионеров и крупного капитала? Итоговый «баланс» их отношений известен заранее. Или, предположим, какой-то индивид или группа не преуспели в рыночном соревновании, как же тогда быть с их правами на достойную жизнь, свободу, собственность? Священное право на собственность, когда не на что жить, может весьма сильно раздражать.

В такого рода аргументах, безусловно, есть свой резон. Они указывают на реальные изъяны демократического способа организации политической жизни. Однако рецепты их преодоления, выписываемыми тоталитарными идеологиями, на практике ведут к куда более худшим последствиям. Известный австрийский экономист Фридрих Хайек в ставшей классической работе «Дорога к рабству» предложил для понимания различения двух обсуждаемых форм управления обществом такую аналогию. Разница между ними примерно такая же, как между правилами дорожного движения (или дорожными знаками) и распоряжениями, куда и по какой дороге ехать. В демократическом обществе власть лишь устанавливает формальные «правила движения», то есть сообщает заранее, какие действия она предпримет в ситуациях определенного типа. «Дорогу» каждый выбирает сам. И власть не гарантирует, что «водитель» непременно доберется туда, куда ему нужно, и в срок. Он может попасть в «пробку», не рассчитать скорость и т.д. Так, может быть, государству лучше взять в свои руки управление движением - заранее просчитать количество водителей, их грузы, определить оптимальные маршруты? Увы, как свидетельствует практика, совсем даже не лучше. Запланированный график все равно будет сбиваться разными обстоятельствами (погодой, капризами техники), необходимость его соблюдения будет требовать все более жесткого контроля, кому-то придется давать «зеленую улицу», порождая привилегии, и пр. И самое опасное - лишь государство будет решать, куда и как нам ехать. Без его позволения и с места тронуться нельзя. Подобная перспектива все-таки заставляет современное человечество склоняться к выбору «формальных правил» демократии, которые действительно носят чисто инструментальный характер и не обещают безусловного торжества социальной справедливости.

В плане различения конфликтов тоталитарных и демократических режимов российские политические конфликты находятся в «промежуточном» положении. Наше нынешнее общество несет на себе все черты «переходного» типа от тоталитаризма к демократии: слабость гражданского общества и, соответственно, «безопорность» демократических институтов, остаточное влияние тоталитарных традиций безусловного подчинения политическим «верхам», уступка им всех политических инициатив и ответственности, ценностный раскол в обществе и т.д. Отсюда и резко конфронтационный характер наших сегодняшних политических конфликтов, их хаотичность, неустойчивость, неотработанность процедур урегулирования и разрешения. Преодоление этих особенностей «посттоталитарной» конфликтности - актуальная задача как для нашей политической элиты, так и для общества в целом.

Третье из предложенных выше оснований разделения политических конфликтов (их объект) подразумевает выделение конфликтов интересов, ценностей и статусов (ролей). Наиболее весомы среди них конфликты интересов. «Прозрачность» конфликта интересов в политической жизни, то есть ясное и отчетливое понимание факта конкуренции различных социальных групп за обладание властью - достижение западной демократической традиции. Дело это исторически долгое и трудное. Становление каждой группы интересов проходит ряд последовательных стадий: политическая идентификация, осознание общности интересов, формулировка притязаний, мобилизация политических ресурсов, создание формализованных структур (партий, движений, групп), прямые действия по оказанию давления на власть. Разные социальные группы проходят эти фазы в разные сроки и с разным успехом.

В сегодняшней России эти привычные для западного мира процессы пока только разворачиваются. Поэтому влияние еще не оформившихся как следует групп интересов на власть сумбурно, хаотично и мало институционализировано. От этого создается впечатление, что основные политические конфликты инициируются и развиваются внутри самой политической власти. И можно лишь догадываться, что «за спиной» той или иной политической группировки стоят интересы больших социальных групп. (Кроме, разве что, крупного капитала - тут все достаточно прозрачно.)

Но при всей аморфности нашей политической системы отчетливо видно, что основные «межевые» линии конфликтующих сторон те же, что и в развитых демократиях. Позиции участников политических конфликтов выстраиваются ныне по трем разделительным линиям:

  •  разделение властей - исполнительная против законодательной;
  •  разделение фракций в парламенте (Федеральном Собрании);
  •  разделение полномочий федеральных и региональных властей.

Разделение властей (на законодательную, исполнительную и судебную) является одним из базовых демократических институтов. Его смысл - в предотвращении концентрации власти в одном органе, во взаимном уравновешивании и контроле ветвями власти друг друга. В архитектуру нашего сегодняшнего государства этот принцип также заложен (депутаты не могут быть чиновниками или судьями).

В устоявшейся демократической системе выгоды от применения принципа разделения властей перевешивают издержки его перманентной конфликтности. В республиках парламентского типа она снимается тем простым фактом, что правительство (власть исполнительная) формируется на основе парламентского большинства (власть законодательная). В республиках президентских (там, где правительство формирует президент) сложнее, поскольку два народных волеизъявления - на выборах парламента и президента - могут и не совпасть. Так было, например, во Франции 1980-х годов, когда президент-социалист Ф. Миттеран уживался с правым (социалисты были в меньшинстве) парламентом. Тем не менее, конфликт между ними не стал трагедией, поскольку отлаженная партийная и государственная системы предоставляют много возможностей для компромиссов в спорах представительной и исполнительной властей.

В России ситуация иная. У нас нет сколько-нибудь длительной традиции рассредоточения власти. Политическая власть всегда была жестко централизованной. Да и сам институт представительной власти появился в нашем Отечестве только в 1905 году. Система Советов, организованная в 1917 г., хоть и провозгласила торжество воли народа, но свела функции законодательной власти к чистой декорации. Реальной же властью обладали коммунистическая партия и исполкомы Советов (а на самом верху - Совет Министров). Так что, наверное, не стоит удивляться тому, что первый же опыт столкновения исполнительной и законодательной властей (в октябре 1993 г.) закончился плохо обоснованным применением силы.

Принятая вслед октябрьским событиям тех лет новая российская Конституция перераспределила часть властных полномочий в пользу президента и тем самым сделала менее вероятной открытую конфронтацию сторон. Но снять ее вообще невозможно, ибо для этого надо ликвидировать либо парламент, либо президентскую власть. К настоящему времени этот конфликт приобрел характер вялотекущего, что, наверное, означает шаг вперед по сравнению с 1993 г. Стороны постепенно учатся находить компромиссы и конституционные выходы из разногласий. Однако проведенная в 2000-2001 годах реформа верхней палаты Федерального Собрания и образование новых, не предусмотренных Конституцией государственных структур (типа Госсовета или восьми федеральных округов) говорят о том, что исполнительная власть еще не оставила надежды обеспечить себе «удобную», послушную законодательную власть. А это чревато в будущем обострением конфликта между ними.

По мнению Э.Н. Ожеганова (Аналитическое управление Совета федерации), в сегодняшней России воспринято политическое устройство, которое содержит несовместимые элементы: разделение властей и институт президентства. Формально разделение властей продекларировано, но по существу власть оказывается сосредоточенной в одних руках. Юридически такая конституция корява, а политически - опасна. Если институт президентства находится над системой разделения властей, то возникает вопрос о характере существующего политического режима. Раз президент превращается в «отца нации», противостоящего системе разделения властей, то все остальные институты выглядят как бы излишним. Это означает также нескончаемый конфликт с законодательной властью, пренебрежение к судебной власти, которую президентские структуры не прочь задвинуть подальше.

Второй линией «разлома» российских политических конфликтов стала фракционная борьба партийной системы в нижней палате Федерального Собрания - Государственной Думе. Это, пожалуй, наиболее явное выражение представительства различных «групп интересов» во власти. Их можно, пусть и крайне расплывчато, определить по социальному составу голосующих за ту или иную партию на выборах.

Кроме этого, через фракции в парламентах пытаются действовать и отраслевые группы интересов, связанные в основном с топливно-энергетическим комплексом. Региональные группы интересов (представляющие мощные промышленные комплексы Урала, Сибири, Поволжья и пр.) больше ориентированы на верхнюю палату парламента, которая и формируется по административно-региональному принципу.

Однако наблюдаемая на телевизионных экранах повышенная конфликтность работы нашего парламента вряд ли является прямым отражением такого же состояния общества в целом. Это, скорее, издержки роста российской многопартийной системы. Деятельность многих партий, малочисленных и организационно слабых, больше ориентирована на самоутверждение, а не на представительство глубинных интересов общества. Но сильно винить их в этом сложно, ибо не закончилась еще трансформация социальной структуры самого общества, и разделение социально-групповых интересов только-только оформляется.

Эту ситуацию с очевидной выгодой для себя и весьма сомнительной пользой для общества в целом использует президентская власть. Инициировав в 2001 г. новый закон о политических партиях (по которому к выборам в Государственную Думу допускаются только политические партии, насчитывающие не менее 10 тысяч членов и имеющие отделения не менее чем в половине субъектов Федерации) и, опираясь на административный ресурс, президентская сторона смогла обеспечить на парламентских выборах 2003 г. абсолютное большинство так называемой «партии власти». Такое положение в государстве, считающим себя демократическим, не может не настораживать. Ведь появление политически однородного парламента в социально разделенной стране свидетельствует о том, что политические конфликты не разрешаются, а подавляются, делаются скрытыми, и оттого - более опасными, чреватыми неожиданными и неуправляемыми обострениями.

Следующая «точка схождения» конфликтных интересов связана с федеративным устройством нашего государства. Основа конфликта «центр - регионы» заложена в самом принципе федеративного объединения государств. Российский вариант федерации к обычным ее проблемам добавляет свою специфику, потенциально являющуюся источником дополнительных конфликтов. Российскую Федерацию составляют более 80 субъектов. То, что их так много (больше всех в мире), еще не самое страшное. Гораздо большую проблему составляет нарушение основополагающего принципа федерализма - необходимости выделения субъектов федерации по единому принципу, как правило, территориальному. У нас же одни субъекты представляют собой настоящие национальные государства (со своими президентами, правительствами, законодательством), другие - просто административно-национальные образования (область и округа), а третьи - обычные административно-территориальные единицы.

И все шесть видов субъектов Федерации при этом по Конституции абсолютно равноправны. Вот и получается, что одни равноправные субъекты Федерации входят в состав других, не менее равноправных, субъектов Федерации (автономные округа - в состав краев и областей) и должны им подчиняться. А в составе Краснодарского края существует даже свое суверенное государство (Республика Адыгея). Такая чересполосица, естественно, создает массу трудноразрешимых юридических проблем. Поэтому не случайно, что необходимость пересмотра местного законодательства на соответствие федеральному ныне превратилась в источник постоянных конфликтов между центром и регионами.

Другой камень преткновения российского федерализма - огромный разрыв в социально-экономическом и финансовом положении регионов. Права у всех одинаковые, а вот возможности реализации этих прав - разные. Вот и выходит на деле, что некоторые равноправные субъекты Федерации оказываются несколько «более равноправными», чем другие.

Конфликты российского федерализма (как, впрочем, и все другие) требуют для своего мирного урегулирования наличия строгих институционализированных процедур, базой для которых должны быть соответствующие федеральные законы: о статусе субъектов Федерации и его изменении, о разграничении полномочий между Центром и субъектами Федерации и т.д. Отсутствие таких законов и процедур неизбежно запутывает и обостряет политические конфликты, связанные с государственным устройством. Достаточно мощно представлены в России и политические конфликты ценностного толка. Они разворачиваются в основном в духовной сфере, но, разумеется, оказывают заметное влияние на базисные социально-экономические процессы. Речь идет о противостоянии таких ценностных систем как «западничество - славянофильство (самобытность)», «либерализм - консерватизм» (реформаторство - контрреформаторство), «индивидуализм - коллективизм», «православие - иные религиозные конфессии» и т.д.

Чисто политическими из них являются, конечно, только конфликты идеологий. Но и остальные, задавая фундаментальную культурную ориентацию населения, не могут не оказывать влияния на политику, а порой и откровенно пытаются «опереться» на государственную власть. Наиболее зримо это проявляется в случае с этническими ценностями - уникальностью языка, традиций, особенностей быта и т.п. Такие конфликты получили название конфликтов идентификации, поскольку связаны с осознанием людьми своей принадлежности к этническим, религиозным и прочим общностям и объединениям. Самые острые из них - этнические.

Основные методики анализа развития политических конфликтов

Сложность и многогранность проблемы управления политическими конфликтами превращают политическую конфликтологию в особую отрасль научного знания. Особенность этой отрасли заключается в том, что она находится на стыке ряда научных дисциплин. Речь идет о таких науках, как социология, собственно политология и экономическая наука (концептуализация, сбор социально-политической и экономической информации, политический анализ и прогнозирование), логика и математика (ситуационное и математическое моделирование), информатика (автоматизированные сбор и обработка информации, компьютерное моделирование), управленческая наука (выработка вариантов решений и оценка их последствий), психология (психологические тестирование, адаптация и тренинг лиц, принимающих решения). Соответственно, для эффективного изучения политических проблем и выработки на этой основе решения по управлению политическими конфликтами возникает необходимость увязки методов указанных дисциплин в единый алгоритм анализа.

Технологичный алгоритм анализа и моделирования разработан американским системным аналитиком Дж. Проктором в ходе создания модели ОКЕТ. Речь идет об исследовании «организма» (О), имеющего систему связей (К) в заданной среде (Е) и во времени (Т). На первом этапе анализа рассматривается исходная конфигурация политического или социально-экономического организма, определяется его сверхзадача, а также текущее и прогнозируемое состояние среды. Далее проверяется соответствие сверхзадачи и среды. Если такое соответствие отсутствует, уточняется формулировка сверхзадачи; если же оно наличествует, среда декомпозируется на элементы, выявляется система связей через стратегические цели и тактические задачи. Затем проводится сопоставление элементов среды и системы связей. Если элементы среды противоречат отобранным связям, осуществляется повторная проверка соответствия сверхзадачи и среды. При отсутствии противоречия элементы организма разбиваются на функциональные группы. Между этими группами определяются иерархические связи. В результате получается функциональная структура исследуемого организма.

Существуют и другие подходы к процедуре «конструирования» и исследования политологических моделей. Так, широкое распространение в политическом анализе конфликтных ситуаций имеет метод анализа иерархий (МАИ), разработанный американским математиком Т. Саати. Метод анализа иерархий является систематической процедурой для иерархического представления элементов, определяющих суть любой проблемы. Метод состоит в декомпозиции проблемы на все более простые составляющие и дальнейшей обработке (в том числе путём численного выражения) суждений лица, принимающего решения, по парным сравнениям. В результате может быть выявлена относительная степень (интенсивность) взаимодействия элементов в иерархии. Метод анализа иерархии включает процедуры синтеза множественных суждений, получения приоритетности критериев и нахождения альтернативных решений.

Алгоритм конструирования моделей МАИ начинается с общего описания изучаемой проблемы и определения того, что именно о ней требуется узнать. Далее осуществляется построение иерархии, начиная с вершины, через промежуточные уровни вплоть до самого основания. Затем производится построение множества матриц взвешенных парных сравнений для каждого из нижних уровней - по одной матрице для каждого элемента, примыкающего сверху уровня. После проведения парных сравнений и ввода значений определяется согласованность. Все это повторяется для всех уровней и групп иерархий, после чего используется иерархический синтез для взвешивания собственных векторов с помощью определенных критериев и вычисляется сумма по всем соответствующим взвешенным компонентам собственных векторов уровня иерархии, лежащего ниже. Завершается моделирование определением согласованности всей иерархии.

Методика политологического моделирования, разработанная Т. Саати, может использоваться в ходе политических переговоров. В этом случае моделирование предусматривает следующие этапы. Процедура начинается с исследования текущей политики по вопросу переговоров с учетом позиции оппонентов. Затем формулируется собственная позиция и производится оценка возможных исходов. Далее осуществляется выбор исходной стратегии и сопоставление позиций участников переговоров. Именно на такой основе, по мнению Т. Саати, и должны заключаться соглашения. Чем обширнее множество возможных решений, тем больше максимальное значение выигрыша всех участников переговоров.

Среди отечественных разработок в области моделирования выделяются подходы Д.М. Гвишиани и В.Б. Тихомирова. Предлагаемая последним процедура (положенная в основу методики, известной как «колеса Тихомирова») ориентирована на исследование общественно-политической ситуации и формулировку стратегии политического поведения. При этом В.Б. Тихомиров исходит из того, что одним из главных моментов системного анализа является определение общей проблемы, характеризующей политическую ситуацию, и выбор среди нескольких возможных вариантов политических действий в рамках соответствующей стратегии.

Еще один подход к анализу политических процессов и проблем - алгоритм «Конкорд» - был разработан И.Г. Яковлевым. Исходя из этого алгоритма, процедура политологического моделирования должна начинаться с неформального («художественного») описания предыстории текущего политического процесса. На втором этапе производится отбор значимых факторов, в достаточной степени описывающих рассматриваемый политический процесс, и, соответственно, абстрагирование от малозначимых в рамках заданных исходных условий факторов. Затем осуществляются анализ предыстории и текущей политической ситуации и их формализация. Итогом данного анализа оказываются, в частности, выявление участников политического процесса, выделение неполитических сил (национальных, социальных, финансовых, экономических и т.п.), стоящих за каждым из таких участников или влияющих на процесс в целом, а также оценка уровней политического влияния и других ресурсов каждого из участников событий и поддерживающих его сил. На основе полученных результатов в ходе следующего этапа устанавливаются стратегические цели и тактические интересы участников политического процесса. Далее следует конструирование модели развития политической ситуации исходя из оценки расстановки политических сил и распределения их интересов с учетом стратегических целей и задач.

В алгоритме особо выделяется этап диагностики политической ситуации. Он подразумевает формальное изложение истории политического процесса путем описания (с временной или событийной привязкой) изменений расстановки политических сил и модификаций целей и интересов участников политического процесса. Кроме этого производится формальная оценка текущей политической ситуации путем ее сопоставления с историей политического процесса.

Сутью следующего этапа является прогнозирование развития политической ситуации: определение критериев успешности политических действий, выяснение возможных стратегических союзов и вероятных тактических коалиций, оценка характера реакции акторов политического процесса, участвующих в тех или иных союзах и коалициях, на различные сценарии развития политической ситуации. На этой основе производится построение модели развития политической ситуации. Компьютерная обработка исходной информации дает возможность оценки вероятности успеха в случае тех или иных действий.

На заключительном этапе моделирования производится синтез вариантов политических решений, включающий в себя выбор оптимальных вариантов политических действий с учетом прогноза развития политической ситуации, а также средств и ресурсов для их реализации. На этой базе создаются документы (проекты указов, распоряжений, приказов и т.п.), формализующие оптимальные варианты действий. Эти документы предоставляются лицу, принимающему решения. После принятия политического решения осуществляется контроль за его воплощением в жизнь. Данные контроля используются при проведении нового цикла политологического моделирования. Использование указанных подходов при разработке практических методик анализа и прогнозирования развития политических конфликтов позволяет, по мнению автора, осуществить процесс подготовки и принятия решения по управлению ими с максимальной степенью эффективности.

Консенсус как одно из главных условий разрешения политических конфликтов

Объективно конфликт и консенсус являются неразрывно связанными в политической практике как неотъемлемые элементы социальной системы. Конфликт - это следствие нарушенного консенсуса, а консенсус - результат улаженного конфликта. Названные термины представляют собой разные стороны одной и той же монеты, попытки окончательного предотвращения или устранения конфликта просто утопичны.

Консенсус - состояние согласия основных социальных сил относительно распределения власти, ценностей, статусов, прав и доходов в обществе, а также поиск и принятие взаимоприемлемых решений, удовлетворяющих все заинтересованные стороны. Он представляет своего рода форму связи граждан между собой и с обществом в целом. Принцип консенсуса предполагает учет мнений как большинства, так и меньшинства и базируется на признании неотъемлемых прав личности. В любом государстве должны существовать политические институты, способные справиться с конфликтами и обладающие монополией на законное принуждение.

Процесс институционализации конфликтов предполагает три относительно самостоятельных этапа: предупреждение возникновения конфликта; контроль за его протеканием; разрешение конфликта. 

Относительная оценка уровня консенсуса в обществе может быть дана на основе трех различных параметров: во-первых, системы правил и регулирующих механизмов разрешения конфликтов; во-вторых, природы конфликтов, возникающих внутри этой системы; в-третьих, метода разрешения конфликта.

Для либерально-демократического государства характерен низкий уровень оппозиции к существующему внутри государства своду правил и механизмов разрешения политических конфликтов, что является свидетельством легитимности существующего строя и стабильности государства; низкий уровень конфликтности относительно осуществления власти, т.е. речь идет о характере и интенсивности политических расхождении между партиями; широкие возможности создания коалиций, наличие эффективного механизма предупреждения конфликта, заложенного в корпоративных отношениях. Таким образом, полнота реализации принципа консенсуса и содержание демократии обусловлены такими факторами, как формы правления, тип политического режима, направленность деятельности партий и общественных движений, исторические, этнические, религиозные, культурные особенности страны и т.д.

Наиболее благоприятные условия достижения политического консенсуса возникают при всеобщей распространенности норм приверженности легитимным процедурам, идеям всеобщего благосостояния, стремлению разрешать противоречия интересов личности, этнических, экономических, религиозных, лингвистических и иных групп. Роль примирения различных интересов призваны решать политические институты, законодательные органы, суды, коалиционные политические партии, публичные школы.

Консенсусу в обществе может способствовать система контроля за конфликтной ситуацией. Она включает:

  •  взаимный и оперативный обмен достоверной информацией об интересах и намерениях конфликтующих сторон;
  •  взаимное воздержание от применения силы или угрозы применения силы;
  •  привлечение арбитров, беспристрастный подход которых к конфликтующим сторонам гарантирован;
  •  полное использование существующих или принятие новых правовых норм, административных актов и процедур, способствующих сближению позиций противоборствующих сторон;
  •  готовность к созданию атмосферы делового партнерства, до верительных отношений на стадии завершения конфликта и в постконфликтный период.

Институционализация конфликтов в России выражена слабо: механизм упорядочивания позиций и усвоения ролей имеет фрагментарный и неустойчивый характер. Решение теоретических и практических задач управления политическими конфликтами в российском обществе предполагает учет положения о том, что в России утвердилась «конфронтационная культура», которой присуща нетерпимость к инакомыслящим и инакодействующим. Это воспроизводится во всех структурах власти, что затрудняет переход от состояния непримиримости интересов к их согласию через компромисс.

Стратегия конфронтации демонстрирует отсутствие консенсуса, влечет за собой неразрешимый антагонизм между социальными общностями. Для внедрения принципа консенсуса в жизнь российского общества необходим совершенно новый подход. Его суть в следующем: формирование концепции современного политического и правового сознания, культуры населения с учетом опыта реформ в России, ее геополитического положения, здравого смысла и традиций.

2. Этнонациональные конфликты: сущность, причины, особенности, принципы урегулирования. Межнациональные конфликты в истории России.

Одной из фундаментальных потребностей человека является потребность принадлежности к какой-либо общности - семейной, родовой, профессиональной и т.п. Важнейшее место в этом ряду принадлежит общности этнической. Самоидентификация «я - русский» или «я - украинец» являются не просто фиксацией некоего прикрепления индивида к сетке социальных координат, но и выражением глубинной потребности человека быть частью одной из наиболее устойчивых социальных общностей - этноса. Какое-либо ущемление этой потребности неминуемо ведет к появлению конфликтов.

Что такое этнос? Несмотря на уже довольно долгую историю науки этнологии общепризнанного понятия «этнос» так до сих пор и не выработано. Разные этнологические школы выдвигают на первый план то объективные факторы формирования этносов (связь с природной средой, общность территории, языка), то субъективные (самоназвание, общность духа, религии, чувство солидарности), то природные, то исторические. Не включаясь в этот спор, поверим ведущему российскому специалисту в этой области В.А. Тишкову, полагающему, что «...этничность утверждает себя вполне определенно как устойчивая совокупность поведенческих норм или социально-нормативной культуры, которая поддерживается определенными кругами внутриэтнической информационной структуры (языковые, родственные или другие контакты)».

Этническая идентичность задается, прежде всего, внутригрупповыми нормами поведения, особенности которых фиксируются языковыми, психологическими, нравственными, эстетическими, религиозными и прочими средствами культуры. Дополнительные прочность и единство этносу придают общность истории и сплоченность вокруг общих символов, подобно тому, как выпускники школьного класса или студенческой группы всю оставшуюся жизнь симпатизируют друг другу, хотя символ их единения (конкретная школа или вуз) для остального мира может и не иметь никакого значения.

Наряду с понятием «этнос» для характеристики отношений между народами используется понятие «нация». В мировой практике оно означает союз граждан одного государства. В этом смысле данное слово используется, например, в названии - Организация Объединенных Наций. Это организация не каких-то экономических или культурных сообществ, а именно суверенных государств, которые принято называть национальными потому, что, как правило, государства Нового времени формировались на базе одного или нескольких крупных этносов. Поэтому, определяя соотношение понятий «этнос» и «нация», можно было бы сказать, что нация - это этнос, который обрел свою государственность. Только при этом надо обязательно подчеркнуть, что границы между государствами никогда точно не совпадали с границами локального проживания представителей конкретных этносов. Многие этносы вообще часто оказывались разделенными границами государств (поляки, армяне). А логика становления крупных государств диктовала необходимость объединения множества этносов под одну государственную «крышу». Например, американцы (граждане США) - это одна нация. Хотя этносов в ней перемешано видимо-невидимо.

Нация - это продукт буржуазной эпохи. Ведущие современные нации сложились в XVIII-XIX веках в пору крушения абсолютистских монархий и ликвидации феодально-сословной социальной организации. До этого времени этническая принадлежность человека особого значения не имела. По той простой причине, что социальная среда его обитания была замкнута, обособлена от остального мира и географически, и экономически, и духовно. Поэтому, например, французы вплоть до XVIII в. французами (то есть единой нацией) себя не осознавали и не называли. Тогда в ходу были другие признаки социальной идентичности: сословный (подчиненность конкретному сюзерену), религиозный (принадлежность к той или иной конфессии) и т.д.

Ситуация изменилась с наступлением буржуазной эры. Становление единства хозяйственной жизни на больших территориях, появление новых средств и форм организации труда, потребность в свободной рабочей силе, формирование гражданского общества способного контролировать политическую власть, породили идею нации как некоей гражданской общности, создающей суверенное государство. Эта идея помогла буржуазно-демократическим движениям начала Нового времени осуществить свои цели, в процессе достижения которых крупные этнотерриториальные общности и в самом деле начали осознавать себя как единое целое - нацию.

Та же идея сыграла свою роль и в начале XX в., когда распались Оттоманская и Австро-Венгерская империи, и в его середине, когда рухнула колониальная система. То есть не сложившиеся нации порождают так называемые «национально-освободительные» движения, а наоборот - освободительное (от эксплуатации, иноземного захвата) движение приводит к образованию наций. А «мотором» этих движений выступают этносы, стремящиеся сохраниться и окрепнуть через обретение собственной государственности.

Именно в этом заключается суть межэтнических конфликтов: каждый этнос считает, что защитить свою культуру, самобытность и духовное единство он сможет только с помощью создания собственного государства. (Мы будем употреблять понятие «межэтнический конфликт», поскольку понятие «межнациональный конфликт» в строгом смысле означает только межгосударственное столкновение.) Этносом движет потребность в самосохранении, защите своих ценностей и традиций. В этом его сила: такую потребность подавить нельзя, не уничтожив сам этнос. В этом же, как правило, и его трагедия. Поскольку полная реализация идеи «каждому этносу - по государству!» - чистая утопия. В сегодняшнем мире насчитывается около 200 суверенных государств. «На подходе» - еще примерно столько же (имеются в виду этносы, официально заявившие о своих притязаниях на самостоятельную государственность). А всего этносов, по некоторым оценкам, более 5000. В одной только России их около тысячи. Где же на нашей планете разместить столько государств с их непременными армиями, границами, таможнями и бездной чиновников?

Конечно, можно возразить, что большинство этносов - небольшие, и им нет необходимости создавать свои государства. Этносов численностью более миллиона человек всего 267. Так, может быть, ими и ограничиться? В этом, наверное, есть определенный смысл, но как объяснить этносу, «не дотянувшему» до миллиона (всего 800 тысяч человек), что ему государство «не положено»? Это все равно, что людям ниже среднего роста объявить, что они лишаются политических прав, поскольку ростом не вышли. Если право этнической общности на создание государства признается, то оно должно быть равным для всех.

Но это путь тупиковый. Кроме того, он однозначно противоречит современным технологическим тенденциям к интернационализации, унификации и стандартизации. В общем, теоретически проблема кажется неразрешимой. Как же она решается на практике? Пока что путем «естественного отбора». Кто сильнее - тот и прав, то есть получает возможность образовать самостоятельное государство. Но сила - вещь относительная. Она меняется со временем. И прозевавшее какой-нибудь технологический рывок государство слабеет, теряя контроль над своими региональными структурами. У последних появляется шанс попробовать вкус самостоятельности. Исторически этот процесс идет волнами. Из ныне существующих двух сотен государств в конце XIX в. существовали только 60. Остальные обретали независимость партиями. После Первой мировой войны развалились Австро-Венгерская, Германская, Оттоманская империи. Российская империя почти удержалась, хотя и потеряла Польшу и Финляндию. После Второй мировой войны рухнула колониальная система, и до сотни этнонациональных групп Африки, Азии и Латинской Америки обрели вожделенную государственную независимость.

Казалось бы, уже все - мир поделен государственными границами окончательно и бесповоротно. Свободных территорий больше нет. Измученное кровопролитными войнами мировое сообщество торжественно провозгласило сначала в документах ООН, а затем в Хельсинкском Акте 1975 г. принципы взаимного уважения государственного суверенитета, территориальной целостности и нерушимости границ существующих, заметим в скобках, на тот момент государств. О возможности появления новых даже речь не заходила. Хотя бы европейские границы должны были стать окончательными.

Но не прошло и двух десятков лет, как мир накрыла следующая волна суверенизации этнонациональных групп. На 15 самостоятельных государств распался СССР, с большой кровью разошлись почти все бывшие югославские республики, ушла из Эфиопии Эритрея, мирно разъединилась Чехословакия, зато объединилась Германия. И этот процесс далеко не закончен. Уже не просто требуют, но с оружием в руках отстаивают свое право на самоопределение курды в Турции, чеченцы в России, абхазы в Грузии. Косовские албанцы умудрились втянуть в свой конфликт целый военно-политический блок.

Этот странный феномен называют этническим ренессансом, или этническим парадоксом современности. Дело в том, что почти все сформированные в прошлом доктрины и идеологии (и либеральные, и радикальные) дышали уверенностью, что межнациональная рознь, тем более в варварских ее формах постепенно должна уходить в прошлое под напором интернационализации экономики и культуры. Увы, прогнозы не сбылись. Прошлое неожиданно стало будущим. А если учесть, что практически все нынешние государства по этническому составу совсем не однородны, то практически каждое из них (особенно федеративные) чревато межэтническими конфликтами.

Фатальная сторона этой проблемы заключается в том, что межэтнические конфликты нельзя предотвратить никаким всеобщим договором о мире и согласии. Договариваться-то будут государства существующие, а конфликты будут порождать «государства», которые только хотят возникнуть. Втолковать же «обиженным» этносам, что их целью должно быть гражданское равенство, обеспечивающее все права на развитие их особой культуры, а не собственное государство, пока еще никому не удавалось.

В этих условиях ничего иного не остается, как надеяться, что нынешний «этнический ренессанс» иссякнет сам собой. Примерно так, как сегодня потихоньку «рассасывается» проблема «демографического взрыва». В 1960-1970-е годы страшно много шуму наделали прогнозы демографов о грядущем в ближайшие десятилетия катастрофическом перенаселении планеты. Сегодняшние их предсказания гораздо более оптимистичны. И не потому, что нации-государства строго взяли рождаемость под свой контроль (хотя попытки были). Опасность перенаселения планеты уменьшается естественным ходом биосоциального развития: чем выше уровень благосостояния страны, тем ниже в ней рождаемость. А поскольку ответственный за взрывообразный прирост населения мир развивающихся стран (Африки, Азии, Латинской Америки) пусть худо-бедно, но все-таки развивается в соответствии со своим названием, то и рождаемость там рано или поздно упадет. И численность населения Земли стабилизируется.

Подобный сценарий, видимо, ожидает и нынешний всплеск этнополитической активности. Ее вспышки, между прочим, практически обходят стороной мир наиболее развитых, благополучных стран (разве что британский Ольстер портит всю картину). Чем богаче и культурнее страна, тем меньше в ней поводов для межэтнических столкновений. Этнические войны, по выражению 3. Бжезинского, стали «роскошью, доступной лишь бедным народам этого мира». Так что рано или поздно в мире должно установиться некое подобие этнополитического равновесия, когда все этнические общности, действительно способные сегодня к созданию самостоятельного государства, таковое обретут.

Конечно, подобные рассуждения мало утешают. Когда еще это равновесие установится, а убивают-то сейчас. На это конфликтологии остается повторять свое «золотое правило»: избежать конфликтов нельзя, надо научиться с ними жить и минимизировать издержки. А для этого, в первую очередь, надо научиться понимать природу и специфику всех конфликтов вообще, а этнических особенно.

К межэтническим относят конфликты любых форм (организованные политические действия, массовые беспорядки, сепаратистские выступления, гражданские войны и пр.), «в которых противостояние проходит по линии этнической общности». Их основные особенности таковы.

1. Комплексный, сложносоставной характер. Поскольку суть межэтнических конфликтов определяется, в конечном счете, стремлением этноса к собственной государственности (даже если в настоящий момент такая цель и не ставится ввиду отсутствия реальной возможности ее достичь), то эти конфликты неизбежно становятся политическими. Но этого мало: для того чтобы этнический кризис «созрел», этнос должен чувствовать себя дискриминированным и по социально-экономическим показателям (низкий уровень доходов, преобладание мало престижных профессий, недоступность хорошего образования и т.д.), и по духовным (притеснение религии, ограниченное использование языка, неуважение обычаев и традиций...). Так что любой межэтнический конфликт - это даже не «два в одном», а и три, и четыре «обычных» конфликта в едином межэтническом пространстве.

2. Высокий накал эмоций, страстей, проявление иррациональных сторон человеческой природы.

3. Как правило, наличие глубоких исторических корней. А если даже таковых и нет, то конфликтующие стороны их непременно создадут псевдоисторическими изысканиями типа: «Наши предки всегда здесь жили!»

4. Высокая мобилизация. Защищаемые этнические особенности (язык, быт, вера) - это не свобода слова или собраний, которые волнуют далеко не всех. Эти особенности составляют повседневную жизнь каждого члена этноса, что и обеспечивает массовый характер движения в их защиту.

5. «Хронический» характер, ибо эти конфликты не имеют окончательного разрешения, поскольку этнические отношения весьма подвижны. И та степень свободы и самостоятельности, которой удовлетворяется нынешнее поколение этноса, может показаться недостаточной следующему.

Этнополитические отношения сами по себе конфликтогенны. Когда же к этому прибавляются политические ошибки, их взрывной потенциал возрастает многократно. Так, на территории бывшего СССР тлеет масса этнополитических конфликтов, связанных с грубыми ошибками (а нередко и преступлениями) советского руководства. Это конфликты, порожденные проблемой восстановления прав депортированных народов (ингушей, крымских татар, турок-месхетинцев), произвольными территориальными изменениями, нарушавшими целостность этносов (Южная Осетия, Нагорный Карабах, тот же Крым), чрезмерной русификацией всей социальной жизни в районах компактного проживания национальных меньшинств и т.д. Всех этих конфликтов могло и не быть. Но они возникли и разворачиваются по общей схеме: пострадавший этнос требует восстановления справедливости (частенько с перехлестом), а гарантия ее установления - собственная государственность в той или иной форме. Первый же признак всякого государства - территория. Поэтому территориальные притязания выступают основой примерно 2/3 всех этнических конфликтов на пространствах бывшего СССР. Это требования и изменения границ, и воссоздания утраченных национальных образований, возвращения репрессированных народов на прежние места проживания и пр.

Имеющийся опыт разрешения межэтнических конфликтов позволил выработать некоторые общие правила и действия по нейтрализации конфронтационных устремлений их участников. В их числе:

  •  легитимация конфликта, то есть официальное признание существующими властными структурами и конфликтующими сторонами наличия самой проблемы (предмета конфликта), нуждающейся в обсуждении и разрешении;
  •  институционализация конфликта, то есть выработка признаваемых обеими сторонами правил, норм, регламента цивилизованного конфликтного поведения;
  •  целесообразность перевода конфликта в юридическую плоскость;
  •  организация переговорного процесса с институтом посредничества;
  •  информационное обеспечение урегулирования конфликта, то есть открытость, «прозрачность» переговоров, доступность и объективность информации о ходе развития конфликта для всех заинтересованных граждан и др.

В сфере этнополитических конфликтов, как и во всех других, все так же действенно старое правило: конфликты легче предупредить, чем впоследствии разрешить. На это и должна быть направлена национальная политика государства. У нашего сегодняшнего государства такой четкой и внятной политики пока что нет. И не только потому, что у политиков «руки не доходят». Но в значительной степени и потому, что неясна исходная общая концепция национального строительства в полиэтнической России.

Главная проблема: что делать с принципом права нации на самоопределение (записанного, между прочим, в Конституции РФ)? Если признать его полностью и на деле, а не на словах, то в перспективе мы имеем сотни две-три сугубо суверенных осколков некогда единого государства, распад на которые будет сопровождаться конфликтами наподобие российско-чеченского. А не признать - тоже нельзя, ибо это будет означать возврат к имперским традициям.

Поэтому при разработке концепции общероссийской национальной политики, возможно, имеет смысл принять во внимание некоторые итоги мирового опыта в этой области. Суть их заключается в следующем. Идея национального самоопределения «вплоть до полного отделения» в качестве базового принципа национального строительства неудачна. Во-первых, потому, что ставит права общности выше прав индивида. Это, как правило, ведет к появлению узурпаторских режимов, подавляющих «от имени народа» сначала права меньшинств, а затем и гражданские права всего населения. Во-вторых, эта идея мотивирует национальные государства иные общности к установлению этнической однородности населения, что опять-таки неизбежно приводит к нарушению гражданских прав.

Эти соображения не означают, что любая перекройка сегодняшних национальных границ в принципе недопустима. Они означают лишь то, что возможные изменения государственного устройства не должны ущемлять гражданские права и свободы индивидов. Они имеют приоритет перед правами любых групп, в том числе и этнических.

И еще одно соображение. Государственные границы невозможно провести строго по ареалам проживания этносов. Поэтому моноэтническое государство - это утопия. Попытки их создания (что мы наблюдаем в нынешних прибалтийских республиках) обречены на провал и ни к чему, кроме тирании, вести не могут. Общий итог: самоопределение наций может сегодня пониматься только как равенство прав этносов на сохранение и развитие своей культуры. Культура сохраняется не выталкиванием носителей иной культуры за свои территориальные границы, а взаимным уважением и терпимостью к различиям. Ясно, что это - некий идеал, и в реальности все выглядит более «коряво». Но этот идеал вполне практичен, так как ориентирует на создание «открытого общества», а не замкнутых в себе национальных автаркий. Вооружаясь этими идеями, просвещенная Европа (Европейский Союз) дружно шагнула в XXI век. Игнорируя эти идеи под предлогом своей самобытности, мы рискуем не менее дружно шагнуть в век XIX, известный многочисленными межнациональными распрями. Вряд ли этот риск будет оправдан.

Межнациональные конфликты в истории России

С середины XVI в. русские самодержцы перешли к активной политике присоединения к России сопредельных территорий, на которых жило нерусское население. По обширности владений уже в XVII веке Россия стала самым крупным в мире государством. Чаще всего осуществлялся захват новых земель, реже происходило добровольное вхождение соседних стран в российское царство. Но во всех случаях присовокупленные к царской короне земли становились ее полной собственностью со всеми вытекающими из этого последствиями. Например, по указу Екатерины II вольные украинцы были отданы в крепостную зависимость украинской и русской шляхте. Ни о каком возвращении «присоединенных» народов в независимое состояние не могло быть и речи: существовала «единая и неделимая» Россия! Любая попытка выйти из-под власти «белого царя» воспринималась как тяжкое государственное преступление.

Волнения на национальной почве подавлялись подобно обычному бунту. Затяжных войн короны с нерусскими подданными почти не было. В XIX в. наиболее беспокойными для русских императоров окраинами были дважды восстававшая Польша и Кавказ, усмирением которого Николай I занимался почти все свое долгое царствование. В официальной идеологии национальный состав России представал как великороссы, близкие к ним по происхождению малороссияне (украинцы) и белорусы, а также прочие «инородцы». В своем православно-великорусском самолюбовании самодержавие несколько высокомерно взирало на нерусские национальности, но при этом достаточно терпимо вносилось к национальному своеобразию их социального быта и культуры. Видя в ирландцах соперников, в Англии в XVII в. дошли до того, что власти выплачивали награду любому за голову выданного им учителя ирландского языка. В России ничего подобного не было

Царское правительство заботилось лишь о том, чтобы «инородцы» платили подати и демонстрировали лояльность властям. Местная верхушка (мурзы, баи, князья) получала дворянские привилегии и поддержку правительства в усмирении непокорного населения. Разумеется, не шло и речи о поддержке развития национальных культур «инородцев» (открытии университетов с преподаванием на национальном языке, субсидировании этнографических музеев и пр.). Беспрепятственное социальное продвижение и карьерный рост жителя Российской империи возможны были лишь через приобщение к русской культуре. Переход иноверцев в православие властями приветствовался. А переход православного в лоно иной религии или встречал немалые препятствия (в католицизм или протестантизм), или признавался невозможным (в мусульманство или буддизм).

Большевики, придя к власти, вполне последовательно проводили принцип «единой и неделимой» страны, в которой население есть собственность власти, какой бы национальности оно ни было. Перекраивались границы между административными единицами; национальные объединения то укрупнялись, то дробились. Одни народы в «наказание» были депортированы (крымские татары, ингуши и др.), другие - насильно переселены в освободившиеся после депортации селения. По случаю 300-летия «воссоединения» Украины с Россией в 1954 г. первый секретарь ЦК КПСС Хрущев сделал Крым украинской территорией. Все это было вполне логичным, так как соответствовало критериям политического и идеологического удобства. Официально считалось, что формируется «историческая общность нового типа» - «советский народ». Этим «советским народом» владел единый собственник - коммунистическая номенклатура. А собственник знает, что никому нет дела, в каком из карманов его собственного пиджака будет лежать его же собственный полуостров Крым. Главное, чтобы носить было удобно. Многолетний же террор власти против населения привел к тому, что любое ее решение население было обречено приветствовать.

Традиционные этнические особенности национальных культур народов Советского Союза уподоблялись как бы акценту, придающему общезначимому высказыванию местный колорит. Культура объявлялась единой во всем ее многообразии: «социалистической по содержанию, национальной по форме». Поэтому не имело значения, какому из «братских народов» будет формально принадлежать та или иная территория. Может быть, даже лучше создавать национальную чересполосицу: тогда процесс вызревания новой советской» культуры пойдет еще быстрее.

Но национальные проблемы от этого не исчезали. Они подспудно накапливались, оборачиваясь латентными конфликтами, изредка выливавшимися в открытые протесты против партийно-коммунистического режима. На закате советского режима они выплеснулись наружу - в Нагорном Карабахе, в Тбилиси, в Баку, в Вильнюсе. Везде пролилась кровь. После августовского путча 1991 г. СССР как коммунистическая империя рухнул. Беловежские соглашения признали распад страны с учетом существовавших в декабре 1991 г. официальных границ между союзными республиками. Последний плод неумного административного творчества коммунистов пришлось принять как данность. Но конфликты в национальных отношениях от этого не исчезли. Скорее наоборот, они запылали с еще большей яростью.

Так как административные границы во время большевистского правления перекраивались многократно, то борьба за спорные территории рискует вылиться в бесконечный спор, какое размежевание территорий принимать за справедливое. Каждая сторона избирает наиболее благоприятный для себя вариант и объявляет его «исконным». Таков спор Азербайджана и Армении по поводу статуса Нагорного Карабаха. Ингуши требуют восстановить их территорию в границах, существовавших до их депортации в 1944 году. А осетины, заселившие опустевшие ингушские села, считают законными границы, обозначенные после 1944 г. И есть почва для опасений, что это только начало активизации территориальных претензий.

Человек был гражданином страны и союзной республики, представителем многонационального и могучего государства. А теперь кто он? С распадом СССР у него исчезла прежняя государственно-историческая и гражданская идентичность. В этих условиях национальная принадлежность оказалась тем спасательным суденышком, на котором человек пытается найти место (самоопределиться), чтобы плыть по бурному морю житейскому. В новых социально-политических условиях народы России проходят скорее этап разъединения. Его психологической основой является разрушение того уровня идентичности, который объединял народы Советского Союза. Субъект межэтнического взаимодействия становится все более «первичным». Общая идентичность даже «не разламывается», она «крошится». Главное значение приобретают различия не цивилизационного или национального уровней, а этнического или даже субэтнического. Например, у северокавказских народов снизилось общее чувство общей «кавказской» идентичности, усилилась дифференциация между этническими группами и внутри этнических групп. Поэтому в качестве активных субъектов деятельности и взаимодействия на Северном Кавказе следует рассматривать не отдельные республики, а составляющие их народы.

Распад СССР неизбежно воспринимался в контексте конфликта центральной власти и власти на местах, а в этнической плоскости - как размежевание русского и нерусского населения. В пользу отделения «окраин» от «центра» выдвигались следующие соображения:

  •  сбросить власть Москвы как твердолобого бюрократа и экономического вампира;
  •  избавиться от несправедливости при делении доходов между областями страны (одни - потребители, другие - доноры);
  •  повысить свой национальный статус (обрести суверенитет);
  •  восстановить баланс общества и природы, хищнически эксплуатируемой «центром»;
  •  стать полноправными хозяевами обильных природных богатств;
  •  наконец, избежать угрозы русификации населения и гибели своей национальной культуры.

Но размежевание сразу же породило немалые трудности. Суверенитет стоит дорого: нужно иметь свою армию, пограничные войска, валюту и полный комплект административных структур. Приходится вносить плату за все виды коммуникаций через ставшую иностранной территорию (нефте- и газопроводы, железные дороги и пр.). В кризисной ситуации на «окраинах» резко возросла безработица. Безработные суверенных теперь государств хлынули в Россию, где больше возможностей получить работу, но в качестве бесправного и низкооплачиваемого гастарбайтера, которого русское население подозревает к тому же в преступном умысле («чеченская мафия»). Кроме того, возникла опасность победы культурного провинциализма. В мире существует менее десятка языков, на которых с должной полнотой закодирована информация о достижениях человечества. И русский язык - один из ведущих. Национальные амбиции могут питать протест против «русского засилья». Но на практике это будет означать дорогостоящую переориентацию на другой, но также иностранный язык (английский, арабский).

Конечно, существует тенденция обвинить во всех бедах «русских империалистов»: они довели до такого состояния. Но в большинстве национальных элит России и «ближнего» зарубежья все сильнее укрепляется трезвый подход, тормозящий конфронтацию с русскими. И главная причина здесь в том, что в основные, самые острые межнациональные конфликты русские не вовлечены. Война на территории Чечни не воспринималась русскими как отечественная, и никаких территориальных споров в ней не решалось. А вот конфликты Грузии с Абхазией, Северной Осетии и Ингушетии задевают территориальные интересы. И Россия выступает в этих конфликтах как сила, помогающая снизить их издержки.

Крайние националистические теории рассматривают нацию как некое «природное продолжение» в человеческом коллективе. Нация «естественным» путем связана со своим природным окружением и всегда имеет однозначные «объективные интересы». Если это так, то нациям ничего не остается, как бескомпромиссно драться за владение своей сферой обитания, а возможно - и за ее расширение. Именно поэтому крайние националистические теории поддерживают агрессивные стремления наций. Побеждает сильнейший. Территория - это важнейший ресурс, за который нужно бороться до победы и уничтожения противника. Победителей не судят, война и политика - грязное дело, но они необходимы для выживания нации. Такие теории этноцентричны, потому что исходят из интересов одного этноса, не рассматривая ту цену, которую за победу «своих» заплатят не только противники, но и эти самые «свои».

Более плодотворны теории, которые не рассматривают нацию как однозначно определенную социально-биологическую данность. Нация, этнос существуют только тогда, когда они осознают себя как этническое единство. А осознать это можно только в сравнении «своих» и соседей. Самосознание нации оказывается структурным образованием, возникшим из системы противопоставлений с соседями. Как свита делает короля, так и окружающие этносы помогают этносу осознать себя в конкретных характеристиках. В той степени, в какой изменяется окружение, меняется и самовосприятие нации. Это значит, что национальная самоопределенность подвижна и всегда является результатом балансировки внутренних и внешних связей в человеческих сообществах.

Если ухудшаются отношения с тем или иным соседним народом, то происходит «уплотнение» границы этнического самосознания: общие с соседями черты становятся малосущественными, а вот межэтнические различия приобретают повышенное значение, причем каждой стороной оцениваются в свою пользу. Характерные для «своих» черты признаются человеческими, а черты «врага» - нечеловеческими. Происходит кристаллизация «образа врага» и «образа своих». Эти образы при разрастании конфликта становятся грубее, примитивнее, но зато позволяют в каждом конкретном случае быстро перейти к действиям по защите «своего правого дела».

Вступить в ссору значительно легче, чем выйти из нее. Поэтому изживание «образа врага» происходит медленнее, но при этом изменяется и образ «своих». Этническое самосознание обретает более проницаемую границу. Контакты между соседними народами могут расширяться, изменяя тем самым национальное самосознание каждого из них. Построенная на идее взаимоотражения, релятивистская теория наций позволяет выработать продуктивные подходы к межнациональному взаимодействию и решению конфликтных ситуаций, избегая силовых решений. Релятивистская позиция начинается с сомнений по поводу притязаний на любые истины в последней инстанции, касающиеся определения и формулировки национальных интересов. Действительно, если национальные сообщества возникают лишь во взаимодействии с другими, то вопрос о знании интересов любого данного сообщества должен быть подвергнут анализу именно с этой точки зрения. Следовательно, обоснование национальной доктрины, включая доктрину национальной безопасности, также надо строить не исходя из так называемых объективных предпосылок, а задавая себе вопрос: не является ли данное сообщество источником «повышенной опасности» для других народов и государств.

Увеличение межнациональной напряженности не просто ожесточает жизнь людей во всех враждующих станах. Стремясь в целях безопасности как можно полнее отождествить себя со своей национальностью, человек готов воспринять самые архаические национальные привычки, реанимированные в ходе борьбы за «национальные святыни». В результате возможен откат от цивилизации. После изгнания войск Наполеона из Испании в стране была восстановлена такая испанская «традиция», как инквизиционный процесс. Чеченская война активизировала столь же прискорбный реликт кавказской культуры, как кровная месть. А восстановление «мусульманских ценностей» сопровождается введением шариатского судопроизводства.

Как бы ни решалась судьба государств, которые входили в СССР, они все равно останутся многонациональными. И Россия в первую очередь. «Парад суверенитетов» хорошо смотрится, когда сообщество «сбрасывает» вышестоящую власть. Но чаще всего это же сообщество сталкивается с желанием своего меньшего сообщества обрести независимость. И нет конца такому делению. Поэтому объединительные процессы столь же важны для безопасности сообщества, как и суверенизация через выход из более крупного государственного образования. Усилия грамотных политиков, умеющих решать межнациональные конфликты, могут оказать неоценимую услугу народам, которые начинают строить свои отношения на принципах ненасилия.

3. Конфликты цивилизаций в системе международных отношений. Концепция С. Хантингтона о «столкновении цивилизаций».

Межгосударственные столкновения рубежа XX-XXI вв. помимо явного расхождения экономических и политических интересов выявили еще одну важную составляющую - культурную, или цивилизационную. В XX в. этот компонент политического противоборства был скрыт, затушеван доминирующим противостоянием двух социально-экономических систем - капиталистической и социалистической. В значительной мере конфликт между ними был перенесен и на «третий мир» (так называемые «развивающиеся страны»), который каждая из систем старалась перетянуть на свою сторону. Однако с распадом в конце 1980-х годов социалистической системы мировой порядок существенно изменился. Линия фронта «холодной войны» между социалистическими и капиталистическими государствами исчезла, но конфликтов меньше не стало. Только в первой половине 1990-х годов более трети государств, членов ООН, имели вооруженные конфликты. При этом отчетливо проявилось то, что раньше ускользало от внимания исследователей: конфигурация зон повышенной конфликтности в современном мире совпадает с ареалами распространения различных культур. Первым сумел привлечь общественное внимание к этому факту известный американский политолог Самюэль Хантингтон. Опубликованная им в 1996 г. книга «Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка» вызвала шквал дискуссий в научных и политических кругах, которые впрочем, не смогли серьезно поколебать позицию автора.

Общее содержание концепции профессора С. Хантингтона можно вкратце изложить следующим образом. В сегодняшнем мире глобальная политика впервые в истории приобретает многополюсный характер. Важнейшим фактором его формирования становится взаимодействие цивилизаций. При этом главными действующими лицами в мировой политике остаются национальные государства и межгосударственные группировки. Однако раскол мира на три крупных блока эпохи холодной войны потерял свою актуальность, ныне речь идет о соперничестве семи-восьми основных цивилизаций мира (подразумеваются США, Европа, Китай, Япония, Россия, Индия, ближневосточные государства и др.). В XX в. «за спиной» двух сверхдержав сумели нарастить свою экономическую мощь, военную силу и политическое влияние многие страны на Ближнем Востоке, в Восточной Азии и других регионах.

В этом новом мире региональная политика осуществляется на уровне этнических отношений, а глобальная - на уровне отношений между цивилизациями. Соперничество супердержав уступает место столкновению цивилизаций. В такой ситуации самые обширные и серьезные конфликты прогнозируются не между классами или богатыми и бедными странами, а между народами, принадлежащими к разным культурам. Подтверждение такому выводу можно без труда обнаружить и в сегодняшней динамике политических конфликтов. В ходе войны в Югославии Россия оказывала дипломатическую поддержку сербам, а Саудовская Аравия, Турция, Ливия и другие страны - боснийцам. И в основе такой политики лежали не экономические или идеологические соображения и выгоды, а именно факторы культурного родства. Те же факторы стимулировали сравнительно безболезненное объединение двух Германий (ГДР и ФРГ), ныне подталкивают к воссоединению два корейских государства (КНДР и Южную Корею). И даже сегодняшняя воинственная риторика КНР и Тайваня мало кого может ввести в заблуждение относительно их будущей общей судьбы.

Общества же кросскулътурные, т.е. включающие в себя народу разных типов культур, оказываются непрочными, несмотря на мощнейший идеологический и политический прессинг: распались СССР и Югославия, все большее напряжение испытывают оставшаяся многонациональной Россия, а также Индия, Нигерия, Судан и другие государства.

Конечно, современные международные конфликты вызываются экономическими и политическими противоречиями, но последние, в свою очередь, уходят своими корнями как раз в культурные пласты отличающихся друг от друга цивилизаций. Ведь именно особенностями культуры проще всего сегодня объясняются как экономические успехи стран Восточной Азии, так и многочисленные провалы попыток мусульманских стран создать демократические политические режимы. Различия в основополагающих ценностях, укоренившейся практике социальных связей, религиозных убеждениях, менталитете народов в целом оказались более глубокими и менее восприимчивыми к современным глобалистским тенденциям, чем это считалось в недавнем прошлом. Поэтому именно в кулътурно-цивилизационных различиях С. Хантингтон предлагает видеть главную доминанту политических конфликтов ближайшего будущего.

Самоочевидно при этом, что «семь-восемь цивилизаций» современного мира вовсе не равны по своему экономическому и политическому «весу». Ясно, что западно-христианская цивилизация как ныне, так и в ближайшем будущем останется самой могущественной. Однако по мере того как Запад будет стремиться прочнее утвердить и защитить свои ценности во всем мире, перед другими цивилизациями все острее будет стоять проблема выбора: примкнуть ли к Западу, спрятав подальше свои собственные амбиции, или отважиться на противостояние ему, всемерно укрепляя свой экономический и военный потенциал. Поэтому, делает итоговый вывод С. Хантингтон, «... центральная ось мировой политики в период после окончания «холодной войны» проходит там, где могущество и культура Запада соприкасаются с могуществом и культурой незападных цивилизаций».

Как ни печально это признавать, но прогноз американского политолога, по-видимому, подтверждается. Чудовищная террористическая атака 11 сентября 2001 г. на США и последовавшая за ней организация «ответного удара» перевели конфликт между Западом и рядом исламских групп в самую острую форму – форму вооруженной борьбы. По количеству втянутых в это противостояние государств, масштабу применяемых средств и другим характеристикам этот конфликт, безусловно, относится к разряду глобальных, общемировых. Содержание же его вполне укладывается в русло концепции С. Хантингтона - это несомненный «конфликт цивилизаций». И что бы ни говорили ведущие западные политики о том, что они воюют не с исламом или исламскими государствами, а с отдельными исламскими экстремистами, суть противостояния от этого не меняется. В его основе - столкновение двух миров (цивилизаций), исповедующих принципиально различные системы ценностей.

С одной стороны на щит поднимаются ценности демократии, свободного рынка, индивидуализма, прав человека, верховенства закона, ограниченности власти правительства и т.д. С другой, предпочтение отдается традициям, преемственности, коллективистской солидарности, семейно-клановой социальной структуре, всевластию государства, гармонично-созерцательному отношению к миру. Обрамляющие эти наборы ценностей христианская и мусульманская религии не только не сглаживают, но, напротив, усиливают различия между ними. Обе мировые религии монотеистичны и, следовательно, не терпят чужих богов, претендуя на «единственно истинную веру», принимать которую должны все обитатели Земли. И христианство, и ислам прославились в истории ярко выраженными экспансионистскими устремлениями (крестовые походы, джихад). Конечно, вряд ли стоит списывать на религии всю остроту нынешнего конфликта, но то, что и они вносят свою лепту в его поддержание - несомненный факт. Причем, в большей степени это относится к исламу, выходящему за пределы собственно религиозных верований и склонному подчинять своим догмам весь образ жизни человека, включая сферу политики, права и т.д. К тому же в культуре Запада светские и религиозные ценности достаточно строго разведены, в культуре же исламских стран они, как правило, еще не разделились.

Таким образом, не религии, и даже не сами по себе различные системы ценностей провоцируют разжигание цивилизационных конфликтов. Последние рождает стремление объявить ту или иную систему ценностей универсальной, и как следствие - распространить ее с использованием экономических, политических, военных и прочих средств на весь мир. Вот эти-то универсалистские претензии и сталкивают цивилизации друг с другом.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

2728. Малые тела Солнечной системы 204.95 KB
  Объяснительно-иллюстрированный урок Малые тела Солнечной системы Ход урока Организационная часть. Формулировка темы и цели урока. Мотивация. Актуализация знаний. Объяснение нового материала. Итог урока...
2729. Поурочные разработки по теме: 37.51 KB
  Поурочные разработки по теме: Звезды Современная астрономия располагает большим количеством аргументов в пользу утверждения, что звезды образуются путем конденсации облаков газово - пылевой межзвездной среды. Процесс образования звезд из этой сред...
2730. Україна в складі Російської та Австрійської імперій 128.5 KB
  Україна в складі Російської та Австрійської імперій (ХІХ ст.) Суспільно-політичний рух в Наддніпрянській Україні у ХІХ ст. Національне відродження на Західноукраїнських землях. Основні етапи національного відродження та українське ...
2731. Субъекты таможенного права 250 KB
  Субъектом права в любой отрасли права принято считать носителя определенных прав и обязанностей, которым он наделен государством для реализации своих жизненных потребностей либо возложенных на него полномочий в соответствующей сфере общественных отношений.
2732. Определение коэффициентов трения с помощью наклонного маятника 135 KB
  Определение коэффициентов трения с помощью наклонного маятника Цель работы: ознакомиться со сложным механическим движением; определить коэффициенты трения различных пар материалов. МЕТОДИКА ЭКСПЕРИМЕНТА На шарик, выведенный из положения равновесия, ...
2733. Определение скорости полета тела с помощью баллистического крутильного маятника 261.5 KB
  Определение скорости полета тела с помощью баллистического крутильного маятника Цель работы: Научиться экспериментально определять скорости движения тел. МЕТОДИКА ЭКСПЕРИМЕНТА В основе экспериментального определения скорости полета тела с помощ...
2734. Моделирование электростатического поля 101.5 KB
  Моделирование электростатического поля Приборы и принадлежности: электролитическая кювета, набор электродов, понижающий трансформатор, цифровой вольтметр В7-38. Введение. Нередко различные физические поля описываются одинаковыми уравнениями. Решение...
2735. Определение удельного электрического сопротивления проволоки 111 KB
  Определение удельного электрического сопротивления проволоки Приборы: лабораторная установка ФПМ-01, мост постоянного тока Р-333. Цель работы: приобретение навыков проведения простейших измерений электрических величин, практическое применение законо...
2736. Реостат и делитель напряжения 158.5 KB
  Реостат и делитель напряжения Приборы и принадлежности: источник тока, два вольтметра, два миллиамперметра, реостат, нагрузочные резисторы. Введение. Реостат – устройство для регулирования тока или напряжения в электрических цепях путем изменен...