68512

МОРАЛЬ И ПОЛИТИКА

Лекция

Этика и деонтология

Осознание человека личностью членом группы противопоставления морали одного морали другого еще не происходит. Но вместе с тем она сосредотачивает энергию не на человеке его внутреннем мире и мотивах а на внешних для человека целях способствует раздвоению личности насаждает ложь терпимость...

Русский

2014-09-23

242.5 KB

0 чел.

МОРАЛЬ И ПОЛИТИКА

1. Взаимное влияние политики и морали в истории.

      На взаимосвязь политики и морали решающее влияние оказывает  характер общества, переживаемая эпоха,  господствующая  социокультурная  среда.  Одно дело политика и мораль в традиционном обществе, где главное  –  это  инерция сознания и поведения. Совсем другая ситуация возникает с переходом  в  эпоху техногенных цивилизаций. Иными словами, и  в  морали,  и  в  политике  живут эпохи   особенности   культурного   наследия   и   традиций,    раскрываются биологические черты наций и  рас.  В  традиционном  обществе  нет  отдельных групп, все слиты коллективно. Осознание человека личностью,  членом  группы, противопоставления морали одного морали другого еще не происходит.  Различие

личного и общественного отсутствует,  и  все,  что  было  вне  традиционного общества, было вне закона. В  эпоху  традиционных  обществ  была  характерна неразделенность политики и морали.  Особенно  четко  это  проявилось,  да  и продолжает проявляться в наиболее устойчивых районах  традиционализма  –  на Востоке. Конфуций видел в самосовершенствовании основу хорошего  управления, не верил в регулирующую силу закона. Он считал,  что  народ  будет  избегать его, при этом не испытывая стыда. Добродетель объявлялась единственным,  что может подчинять людей порядку, так как  с  добродетелью  народ  будет  знать стыд.  Лао  Цзы  классифицировал  типы  правления   на   основе   критериев, объединяющих   нравственность   и   результативность.   Лучшим    называлось правление,  которое  как  бы  не  замечается,   настолько   оно   плавно   и естественно. Уступает ему правление, поддерживаемое  восхвалениями  мудрости решений правителя.  Плохое  правление  основано  на  страхе  подчиненных.  И совсем негодное если вызывает презрение. Идея  полного  слияния  политики  с народной моралью  дошла  до  наших  дней.  Симптоматично  в  этом  отношении двенадцать правил Хо Ши Мина (шесть запретов и шесть наставлений) по  работе коммунистов среди  населения.  По  сути,  это  кодекс  поведения  в  народе, уважения его обычаев, даже кажущихся предрассудками, и  пути  просвещения  и ослабления предрассудков и завоевания  политиком  авторитета  среди  простых людей.

Для   западной   культуры,   особенно   с   накоплением    потенциала индивидуализма  и  динамизма,  характерно  нарастание   разграничения   сфер политики и морали, их  взаимодействие  как  различающихся  форм  сознания  и деятельности.  Спорят,  сближаются  и  расходятся  две   основные   позиции: единство морали  и  политики  и  разделение  границ  политически  значимого, определение собственно политических критериев политической деятельности.

Плутарх предъявлял  нравственные  требования  к  правителю:  доверять бесчестному власть подобно безумному дать меч. Для Аристотеля очевидно,  что в  политике  должны  участвовать  достойные.  Г.  Мабли   называл   политику общественной моралью, а мораль – частной  политикой.  Хорошая  политика,  по Мабли, не отличается от здоровой нравственности. Руссо взывал  к  соединению политики и морали: кто захочет  изучать  отдельно  политику  и  мораль,  тот ничего не поймет ни в той, ни в другой, и  все,  что  является  нравственным злом, является злом и в политике. Т. Джефферсон считал,  что  все  искусство управления состоит в искусстве быть честным.

Древняя традиция единства политики и морали приходит в новое время, в ранний марксизм, во все современные идеологии, хотя понимание  самой  морали и политики дается разное. Так, в Учредительном Манифесте  I  Интернационала, подготовленном К. Марксом и Ф. Энгельсом, войны,  которые  вели  европейские государства,  называются  грабительскими,  цели  их   внешней   политики   –преступными.  Широко  известно  деление  войн   Гроцием  на  справедливые  и несправедливые.

Одновременно для западной культуры было характерно и  противоположное направление политической мысли и практики: разделение политики  и  морали  и спор об их первенстве. В этом нашло  выражение  сложного  и  противоречивого процесса  деления  власти,  контроля  и  оценки  одной   власти   другой   и предотвращение абсолютной власти в обществе, а  также  способности  западной культуры к движению и истоков драматизма ее развития.

В жизни уже античного мира стали различаться “архе” и “анархе”,  т.е. порядок,  обеспечиваемый   властью,   и   отсутствие   власти   и   порядка. Общественный порядок в свою очередь имел как  бы  два  уровня,  регулируемый публичным  правом  и   частным   правом.   Политика   идентифицировалась   с деятельностью  публичной  власти  и  определением   основ   функционирования частного права.  В  политике  регулирование  идет  с  акцентом  на  функцию, приобретаемую носителем власти благодаря  консолидации  разъединению  групп, лидерству, рождению социальных  структур.  В  морали  –  акцент  делался  на требования к индивиду на основе  представлений  о  добре  и  зле,  о  долге, справедливости, чести, бесчестии.

Во  времена  перерождения  феодальных  отношений   в   буржуазные   и формирования  новой  культуры  политика  и  мораль  еще  больше  расходятся. Образуются свои сферы влияния и  средства  воздействия.  Появление  светских государств означало узаконивание освобождения политики от религиозных догм.

В  теории  провозвестником  разделения  политики  и  морали  был   Н. Макиавелли.  К.  Маркс  и  Ф.  Энгельс  писали,  что  начиная  с  Макиавелли “теоретическое рассмотрение политики освобождало от морали, и по сути  дела, был выдвинут постулат самостоятельной трактовки политики”.

Суть традиции, заложенной  Н.  Макиавелли,  заключалась  в  том,  что политические   цели   достигаются   политическими    средствами.    Политик, руководствующийся только принципами абсолютного  добра,  пропадет,  так  как живет  среди  людей,  ориентирующихся  на  другие  принципы.  Надо  выбирать меньшее  зло  в  ситуации   конфликта   с   нравственными   ценностями,   но использование зла неизбежно.  Для  достижения  выбранной  политической  цели общепринятая мораль не может быть препятствием. Макиавелли пришел к  выводу, что средства должны соответствовать цели.  В  его  идее  обращения  к  любым средствам воздействия выражено осознание обусловленности средств  достижения цели  характером  цели.  В  наше  время  очевидным   стало   и   другое:   в макиавеллистском   откровении   скрыт    имморализм,    опасный    и    даже непредсказуемый по своим последствиям. Цель может провоцировать обращение  к неправым средствам, если цель неправомерна, утопична.

Абсолютизация  политических  утопических  целей  ведет  к  тому,  что целеустремленность,  решимость  становятся  основой  нравственного  уродства личности политика. Л. Троцкий, например, относил  к  революционерам  тех,  у

кого нет внутренних препятствий, есть только внешние. Куда  заводит  свобода

от морали – большевики показали во  времена  красного  террора,  организации

концлагерей, всеобщей коллективизации, по отношению к тем,  кто  оказался  в

плену у немцев  или  на  оккупированных  территориях.  При  коммунистическом

режиме в России мораль оказалась  в  основном  подчиненной  политике  и  под

влиянием  авторитарной  власти  деформировалась,  становясь   односторонней.

Подчинение  норм  морали  политике  –  результат  особого  ветвинравственно-

политического развития, характерного  для  запаздывающей  модернизации.  Чем

больше в господствующей морали предпосылок для этатизма,  эгалитаризма,  тем

легче устанавливается единая морально-политическая  система,  основанная  на

культе одной, якобы найденной  истины,  которая  будто  бы  интегрирует  все

общественные  процессы,  подчиняет  политику  и  мораль   воле   самозванных

носителей некоего единственно верного учения.

      Идейной  основой  политизации  морали  в  советском   обществе   была

ленинская постановка вопроса о  коммунистической  морали.  Для  коммунистов,

считал  Ленин,   нравственность   подчинена   интересам   классовой   борьбы

пролетариата, созидающего новое общество.

      Политизация  морали  открывает   путь   к   героизму,   сплоченности,

самоотверженности части общества,  особенно  части  молодого  поколения.  Но

вместе с тем она сосредотачивает энергию  не  на  человеке,  его  внутреннем

мире и мотивах, а на внешних для  человека  целях,  способствует  раздвоению

личности, насаждает ложь, терпимость ко лжи, безразличие и  даже  жестокость

к тем, чьи интересы не вписывались в политическую цель.

      Коммунистическая идеология в нашей стране оказалась настолько  мощным

явлением, что в корне изменила  общий  ряд  нравственных  норм;  большая  их

часть,   особенно   регулирующая    отношения    человека    с    обществом,

деформировалась, была подчинена целям строительства  далекого  коммунизма  у

себя  в  стране  и  во  всем  мире.  На  практике  это  привело  к  попранию

общечеловечности,  автономии  человека,  атрофии  внимания  к  человеку  как

основы общественных отношений. Развивавшиеся в  России  основы  либерализма,

свободы совести искоренялись самым жестоким образом.

      Попытки   заменить   мораль   политикой,   нравственные    авторитеты

политическими частично удались. Исчезла  индивидуальность,  начавшая  быстро

развиваться в капиталистической России. Она выкорчевывалась единой для  всех

идеей  коммунизма,  борьбой   с   постоянными   врагами,   враждебностью   к

“несоциалистическому”,  всеобщим  обожанием  и  восторгом   перед   вождями.

Нравственная  ценность  человека   как   основа   образа   жизни   оказалась

затоптанной.  Но  то,  что  считалось   победой   во   времена   становления

тоталитаризма, обернулось  в  конечном  счете  не  только  трагедией,  но  и

тяжелейшим  положением  общества,  ограниченностью  возможностей  выйти   на

дорогу  цивилизованности.  Вековые  основы  нравственности   были   заменены

классовой ненавистью и личной зависимостью от вождей. Под  предлогом  борьбы

за   чистоту   идеологии   искоренялось   все,    что    несло    первенство

общечеловеческого  над   классовым.   Утверждалось,   что   производственный

коллектив – основная  ячейка  в  обществе.  Это  означало,  что  его  власть

распространяется  лишь  на  личные,  семейные  отношения.  Нравственно  было

вторгаться  в  личную  жизнь,  указывать,  что  можно  читать  и   смотреть.

Нравственно было  растранжиривание  народного  богатства  в  помощь  военным

режимам в разных странах. Военная поддержка  служила  предметом  гордости  и

способом оправдания “временных трудностей” внутри страны.

      Как реакция  на  попрание  политиками  норм  общечеловеческой  морали

появились нравственные максимы, абсолютизация  нравственных  ценностей.  Уже

Сенека  –  свидетель  деградации   нравственности   римских   правителей   –

высказывает мысль, близкую к утверждению абсолютного первенства  морали  над

целями и средствами  властвования.  Ответом  на  крайности  макиавеллизма  в

политической практике  и  бесовщину  в  революционном  и  массовом  движении

является популярность идей и авторитет  таких  личностей,  как  Достоевский,

Ганди, Камю, Сахаров, Солженицын. По  Достоевскому,  лучше  всем  погибнуть,

если спасение зависит от мук ребенка. Этот же вопрос ставит  и  Камю:  имеем

ли право убить человека или даже согласиться  с  тем,  чтобы  он  был  убит?

Отказ от насилия, учил Ганди, поднимает морально обе  стороны.  Доступной  и

приемлемой формой протеста является, по Ганди, голод.  Те,  кто  проповедует

такую философию, при жизни  много  страдает,  после  смерти  обретает  ореол

великомученика или святого.

      В политике дело обстоит иначе. Часто, чтя моралистов, политики все же

идут  своим   путем.   Нравственное   противостояние   проводимой   политики

основывается не на  структурах,  но  на  устойчивых  представлениях  и,  как

правило,  выражается  в  поведении  героев.  Но   если   для   нравственного

противостояния достаточно мужества,  духа  одиночки,  то  для  политического

лидерства  нравственного  максимализма  недостаточно.  В   политике   быстро

наступает расплата  за  нравственный  максимализм,  потерю  чувства  меры  в

данной  социальной  и  политической  среде,  ослабление  связей  политика  с

реальными  государственными  структурами.  Поучителен   в   этом   отношении

советский опыт. Политическая система 70-х – начала  80-х  годов,  отличалась

от системы сталинских времен, в целом оставалась все той же тоталитарной  по

своей сути. Перемены могли наступить только в результате сигналов  с  самого

верха. Какие-либо попытки изменить систему по инициативе политика не  самого

высокого ранга означали бы одно  –  конец  карьеры  этого  политика.  Только

оказавшись   на   вершине   политической   иерархии,   после   относительной

либерализации  и   гласности   М.   Горбачев   смог   стать   пропагандистом

общечеловеческих ценностей. В условиях перестройки возможно  было  появление

Б. Ельцина – лидера другого типа, который завоевал огромную популярность  на

антикоммунистическом прорыве, противостоянии партийной верхушке.

                       2. Общее в политике и морали

      Являясь сферой  социального  выбора  групп,  индивидов,  организаций,

политика ограниченно связана с моралью. Выбор проектов  желаемого  будущего,

значимость тех или иных локальных целей, определение средств  и  методов  их

достижения основывается  на  моральных  представлениях  человека,  группы  о

добре и зле, справедливости и несправедливости, долге, чести и достоинстве.

      1.  Мораль  и  политика  относятся  к  наиболее   ранним   социальным

регуляторам общественной жизни. Сближает их то, что и та и другая  относятся

к сфере социального выбора, поэтому  достаточно  подвижны  и  изменчивы.  Их

содержание   обусловлено   влияниями   множества   факторов,   начиная    от

исторических и социокультурных  и  кончая  субъективными  представлениями  и

случаями.

      2. Мораль и политика – это нормативные  регуляторы  жизнедеятельности

индивидов.  Упорядочение   поведения   людей   осуществляется   при   помощи

нравственных и политико-правовых  норм  (общих  правил,  эталонов,  образцов

поведения),  которые  являются  общеобязательными  для  всех  людей.  Однако

нравственные  и  политические  нормы  различаются  способом  формирования  и

средствами реализации.

                         3. Различия и разногласия

      Политика и мораль  различаются  способом  формирования  и  средствами

реализации.

      1. Сфера нравственных отношений – это в  основном  взаимосвязь  между

отдельными личностями, требованиями к индивиду со стороны общества в  целом,

отдельных групп, согласование личного интереса с  общественным,  утверждение

социального в индивидуальном. Политические отношения  не  призваны  выражать

индивидуальность каждого, но конкретно выражают групповые  интересы.  Мораль

же  выражает  духовные  и  личностные  потребности  общества.  Нормы  морали

складываются  на  основе  представления  людей  о  добре  и  зле,   совести,

справедливости. Они становятся обязательными для всех по  мере  осознания  и

признания их большинством членов общества.  Политические  и  правовые  норма

устанавливаются государством  и  обычно  фиксируются  в  законах,  после  их

опубликования им должны  следовать  все.  Нормы  морали  не  закрепляются  в

специальных актах, а существуют в сознание людей. В большинстве случаев  они

соблюдаются  добровольно  на  основе  понимания  людьми  справедливости   их

предписания, благодаря внутреннему убеждению и  силе  общественного  мнения.

Политико-правовым нормам люди следуют добровольно лишь в зрелом  гражданском

обществе, понимая их справедливость. Однако для  их  соблюдения  государство

вправе применять средства принуждения.

      2. Нравственные нормы выступают в виде обобщенных  правил  поведения,

свойственных для всех ситуаций. Политические  и  правовые  нормы  определяют

правила  взаимоотношений  государства  и  гражданского  общества;  партийные

нормы – правила поведения членов организации и т.д.

      Нет универсальной модели связи, разграничений и противоречий морали и

политики. Все зависит от характера господствующей морали  и  политики.  Одно

дело, когда основой морали является конфуцианство, для  которого  характерно

принятие мира таким, каким он есть, другое дело – христианская  и  исламская

мораль,  основой  которых  является  принятие  мира   и   одновременно   его

улучшение. Характерно, что на Западе обосновалась идея как подчинения  любой

власти, так и право народа на восстание. Устойчивой является  идея  о  праве

сопротивления неправому делу, произволу властителя. В республиках  Греции  и

Рима  действовал  принцип,  в  соответствии  с  которым  убийца   узурпатора

рассматривался  добродетельным  гражданином.  В  этом  Ш.  Монтескье   видел

проявление гражданства, право каждого защищать республику.  Признание  права

на восстание против  тирана  было  характерно  для  мыслителей  17-18  веков

Англии и Франции.

      Иная модель формируется И. Кантом. Для искателя вечного  мира  высшей

ценностью  была  стабильность.   Поэтому   безнравственным   виделся   любой

революционный  характер  захвата  власти.  Но  подчиняться  следовало  любой

власти, даже той, которая завоевана восстанием.

      Свое влияние на политику оказывает и мораль  буддизма.  В  ее  основе

лежит идея ненасилия. В 20 веке философия ненасилия проникает в  российскую,

западную, американскую культуры.

      3. Мораль и политика различаются механизмом воздействия на  общество.

Мораль является разновидностью  индивидуального  регулирования,  утверждения

социального в индивидуальном с помощью наиболее общих правил  поведения.  На

их основе обеспечивается взаимосвязь отдельных индивидов путем  согласования

личного интереса с общественным. Политика же  обращена  к  общественным  или

групповым интересам, поэтому прямо не выражает индивидуальных  потребностей.

Однако высокий уровень мотивации политического участия  граждан  достигается

благодаря  эффективности  политики  как  социального  института  в   решении

актуальных  проблем,  поскольку   она   опирается   на   институты   власти.

Следовательно, несмотря на известные различия, политика и  мораль  дополняют

и взаимообеспечивают друг друга.

      Правда, в реальной практике  их  взаимоотношения  намного  сложнее  и

противоречивее, чем в  теории.  Их  сбалансированного  взаимодействия  можно

добиться только  в  зрелом  гражданском  обществе,  где  соблюдение  законов

властью  и  индивидом  является  естественным  следствием  их   культурного,

цивилизованного и интеллектуального развития. Однако чаще  всего  в  истории

встречались две крайности. Первая, когда политика  на  основе  глобальных  и

часто утопических  целей  полностью  подчиняла  себе  нравственные  нормы  и

ценности. При этом потребности конкретного  человека  приносились  в  жертву

интересам  общества,   класса,   партии.   В   таком   случае   политическая

целесообразность  подменяла  простые  требования  честности,   порядочности,

совести.  Известный  русский  философ  С.  Франк  (1877-1950)  отмечал,  что

“великая  идея  организации  человеческого  общежития,  замены   хаотической

анархии   сознательной   планомерностью…   без   необходимых    ограничений,

вытекающих из  других  нравственных  требований,  без  сознания  трудностей,

препятствующих ее осуществлению… дает начало  своеобразной  и  односторонней

системе мыслей, логически приводящей к деспотизму”. Замена морали  политикой

открыла  возможность   для   утверждения   такой   формы   деспотизма,   как

тоталитаризм,  который  превратил  человека  в  винтик  большого   механизма

осуществления глобальной идеи. В СССР  после  Октябрьской  революции  1917г.

благородная идея создания справедливого  общества  обернулась  установлением

диктатуры  компартии,   оправдывавшей   революционный   террор   и   насилие

необходимостью  выполнения  исторической   миссии   построения   коммунизма.

Попытка осчастливить все человечество вылилась  в  трагедию  целых  народов,

государств, отдельной личности.

      Вторая крайность выражается в слиянии политики и морали. Ориентируясь

на  вечные  ценности,  мораль  снижает  эффективность   и   результативность

политических решений. Ведь всякий раз при принятии решений  лидерам,  элитам

приходится соизмерять их с нравственными нормами общества.  Выход  из  этого

замкнутого круга двести лет назад предложил  президент  США  Т.  Джефферсон,

который  утверждал,  что  искусство  управления  состоит  в  искусстве  быть

честным.

      Особенность связи и противоречия политики и морали определяется также

типом социальных  систем,  образа  жизни.  Политика  тоталитаристского  типа

тяготеет к превращению нравственных отношений в производные от  политических

целей  и  принципов.  Политика  в   рамках   правового   государства   имеет

ограниченную сферу. Столкновения политики и морали минимальны.

      В   обществе   со   сложившимися   нравами,    стабильной    системой

властеотношений перманентных противоречий между моралью и политикой нет  или

их немного. Могут возникать конфликты. Но  громкие  скандалы,  разоблачающие

нравы правящей элиты, выглядят только как противоречия  между  деятельностью

конкретного политика и нормами морали.  В  целом  же  нормальным  состоянием

сложившегося общества является терпимость политики и морали  друг  к  другу.

Устанавливается единая система регулирования  –  общая  согласованная  сфера

политического и нравственного санкционирования, сфера сугубо нравственных  и

политических отношений, режим взаимоподдержки.

      Государственная политика модернизирующегося  общества,  как  правило,

имеет дело не с одной моралью: люди различаются во взглядах на  нравственные

ценности.  Но  для  цивилизованной  государственной   политики   неприемлемо

насильственное утверждение норм гуманизма. Так, акцент только  на  правах  и

свободах,  плюрализме,  видение  в  старых  принципах   организации   только

бюрократического  централизма  и  тоталитаризма  способствовали  тому,   что

распался  СССР.  Русские  и  славяне   оказались   разделенными   границами.

Некоторые противоречия политики и морали исчезают или теряют  остроту.  Так,

появилось право на альтернативную военную службу.  Российская  армия  теперь

не рассматривается как носительница интернационального  долга,  гарант  мира

во всем мире. А российское общество уже не выступает как  объект  глобальной

агрессивности мирового империализма.

      Основной источник противоречий политики и морали состоит в  том,  что

один социокультурный тип  политической  воли  сталкивается  с  другим  типом

нравственного  императива.  Поэтому  в  масштабах  общества  политические  и

нравственные  отношения  сами  по  себе  внутренне  противоречивы.  Источник

противоречий  политики  и  морали  заключается  не  только   в   их   разном

функциональном назначении, но и в том, что политическая  жизнь  складывается

из столкновений разных идеологических течений,  правительственного  курса  и

оппозиции ему, традиций, инноваций.

                     Список использованных источников

      1. Г.А. Белов. Политология - М.: ЧеРо, 1998, 304с.

      2.  К.С.   Гаджиев.    Политическая    наука   –  М.:   Международные

отношения, 1996, 398с.

      3. Р.Т. Мухаев. Основы политологии М.: Новая школа, 1996.-192с.

      4. Политология. Учебное пособие – СПб: Бизнес-Пресса, 1998, 420с.

Мораль и право как социальные механизмы формирования человека

Авторская статья При перепечатке данного материала ссылка на сайт
"Полемика и дискуссии" www.polemics.ru обязательна. http://www.polemics.ru/articles/?articleID=5622&hideText=0&itemPage=1

Человек, как биологическое существо, на первый взгляд воспроизводит себя старым животным способом. Однако открытие последнего времени, геном человека, который парадоксальным образом, вопреки ожиданиям ученых, в своем количественном выражении (31 тысяча генов вместо ожидаемых 90) оказался подобен геному дождевого червя, заставляет предположить, что качественное биологическое своеобразие Homo sapiens определяется специфическим структурированием себя в пространстве и во времени, т.е. - качественно новым способом самовоспроизводства себя как вида прежде всего через незавершенность (неспециализированность) структуры своих изменений как на материальных уровнях (включая уровень редупликации), так и на «идеальном» уровне своего существования.

Специфика человека - не в элементах и не формах его существования; специфика человека - в способе структурной организации всех уровней его бытия. Понятие «человек», таким образом, фиксирует, прежде всего, качественно новый способ структурной организации бытия, синтезировавшей в себе как идеальные («субъективированные»), так и объективированные («природные») сущностные характеристики. А проявления «во вне себя» нового содержания, возникшего как «определенная неопределенность» биологического существования, многообразны.

История проявления во вне нового содержания органически связана с дифференциацией человеческих интересов по социальному, профессиональному, национальному и т. п. признаках. Вместе с процессом обособления человеческих интересов по различным признакам происходит обособление групповых интересов.

Различие интересов человека и группы, коллектива является мощной центробежной силой, грозящей разрушить человеческое общество. Однако этого не случилось, поскольку процесс обособления интересов сопровождался формированием в обществе социальных норм, которые регулировали отношения между людьми и группами в условиях различия их интересов. Исторически выработалось два основных вида таких норм.

1. Нормы права регулируют главным образом поведение людей в таких областях человеческой души, где различие интересов достигает уровня конфликта. Прежде всего - это область имущественных отношений между людьми, отношений собственности. Нормы права - и это их отличительная характеристика, приписывают однозначное поведение субъектов. Реализация этих норм, т.е. их проведение в жизнь обеспечивается силой государства.

2. Нормы морали. В отличие от норм права они ретушируют неантагонистические отношения между людьми, между человеком и коллективом. В функциональном аспекте они выступают нормами ежедневного поведения человека в коллективе. Основное предназначение этих норм - снимать противоречие между интересом человека и интересом коллектива, задавать также поведение человека в коллективе, которое бы не нарушало его, но, напротив, способствовало бы его укреплению и развитию.

Мораль (нормы морали), в данном случае, есть совместные, общие требования, которые коллектив предъявляет к поведению людей внутри этого коллектива.

Хотя правовые явления присуще любому человеческому обществу, это еще не означает, что люди всегда и повсюду признавали их существования, анализировали их, пытались дать им определение. Научное представление о праве - сравнительно недавнее завоевание. Оно сопровождается бесконечными спорами и до сих пор юристы еще далеки от единого определения.

Две основные теоретические концепции противостоят друг другу в определении нормы права. Одна из них отказывается отличать норму права от других социальных норм и стремиться сблизить их другая же желает видеть в норме права какой-либо социальный элемент и придает ей лишь чисто регулятивный, нормативный характер.

Согласно одной теоретической концепции - всякая социальная норма, достигшая определенной степени эффективности, есть норма права для тех групп или слоев, которые ее признают и в принципе соблюдают. Гурвитч, Пироу, Раубер (Gurvitch G., Pirou G., Roubier P.)

Подобная концепция необыкновенно расширяет сферу правовых норм. Норма религиозная оказывается правовой в представлении членов социальной группы на таком же основании, как констатация государства или гражданский кодекс. Вся совокупность социальных норм оказывается в праве и понятие нормы права теряет всякую специфику. Вследствие этого правовые явления теряют ту относительную самостоятельность, которой они обладают в каждой социальной среде. Вместе с тем эта теория напоминает нам о том, что норма права составляет неразрывное целое с социальной средой, одним из составных элементов которой она является; что она черпает там свое содержание и силу для практического применения.

Согласно Г. Кельзену, основателю и главе нормативистской школе в праве, нормы права - это специфическая социальная техника, цель которой состоит в том, чтобы люди соблюдали желательное социальное поведение под страхом принуждения, которое применяется в случае противоправного действия.

Следовательно, он признает социальный характер норм права, т.к. говорит о санкционированных правилах социального поведения. Однако дальше признания он не идет. В своем определении права он выделяет чисто формальный аспект. Норма - это правило, которое означает, что кто-то обязан действовать определенным образом. Правовые нормы независимы от того социального поведения, которое они предписывают. Будет ли эффективно соблюдаться предписанное социальное поведение или нет, это не затрагивает действительность этих норм. Но если норма всегда соблюдается, она перестает быть нормой, ибо превращается лишь в констатацию существующего положения вещей. По существу Кельзен определяет правовую норму как простой проект поведения людей. Он игнорирует тот факт, что правовые нормы образуют социальную действительность точно так же как и само поведение людей.

Если бы можно было зафиксировать во времени появление норм права в определенной социальной среде, то проблема разграничения социальных правовых и не правовых норм была бы практически решена.

Сегодня нам даже трудно решить, что первично право или мораль. Право связывали с моралью. Французкая школа во главе с Э. Дюркгеймом. Отличие правовых норм от моральных она видела в том, что первые обладают большой степенью точности и организованным характером. Некоторые учения подчеркивают различие права и морали, относя последнюю в область внутренней жизни. Но существование чисто субъективной морали не исключает наличия объективной морали социального характера, из которой, собственно, и выливалось право. Нормы объективной морали и нормы права, относятся к области социальных норм и в этом отношении они имеют общие точки соприкосновения. Было бы странно если бы этика общества не находила свое продолжение в праве. Однако мораль и право не смешиваются ни по форме, ни по содержанию. Обязательность права вовсе не определяется моралью.

В генетическом плане можно констатировать, что в древних обществах мораль и право не были дифференцированы так же, как и религиозные, эстетические или технические нормы. Но из этого не следует, что право родилось как производное от морали. Правильнее было бы выдвинуть предположение, что мораль, будучи первоначально выраженной в праве, впоследствии долгое время не могла обрести самостоятельности.

В своей работе "Элементарные структуры родства" Леви-Стросс показывает, как регулирование между полами определяет состояние самого общества. Это регулирование, выраженное в совокупности институтов, связанных с запрещением кровосмешения, создает одновременно социальную структуру общества. Норма характеризует социальный порядок, устанавливаемый людьми.

Что же отличает право от морали? Заметим, что способы выработки обеих категорий норм не имеет существенного расхождения. И в том и в другом случае мы имеем дело с коллективным, интуитивным, стихийным созданием норм поведения.

Нормы права устанавливаются компетентными органами общества и составляют координированную, иерархическую систему, обладающую достаточно эффективными санкциями, исполнение которых обеспечивается принудительной силой. Но следует указать на две специфические черты присущие только норме права: "нейтральность" и ее глобальность.

Нейтральность проявляется в том, что правовая норма связана с духовными ценностями не на прямую, а опосредованно через посредство социальных норм, которые они юридически закрепляют и которым они дают правовую силу. Глобальность правовых норм проявляется в том, что они являются обязательными для всех членов общества.

Механизмом, оказывающим влияние на выбор человеком норм морали и соответствующего им поведения, является общественное мнение. Общественное мнение оценивает и тем самым контролирует каждый шаг человека в коллективе, и человек вынужден соизмерять с общественным мнением всю цепь своих поступков.

В отличие от норм права, которые извне и однозначно задают поведение индивида, нормы морали и соответствующее им поведение человек выбирает сам. Это связано с тем, что в исключительном многообразии эмпирической сути человека коллектив не в состоянии четко и постоянно ретушировать каждый поступок человека. В этом случаи коллектив полагается на самостоятельный выбор человеком норм его поведения. Но, вместе с тем, в каждом конкретном случае, а этих случаев очень много, человек должен выбирать норму поведения, сообразуясь с каким то общим принципом, т.е. человек должен сам вырабатывать норму, опираясь на какую-то общую базу. Этой базой является понятие добра и зла.

Каково содержание понятий добро и зло, каков механизм их исторического становления?

По мере дифференциации общества и, соответственно, дифференциации интересов стали возникать такие практические ситуации, в которых сталкивались интересы человека и коллектива. Человек - составная органическая часть коллектива, только в коллективе он получает возможность социального существования. И вполне естественно, что он должен был разрешать возникающие ситуации таким образом, чтобы его поступок, его поведение не разрушали бы коллектива, но, напротив, способствовали его сохранению.

Эмпирически, методом проб и ошибок находился такой поступок или поведение в этих ситуациях, который был оптимален с точки зрения интереса сохранения коллектива. Этот поступок или поведение в определенной ситуации и фиксировались определенной моральной нормой (ЗНАНИЕМ, ПРЕДПИСАНИЕМ). Но поскольку эта ситуация повторялась, постоянно воспроизводилась во времени то эта определенная моральная норма превращалась в моральную традицию, т.е. в знание-предписание стабильного и устойчивого характера, принимаемого в качестве непреложной истины.

Например, люди миллиарды раз убеждались в целесообразности трудовой солидарности или в необходимости заботы о стариках и детях. Отсюда и то и другое закрепилось в качестве моральной нормы - традиции.

Поведение человека в коллективе на основе моральных традиций возможно и эффективно лишь при наличии двух моментов:

1. Если ситуаций, где приходится разрешать противоречие между личным и общественным интересом, немного, т.е. число их ограничено и если

2. Эти ситуации остаются стабильными, т.е. воспроизводятся во времени в относительно неизмененном виде.

Но развитие общества постоянно умножало и усложняло ситуации, где сталкивались интересы человека и коллектива. Когда моральные традиции оказываются не эффективным средством саморегуляции поведения в многообразии изменяющейся жизни. Возникает противоречие между необходимостью действовать в сложных изменяющихся ситуациях и невозможностью руководствоваться простыми и моральными традициями. Противоречие нельзя разрешить запрещением человеку действовать вообще, его можно разрешить лишь объяснением как действовать, чем руководствоваться в действовании. На основе обобщения: было выявлено, любым актам морального поведения человека в коллективе присуще нечто общее, а именно, все эти акты поведения служат задачам сохранения и развития человеческого коллектива. Это общее получило название "добро".

Добро есть неограниченная вероятность обнаружения блага, значимого для сохранения и развития человеческого коллектива.

Человек, усвоивший понятие добра, т.е. осознавший необходимость подчинения своих действий общему интересу потенциально превращается в существо моральное и творческое:

В существо моральное он превращается в силу того, что в любой ситуации он действует, ориентируясь на общий интерес, интерес коллектива.

В существо творческое он превратился в силу того, что в любой ситуации, сколь бы сложной она не была, человек не будет морально беспомощным. У него есть ориентир - добро и он всегда сам сможет выработать моральную норму своего поведения соответствующую ситуации.

Зло - это оппозиция добра. Оно рассматривается как особенная характеристика любых действий человека, идущих вразрез с ожиданиями человеческого коллектива.

Формирование понятия "зло" происходит аналогично понятию "добро". Сначала есть представление о конкретных поступках, которые нельзя совершать, поскольку они ведут к разрушению человеческого коллектива. Однако умножение числа таких поступков, вызванное к жизни усложнением общественной жизни ведет, в конечном счете, к невозможности перечислить все такие поступки и, соответственно, запретить их силой общественного мнения. Тогда и вырабатывается понятие "зло", которое подводит под себя любой поступок, противоречащий общему интересу.

Этот механизм формирования понятия зла прослеживается у древних египтян. Можно предположить, что у них уже начинает складываться абстрактное представление о зле. Но в папирусах, когда подчеркивается, что умерший человек был хорошим и не делал зла, само зло фиксируется еще как перечисление дурных поступков, которые человек не совершал. (см. Войтех Замировский. "Их величество пирамиды" М. 1981, с.202)

Как мы уже отмечали, фактором, контролирующим извне моральное поведение человека, его движение по стезе добра является общественное мнение. И это общественное мнение оказывается столь значимым для человека, что даже будучи вне его непосредственного контроля, человек продолжает смотреть на себя и свое поведение глазами коллектива, оценивая это поведение с точки зрения того, как должно вести себя в соответствии с интересом коллектива. На этой основе у человека вырабатывается представление о моральном долге, который выступает одним из внутренних регуляторов человеческого поведения.

Моральный долг - это самопринуждение человека пользе коллектива, само принуждение к действию на основе добра.

Но моральный долг не уничтожает личного интереса человека. И хотя личный интерес внутри человека может возникать в конфликте с моральным долгом. Это конфликт между тем, что хочет человек и что он должен.

Общество (коллектив) заинтересовано в том, чтобы данный конфликт, если он возникает, устойчиво разрешался в пользу морального долга. Иначе говоря, коллектив заинтересован в том, чтобы подчинение человека моральному долгу было стабильным и глубоким. Для решения этой задачи он (коллектив) исторически формирует в сознание человека моральную установку, которая есть совесть.

Совесть - это формируемая обществом внутренняя убежденность человека в том, что поведение в соответствии с моральным долгом есть единственный приемленный образ жизни человека.

Есть два других емких определение совести.

1. Людвиг Фейербах: "Совесть - говорит он - это голос человека ущемленного тобой звучит в тебе".

2. Гегель: "Совесть есть внутреннее существование добра".

Это второе определение представляется достаточно адекватным сущности совести. Действительно, если совесть разрешает конфликт между личным и общественным интересом в пользу общественного интереса, а общественный интерес есть "добро", то там где есть совесть, всегда есть добро как в сознание человека, так и в его действиях. В этом смысле совесть всегда есть для человека внутренний "законодатель", заставляющий человека поступать только по законам добра.

Вместе с тем совесть не только внутренний законодатель, но и внутренний судья человека. Если человек, имеющий совесть, разрешает конфликт между интересом коллектива и собственным эгоистическим интересом в пользу последнего, то, совесть судит человека. Говорят "совесть замучила". И совесть порой накладывает на человека наказание более тяжелое, чем общество.

Таким образом, моральное сознание является довольно сложным сознательным образованием. Как минимум, оно включает в свою структуру:

• простые нормы морали;

• понятие о добре и зле;

• моральный долг;

• совесть.

Конечная предназначенность морали, как мы уже указывали, согласование различных интересов в пользу общих требований коллектива, в пользу его сохранения и развития.

По своей структуре, но, прежде всего по своему содержанию, мораль является конкретно-историческим образованием, поскольку она изменяется в той мере, в какой изменяется общественное бытие людей. И это изменение может быть весьма существенным, вплоть до превращения того, что ранее было добром и зло и наоборот.

Мораль, искусство и религия как формы культуротворчества.

Среди прочих нововведённых терминов Аристотеля было понятие энтелехии. Аристотель считал, что любые свойства и процессы стремятся к воплощению, т.е. стать чем-то непосредственно данным, обретя конкретную форму. Весь мир, окружающий человека находиться в состоянии хаоса, но человек, воспринимая мир способен именно благодаря механизмам энтелехии трансформировать неупорядоченное и бесформенное "вещество жизни" в упорядоченное "вещество формы". Всё существование человека нацелено на осуществление формообразования в акте восприятия мира посредствам энтелехии.

Энтелехия (греч. entelecheia) - целеустремлённость, целенаправленность как движущая сила, активное начало, превращающее возможность в действительность.

Процесс энтелехии происходит везде, где материя приобретает облик или форму. Всё окружающее человека уже наполнено, согласно Аристотелю, энергией, которая побуждает его приобрести конкретную форму. Таким образом, когда человек размышляет над какой-либо проблемой, он вынужден параллельно искать форму, наиболее соответствующую выражению решения данной проблемы. Согласно этой теории возможны различные пути выражения понимания и решения тех или иных проблем человеческого бытия. Одни из них наиболее совершенны в форме религиозных учений, другие -- в научной форме, а третьи обладают совершенством только в виде художественных форм воплощения. Если культура направлена на установление гармонии человека с миром, обществом и самим собой, то религия, наука и искусство выступают разнообразными формами проявления соответствия понимания человеком возникающих передним проблем способам их решения.

Религия - такая форма построения модели мира, при которой основой выступает создание системы определённых правил и догм, соблюдение которых гарантирует человеку гармонию существования. Главным условием такой гармонии является вера. Контакт человека с окружением является пассивным.

Искусство - форма построения мироздания, при котором человек стремиться не только понять, познать и преобразовать мир, но и насладиться при этом его красотой и совершенством. В данном случае мы наблюдаем столкновение мира внешнего и мира внутреннего, в результате которого рождается произведение искусства. Человек в данном случае рассматривает себя как неотъемлемую часть мира, но обладающую бесспорным превосходством и имеющую дополнительные права. Эти права заключаются в возможности человеком создавать свой собственный окружающий мир по эстетическим законам. В основе искусства лежит эстетическое отношение к миру.

Мораль - такая форма построения отношений человека с миром, в основе которой лежит комплекс нравственно регулируемых норм поведения в обществе по отношению к себе и к другим людям. В основе морали лежит нравственный закон.

Таким образом, особенность рассмотрения религии, морали и искусства в философии культуры заключается в признании их культурными феноменами, возникающими в культуре как ответ на необходимость решения проблем сосуществования человека с миром, обществом и самим собой посредствам построения разных моделей мира самим человеком.

Существует несколько подходов к определению искусства. Назовём наиболее известные:

  •  искусство - специфический вид духовного отражения и освоения действительности;
  •  искусство - один из элементов культуры, в котором осуществляются наиболее существенные художественно-эстетические ценности человечества;
  •  искусство - форма познания мира, имеющая преобладание чувственного компонента и отображения его в художественных образах;
  •  искусство - вид реализации творческой потенции человека;
  •  искусство - возможность освоения духовного наследия, доставляющего при этом удовольствие и наслаждение;
  •  искусство - особый язык, построенный на символических и знаковых формах передачи эстетической информации;
  •  искусство как носитель и собиратель художественно-эстетических ценностей, такая позиция определяет место и значение искусства в системе культуры;
  •  искусство как проявление чувственной реакции человека на воздействие окружающей реальности.

Однако почти все точки зрения сходятся в одном: искусство специфично в силу чувственности человека и наличия особенной способности человека к созданию художественного образа и творческому выражению его через различные средства и формы. Вопрос о наличии цели у существования и возникновения искусства является спорным, а красота, как выражение его сущности, понятием относительным и трудно определяемым.

Искусство возникло в процессе культурного развития и сразу стало активным воздействующим фактором культурного развития. С другой стороны, динамические изменения культуры проявляются в искусстве. Отношения искусства и культуры можно представить следующими направлениями:

  1.  Проблема возникновения, которая подразделяется на вопрос о том, что первично: культура или искусство; что является первоосновой, первопричиной возникновения искусства и культуры; различие и общность характера генетического формирования и развития двух явлений. Среди концепций, связанных с генезисом искусства в культуре наиболее существенными являются:
    •  "игровая", утверждающая, что искусство возникло из игры;
    •  "имитативная теория", подводящая под генезис искусства инстинкт подражания и желания человека познать мир, приблизив его к себе до уровня понимания;
    •  теория "инстинкта украшения" и полового влечения, утверждающая, что искусство возникло как результат стремления человека к красоте и удовольствию и др.
  2.  Вопрос о социокультурных смыслах и функциях. Социокультурные смыслы существования и развития искусства как культурного явления в человеческом бытии можно классифицировать следующим образом:
    •  искусство как орудие в борьбе за существование;
    •  искусство как способ коммуникации;
    •  искусство как компенсация недостаточности человека;
    •  искусство как духовное очищение и облегчение;
    •  искусство как удовольствие и наслаждение;
    •  искусство как накопитель эстетических ценностей;
    •  "искусство для искусства", как самоценность;
    •  искусство как средство передачи опыта подрастающим поколениям;
    •  искусство как средство управления амбивалентностью мгновения, позволяющее сохранить трепетность красоты от разрушающего воздействия времени,
    •  искусство как реализация антропокосмического проявления ноосферы.
  3.  Проблема соотношения понятий "эстетическая культура" и "художественная культура", заключающаяся в том, что граница, разделяющая их, специфична и трудно определяема. Человек способен воспринимать красоту, наслаждаться ею, и параллельно создавать свою красоту, не просто отображая то, что вдохновляет его на творчество, но и, передавая свои эмоции и понимание того, что его привлекает. Более того, человек стремиться создать идеал своих предпочтений, не существующий в действительности, но существующий в мечтах и желаниях человека. "Живопись есть грохочущее столкновение различных миров, призванных путём борьбы и среди этой борьбы миров между собой создать новый мир, который зовётся произведением. Каждое произведение возникает и технически так, как возник космос -- оно проходит путём катастроф, подобных хаотическому рёву оркестра, выливающемуся в конце концов в симфонию, имя которой -- музыка сфер. Создание произведения есть мироздание" (В.Кандинский.). Таким образом, эстетическое, принадлежа реальности и человеку в равной степени, может рассматриваться как первичное явление взаимоконтакта человека с миром. "Художественное" возникает как реакция на "эстетическое" и, одновременно, служит механизмом приведения в действие новых процессов "эстетического". Искусство является не реализацией формы, а пониманием и отражением того, что с её помощью открывается, выражается для человека в мире.
  4.  Следующее направление раскрывает историческую динамику изменения соотношения в развитии искусства и культуры. В. Кандинский историю развития искусства называл путём от шума к тишине, от исторической картины к натюрморту. Задача художника заключается в достижении не только видения, но видения-понимания мира человеком. Общим в динамике развития, как искусства, так и культуры являются процессы взаимодействия лежащие как в плоскости самой системы (внутри), так и вне её (внешние).

Художественная культура, характеризующая состояние общества с точки зрения его способности обеспечивать развитие искусства и эстетических отношений в обществе, входит в общую систему культуры.

Сфера искусства пронизывает собой все и в природе и в жизни, что интересно для человека и требует преломления человеческой сущности, а значит, обладает культуроформирующей значимостью.

Ю.Лотман утверждает, что "искусство является великолепно организованным генератором языков особого типа, который оказывает человечеству незаменимую услугу, обслуживая одну из самых сложных и не до конца еще ясных по своему механизму сторон человеческого бытия" и "...раскрытие природы искусства как коммуникационной системы может произвести переворот в методах хранения и передачи информации". Искусство обладает способностью противостоять энтропии, процессу дезорганизации в сфере структуры и информации в культуре. Синтезирующая функция искусства в культуре, способность этого явления представлять мир в целостности для человека, укреплять смысловую значимость человеческой жизни, давая ему возможность управления амбивалентностью событий и есть то главное, что составляет его культуроформирующую значимость для человека.

Эстетическую культуру и искусство, в связи с этим, необходимо рассматривать не только как составную часть культуры, а как понятие, характеризующее первичное следствие и результат всех взаимодействий человека с окружающим миром, направленных на установление гармонии в этих отношениях.

Проблемы взаимодействия искусства и религии занимали человеческие умы со времен средневековья. В основном это было изучение преобладающего положения религии или искусства в ту или иную эпоху. В дальнейшем - это проблемы взаимодействия и взаимовлияния искусства и религии, рождение понятий "религиозное искусство", "сакральность символизма в искусстве". Cакральное искусство основано на науке форм и на присущей формам символике. Если учесть, что символ не является только условным знаком, а благодаря определённому онтологическому закону обнаруживает свой архетип, то можно увидеть, сто символ в некотором смысле является тем, что он выражает. Именно поэтому традиционная символика не существует вне красоты: согласно духовному взгляду на мир, красота предмета -- это не что иное, как прозрачность его экзистенциальных оболочек. Во многих религиозных учениях божественное начало тождественно творческому.

Религия, мораль и искусство выступают разнообразными формами проявления соответствия понимания человеком возникающих передним проблем способам их решения, возникающими в культуре как ответ на необходимость решения проблем сосуществования человека с миром, обществом и самим собой посредствам построения разных моделей мира самим человеком.

Литература

  1.  Гадамер Г. Актуальность прекрасного. М.,1991.
  2.  Зись А. В поисках художественного смысла. М.,1991.
  3.  Искусство в системе культуры. Л., 1987.
  4.  Вебер М. Социология религии// Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994.
  5.  История ментальностей//Историческая антропология. М., 1996.
  6.  Малиновский Б. Магия, наука и религия. М., 1998.
  7.  Флиер А. Культурогенез. М., 1994

К.Ф.Завершинский

Мораль и право в ценностном пространстве “настоящих русских вопросов”

Cultural pre-requisites of value inversion in contemporary Russia are analysed. Especial attention is paid to specificity of legalizing and evolution of moral and legal paradigm.

...Настоящие русские вопросы о том: есть ли Бог и есть ли бессмертие...

Ф.М. Достоевский.

Во всем мире нет ничего более святого, чем право других людей.

И. Кант.


История русской культуры в XX веке может служить живым свидетельством истинности провидения Ф.М.Достоевского о том, что с утратой веры в нравственные абсолюты злодейство не только будет дозволено, но “даже признано необходимым”. К концу столетия Россия, кажется, бесповоротно и однозначно ответила на “настоящие русские вопросы”. Сказав в очередной раз “Бог существует”, — она Его потеряла, судя по всему, навсегда. Потребовалось почти столетие для того, чтобы убедиться в печальной истине: “Бога доказывать, искать Его в “истории” нельзя. Бог — воплощенный “каприз”, отвергающий все гарантии” [1].
Духовная атмосфера современного российского общества пронизана апокалипсическими настроениями. Констатация кризиса русской культуры стала тривиальностью для подавляющей части пишущих и вещающих на широкую аудиторию. Осознанный культурный нигилизм стал атрибутом также и обыденного сознания, что может служить характерной чертой нынешней духовной инверсии в отличие от ее исторических аналогов начала века, хотя по сути это явление того же исторического ряда. Ситуация культурного нигилизма и атмосфера апокалипсиса являются естественной реакцией на неудачи социального реформаторства.
Попытки “обустроить” общество в соответствии с высокими нравственными принципами, утвердить идеальный порядок неизбежно ввергали Россию в социальные потрясения, которые, по мере расширения круга обращенных в новую веру, приобретали все более катастрофический характер. Так было с народническим и социалистическим движениями во всех их ипостасях. Так и сегодня неуемное стремление к “цивилизованному состоянию” оборачивается произволом и насилием. Традиционная для российской интеллигенции приверженность безудержному духовному обновлению порождает стандартные для русской культуры рецепты преодоления социального несовершенства: в начале — поиски идеала, а по мере его крушения — поиски “виноватого”. В конце концов, все сводится к апологетике прошлого.
В чем тайна устойчивой приверженности русских к классическим вопросам? Может быть, в устойчивости стереотипа восприятия культурного процесса сквозь призму “абсолютных величин”? Ежедневно духовные прорицатели, каждый на свой лад, провозглашают, что мы достигли “дна” в своем грехопадении и после небольшого покаяния начнем победоносное восхождение к лучезарному будущему. Несомненно, политическая идеология, нередко перерастающая в политическую мифологию, может служить некоторым индикатором вектора культурного развития. Но было бы непростительным упрощением сводить анализ культурной динамики к поиску неких “дна” и “вершины” на манер политических мифотворцев.
Следуя логике абсолютных величин, мы неизбежно будем попадать в плен теоретических концептов, для которых характер развития русской культуры изначально эсхатологичен. Более чем вековая традиция поиска запредельных истин сужает культурный горизонт до пространства “настоящих русских вопросов”, отсекая возможные ценностные альтернативы и тем самым углубляя каждый раз ситуацию культурного нигилизма. Может быть, пришла пора взглянуть иначе на характер ценностной инверсии? Ведь она открывает не только ракурсы очередной исторической драмы, но и делает возможным “хождение” за горизонты русской культурной традиции, закладывает предпосылки для обретения новых жизненных перспектив. Трудно сказать, сколь долго будет продолжаться национальная трагедия, какова ее цена и оправдаются ли надежды... Западная культура дорого заплатила за “смерть богов”, но ее мужество в попытке раздвинуть культурный горизонт вселяет некоторую надежду и в нас. Очевидно одно: опасен безоглядный пересмотр ценностей, но не менее опасно выверять параметры движения в новое “традиционным аршином”.
Поскольку способы решения теоретических и практических коллизий морали и права наиболее ярко обнажают специфику русской культурной традиции в сравнении с западноевропейской, постольку и перспективы ее “снятия” наиболее рельефно просматриваются в морально-правовой составляющей “настоящих русских вопросов”. Трагедия русской культуры в XX веке коренится в ее неспособности обеспечить перевод моральных императивов в правовую плоскость. Это существенно затрудняет культурный диалог как внутри нее самой, так и с ее западноевропейскими партнерами.
Оформление специфической морально-правовой парадигмы в России происходит на рубеже XIX-ХХ веков, когда складывается русская философия права. Отличительной ее особенностью принято считать нацеленность на достижение высокого социального идеала. Нравственная составляющая в структуре такого идеала является, как правило, доминантной по отношению к политико-правовой. В интерпретации природы политико-правовых императивов и их роли в обществе русские мыслители существенно расходятся, но они достаточно единодушны в признании ограниченности правового требования и его соподчиненности нравственному.
Право в русской социальной философии выступает как “определенный минимум нравственности” (В.Соловьев), “этика социальной обыденности” (Н.Бердяев), “абсолютная правда в эмпирии общественной жизни” (С.Франк). Достаточно репрезентативны для русских философов идеи об “относительной ценности земного общественного строя” и самоценности религиозного нравственного абсолюта (Н.Лосский), о вырождении правосознания в “беспочвенную видимость” при утрате им христианских нравственных основ (И.Ильин).
Если для В.Соловьева, Н.Бердяева, С.Франка, Н.Лосского, И.Ильина характерен скептицизм во взглядах на самоценность права, то у славянофилов, народников, анархистов, представителей русского марксизма предубежденное отношение к праву нередко перерастает в правовой нигилизм. Но и тех, и других объединяет критическое отношение к классическим для Западной Европы политико-правовым ценностям, которое часто обосновывается этическими аргументами: пагубностью рационализации общественной жизни, инструментально-насильственным характером права, полной несовместимостью морали и права и пр. Исключением на этом фоне выглядит либерально ориентированная философская мысль.
Отстаивая ценности правового государства и разумного законодательства, русский либерализм проводит идею о самоценности правовой сферы, взаимодополнительности права и морали. Принципиальные установки философии права русского либерализма гласят: духовная свобода возможна только при существовании свободы правовой (Б.Кистяковский), правовые учреждения являются необходимым средством движения вперед по пути нравственного прогресса (П.Новгородцев), для приобретения нравственного авторитета правительству надо располагать крепкой правовой основой (Б.Чичерин). Русские либералы противопоставляют нравственному романтизму трезвый расчет, видят в праве посредника между нравственностью и политикой, личностью и властью. Однако проводят эту линию недостаточно последовательно. При оценке наличной реальности политико-правовые критерии являются доминантными, в построении же идеала правового общества либерализм, как правило, тяготеет к этическому подходу. Правовое государство интерпретируется как воплощение справедливости, правды, солидарности.
Таким образом, при всей вариативности подходов в трактовке политико-правовой проблематики в русской философии права четко прослеживается некая единая составляющая — устремленность к нравственному абсолюту. Исключения не составляет и русский марксизм. Он также претендует на утверждение высокого морального идеала, преодолевающего “узкий горизонт буржуазного права”.
Сама по себе нравственная ориентация русской философии права не может служить признаком ее исключительности. Подобная устремленность характерна и для европейской классической философии права, где учение о праве практически всегда выступает частью моральной философии. И вместе с тем этизация философии права в России осуществляется совсем иначе, нежели в Европе. Если в Новое время в европейской философии права, начиная с И.Канта, всеобщность, универсальность нравственности рассматривается как условие моральной автономии личности, то в российской традиции нравственный абсолют преимущественно обеспечивает органическую целостность общества, без чего не мыслится свобода индивида.
Следствием первого подхода является концепция взаимодополнительности морали и права: моральная автономия личности предполагает гарантии прав личности со стороны публичной власти, в свою очередь моральный индивид располагает потенциальной правоспособностью. Нравственный императив, гарантируя равные возможности для всех в следовании моральному долгу, одновременно является гарантом равенства всех перед законом. “Все действия, продиктованные добротой, разрешены лишь постольку, поскольку они не противоречат правам других; если же противоречат, то такое действие морально запрещено”, — отмечает И.Кант [2]. Вера в Бога и уверенность в бессмертии достигается человеком посредством своей свободы. Ведь Бог, по Канту, желает, чтобы мы сами сделали себя счастливыми, так как “имманентный принцип мира — свобода. Назначение человека состоит, следовательно, в том, чтобы добиться высшего совершенства посредством своей свободы” [3]. И хотя право распространяется на внешние отношения лиц, легальное поведение человека не теряет при этом своей самоценности. Ведь существование частного и публичного права — очевидное свидетельство свободной активности.
Второй подход, растворяя право в абсолютистски понимаемой нравственности, неизбежно ведет к признанию государственного патернализма. Право, превращаясь в инструмент воплощения нравственного идеала, находящегося в оппозиции к идее моральной автономии личности, вынуждено искать союза с государством, а не с гражданским обществом. Даже в российской либеральной философии права это находит свое отражение в концепциях “охранительного либерализма” (Б.Чичерин) или “Великой России” (П.Струве). Нравственное поле русской философии как бы таит в себе предпосылки инверсии изначально заданных ценностей. Философы искренне стремятся к обоснованию идеи свободы человека, пытаются преодолеть ограниченность формально-юридической концепции прав человека, однако в конечном итоге реконструируют патриархальную модель отношений между государством и личностью.
Критикуя западную социально-философскую мысль за натуралистический редукционизм, русские теоретики сами попадают в капкан редукционизма. Если европейская философия, особенно либерально ориентированная, склонна представлять процесс оформления коллективной воли “в качестве укрупненного варианта индивидуального образования воли” [4], то русские мыcлители индивидуальное волеизъявление рассматривают в качестве уменьшенного варианта коллективного, даже персоналистические ориентации подчас не снижают критического пафоса русских философов по отношению к “греховной этике закона” (Н.Бердяев). Ценностное пространство, враждебное формальным критериям моральности и права, растворяющее личное в коллективном, неизбежно порождает “загадочность русской души”. Ее разгадка — постоянная ценностная инверсионность: беспредельность в добре и зле, неуверенность, переходящая в авторитарную самонадеянность...
Игнорирование интерсубъективной природы общества и человека в западной традиции также ведет к ценностной инверсии. За абсолютным индивидуалистом нередко можно рассмотреть универсального конформиста. Однако установка на личностную автономию обеспечивает все-таки более оптимальный баланс морали и права. Поэтому вполне правомерен вопрос: возможна ли конструктивная “либерализация” русских культурных традиций? Некоторые надежды на это имеют основания.
Новая ценностная парадигма, под лозунгами которой выступает часть современной политической элиты, — это парадигма либерально-демократическая. Не только на уровне властных структур, но и в массовом общественном сознании прослеживается рост значимости ценностей личной свободы, равенства перед законом. Сегодня либеральные ценности, ориентирующие на тесную корреляцию морального и правового поля, бесспорно, стали достоянием широких социальных групп, а не только части интеллигенции, как в начале века. Однако, обретя небывалую для России культурную перспективу, либеральное движение столкнулось со специфическим явлением — массовым распространением “идеологических мутантов”.
Российское социокультурное поле, подвергнувшееся после падения железного занавеса стремительной интервенции либеральных ценностей, стало полигоном для симбиоза разнородных социальных ценностей. Произошло скрещивание патриархально-тоталитарных ценностных установок с либеральными и националистическими. Смена ценностных полюсов происходит в нашем обществе слишком резко. Поэтому для преобладающей части россиян характерно весьма своеобразное приятие официально провозглашенных либеральных ценностей. Они оказываются отягощенными рецидивами прежних смысловых оценок, приобретают превращенные формы.
Как показывают последние социологические исследования, неодобрение благополучия, обретенного в процессе умножения частной собственности, например, вполне мирно уживается с устойчивой ориентацией на независимость и инициативность. Спрос на законность, равенство перед законом свидетельствует об интересе к демократии, гарантиям прав человека. Вместе с тем у многих представление о законности ассоциируется с привычными функциями прежнего государства как основного гаранта общественного порядка. Ценность законности, как правило, слабо коррелируется со свободой и собственностью. И ряд подобных ценностных инверсий можно было бы продолжить. Некоторые из них оказываются отнюдь не безобидными по своему социальному потенциалу. Так, синтез индивидуализма с тоталитарной корпоративностью является одной из весомых предпосылок стремительной криминализации нашего общества, включая и прежде законопослушные слои. Та же ориентация на законность, сомкнувшаяся с идеей “державности” и безопасности, вполне может обрести форму национал-социализма. Неадекватно усвоенные либерально-демократические ценности порождают ценностные гибриды, которые несут в себе опасный для общества разрушительный потенциал.
Когда один общественный порядок распадается, а другой еще только складывается, социальная дезорганизация, размывание системы культурных координат, смешение ценностных ориентиров всегда выступают как неизбежная плата за реформирование общества. Старые представления, которые раньше воспринимались в качестве суммы непреложных истин, оказались отвергнутыми либо частично, либо целиком, а новые еще не сложились и не утвердились. Образуется ценностный вакуум, не заполненный сколько-нибудь последовательной системой идей и ценностей, понятой и принятой народом, способной его увлечь и обнадежить. Общественное сознание, лишенное внутренней структурированности, приобретает размытый характер. На личностном уровне это проявляется в предрасположенности к приятию самого невероятного иллюзорного мира. “Аномия вредна для свободы, — отмечает Р.Дарендорф, — ... мы получаем мир, в котором свобода превращается в экзистенциалистский кошмар, где все дозволено и ничто не имеет значения. Рушатся координаты смысла и ценностей” [5].
Утрата смыслов, потеря ценностных ориентиров опасна возрастающей возможностью манипулирования сознанием. Чем абсурднее предлагаемые политические решения острых социальных проблем, тем легче они могут быть усвоены массой, порождая у нее иллюзии обретения твердой почвы под ногами. В размытом, утратившем свою определенность мире сильными мотиваторами поведения людей становятся различные идеологемы, выполняющие роль социокультурных ориентиров личности. Их сила в условиях коллапса общественной системы настолько велика, что они могут втянуть Россию в такой вариант развития, который вновь приведет ее в мир антиутопии оруэлловского типа.
Странна и трагична жизнь современной России, вышедшей за горизонт “настоящих русских вопросов”. В политике элементы федерализма и парламентаризма либерально-демократического толка сосуществуют с идеями земства и губернаторства на российский манер. В экономике “дух капитализма” соседствует с патриархальным осуждением стяжательства, а идеалы “растратной” хозяйственной деятельности — с жесткими нормативами технократической организации труда. Мораль утилитаризма пытается ужиться с традиционным моральным абсолютизмом. Так наряду с иллюзорным синтезом несовместимых ценностных установок прослеживаются тенденции становления какой-то иной структурной целостности.
Подобная Россия не вписывается ни в модернизационные, рационалистические модели, ни в эсхатологические, мистические пророчества. Она будто остановила свой неумолимый маятник “будущего-прошлого”, все глубже укореняясь в настоящем. Вероятно, в этом таятся истоки феномена одновременного существования совершенно несовместимого в социальной практике. Такое состояние культуры можно назвать постмодерном, но правы будут и те, кто назовет это возвращением к традиции, памятуя о высказанной В.Розановым мудрости: “Перестав вечно обращаться с мыслью и желанием к чему-то далекому, мы снова почувствуем полноту сил, возвратившихся к нам из бесплодного скитания. И мы поймем, как только это произойдет, высоту тех задач, которые ранее казались нам так незначительными и неинтересными” [6]. Цивилизованное, правовое разрешение социальных конфликтов немыслимо без укорененности институтов общества в ценностном строе повседневности. Подпитывая себя иллюзиями о моральном единстве, которое мы потеряли или еще обретем, мы рискуем в очередной раз “не заметить” Россию, живущую настоящим. Подобная слепота, как известно, всегда оборачивалась беспощадным бунтом.
За призывами к идеологическому единству нации “мы слышим хриплый голос желания снова начать террор, довершить фантазм, мечту о том, чтобы охватить и стиснуть в своих объятиях реальность” [7]. Диктатура утопического сознания несовместима с культурным многообразием России, как, впрочем, и с ценностной гетерогенностью современного мира. Обретение Россией культурной идентичности, по-видимому, находится в прямой зависимости от готовности сменить “настоящие русские вопросы” на “нынешние”. Бог в России умер, но хватит ли у нас мужества отказаться от его поисков...

1. Шестов Л. На весах Иова // Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. С. 97.
2. Кант И. Из “лекций по этике” 1780-1782 гг. // Этическая мысль. М.,1988. С. 322.
3. Там же. С. 321.
4. Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. М.,1992. С. 27.
5. Дарендорф Р. Мораль, институты и гражданское общество // Путь. Межд. философ. журнал. 1993. № 3. С. 185.
6. Розанов В. В. Несовместимые контрасты жития. М.,1990. С. 179-180.
7. Лиотар Ж.-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? // Ежегодник Лаборатории постклассических исследований ИФ РАН. М.,1994. С. 323.

Религия и мораль

 Религия  всегда  была  символом  духовного  поиска,  служения   добру   и

утверждения христианской морали. В то же время религия утешает,  успокаивает

тех, кому одиноко и плохо  в  этом  мире,  дает  примеры  жизни  подвижников

церкви  (Сергей  Радонежский,  Серафим  Саровский,  Ксения   Петербургская),

поднявшихся  над  житейской  суетой  и  посвятивших  себя  служению  высшему

идеалу, Богу, бескорыстной помощи людям. Таким образом,  религия  неразрывно

связана с моралью. Однако при этом совершенно не следует делать  вывод,  что

верующие всегда были нравственными людьми, а атеисты — наоборот.  Среди  тех

и других были и есть и безнравственные, и высоконравственные  люди.  Дело  в

том, что человек по своей природе и добр, и зол, и прекрасен, и ужасен.  Все

зависит от того, каким путем в жизни он пойдет, ему  предоставлен  свободный

выбор.

 В Библии говорится, что для каждого человека  всегда  открыты  два  пути:

«путь вечной жизни» — узкий путь и «путь  гибели»  —  широкий.  Многие  идут

последним путем — путем соблазнов и удовлетворения плоти, потребительства  и

мирской суеты. Это убивает суть человека,  его  душу,  поскольку  на  первый

план ставятся материальные потребности, любовь  обращена  только  на  самого

себя.  Человек  становится  эгоцентристом,  руководствуясь   только   своими

прихотями и желаниями, он делает зло не только окружающим, но  прежде  всего

самому себе. В результате  разрушается  личность.  Желание  утвердить  себя,

самомнение  и  гордыня  могут  привести  к   преступлениям,   что   блестяще

проанализировал Ф. М. Достоевский в романе  «Преступление  и  наказание»  на

примере судьбы Родиона Раскольникова. Если же смысл жизни  человек  видит  в

служении людям, в любви к ним и ко всему окружающему живому и  неживому,  то

обретает  истинный  смысл  жизни.  Узкий  путь,  «путь  жизни»  —  это  путь

духовного совершенствования, путь духовной чистоты, внутреннего покоя,  путь

мира, праведности и покаяния. Это — сложный путь, и немногие его находят.

 Нравственные идеалы, достойные человека, были подробно изложены Христом в

Нагорной проповеди. То, что он сказал, было неожиданным и  удивительным  для

слушателей.  Если  раньше  считалось  вполне  справедливым  действовать   по

принципу «око за око, зуб за зуб»  или  «люби  ближнего  твоего  и  ненавидь

врага твоего», то Христос апеллировал к высшим мотивам  поведения  человека,

к более высокой степени духовности.  В  Нагорной  проповеди  он  говорит  не

столько о справедливости, сколько любви.

 Первая и главная заповедь — о любви к Богу,  который  своей  мученической

смертью искупил грехи людей,  победил  все  низкое  и  злое  в  них.  Вторая

заповедь — о любви к человеку. Эти две заповеди связаны между собой,  потому

что Бог создал человека по образу и подобию  своему.  Значит,  вера  в  Бога

невозможна без веры в человека,  без  высоких  требований  к  нему:  «Будьте

совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный».

 Нравственное совершенство требует решения  еще  более  сложной  моральной

задачи: любить не только ближних, но и врагов своих. Любить  любящих  вас  и

приветствовать братьев  ваших  —  что  тут  особенного?  Но  любить  врагов,

молиться за обижающих и гонящих вас, прощать ненавидящих  вас  —  выполнение

этой заповеди предусматривает большую работу над собой  на  пути  морального

совершенствования. Это очень сложно, но стремиться к  этому  как  к  высшему

идеалу необходимо. В любви к другому человек становится нравственнее,  чище.

Либо на земле установится царство любви, душевная красота  и  любовь  спасут

мир, либо человечество погибнет. Третьего пути нет.

 Весьма удивительным для слушателей  Нагорной  проповеди  было  следующее.

Раньше  считалось,  что  праведность   вознаградится   земными   благами   —

здоровьем, долголетием, богатством, но  Христос  ничего  такого  не  обещал.

Наоборот, он говорил, что праведные в земной  жизни  будут  гонимы  и  нищи,

потому что их богатство — не в  материальных  вещах,  а  в  духовности.  «Не

собирайте себе сокровищ на земле, где моль  и  ржа  истребляют  и  где  воры

подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе».

 Для чего нужны нравственное совершенствование, высокая  духовность?  Ведь

жизнь конечна, все тленно, все сотрет смерть. Может  быть,  в  таком  случае

надо спешить и брать от жизни  все,  что  можно?  Однако  богатство,  слава,

власть — все это относительно в жизни: сегодня —  нищий,  завтра  —  король,

сегодня —  враг,  завтра  —  герой.  К  тому  же  потребительство  неизбежно

приводит личность  к  деградации,  наступают  разочарование  в  поставленных

целях и душевная пустота. Человек всегда ищет высший смысл жизни,  стремится

к чему-то вечному, гармоничному, прекрасному. Поэтому  главное  в  проповеди

Христа  то,  что  он  пришел,  чтобы  в  корне  изменить  природный  порядок

существования, возвестил Царствие Небесное, новый  тип  бессмертного  бытия.

Его необходимо активно приближать. Таким образом, читая  Нагорную  проповедь

Христа, можно прийти к следующим выводам.

 Во-первых,  необходимо  постоянное  нравственное   самосовершенствование,

отказ  от  соблазнов  и  мелочей  земной  жизни.  Это  —   сверхчеловеческие

требования, они противоречат природе человека и в то же время призывают  его

стремиться к идеалу.

 Во-вторых,  нравственного  самосовершенствования  самого  по  себе,   без

активного  преобразования  материального   мира   недостаточно.   Необходимы

активные  поиски  новой  духовной  природы.  Это  направление  человеческой,

деятельности было глубоко осознано и развито русским религиозным мыслителем-

утопистом Н. Ф.  Федоровым  (1828--1903)  в  его  «Философии  общего  дела».

Разработанный  им  проект  «регуляции  природы»,  сознательного   управления

эволюцией   предусматривал   овладение   силами   природы,    переустройство

человеческого организма, а в итоге —  достижение  бессмертия  и  воскрешения

предков. Свое учение Федоров  назвал  активным  христианством,  обнаружив  в

учении Христа  «космический  смысл»  —  призыв  к  активному  преобразованию

природного смертного мира в бессмертный, божественный тип бытия. Он  пытался

спроектировать  реальный  мост  от  земли  к  небу,  от   естественного,   к

сверхъестественному, т.е. восхождение к высшей природе. А  пока  нам,  людям

XX в., принявшим за Абсолют самого  человека  и  пришедшим  к  нравственной,

деградации,  стоило  бы  подумать  о  необходимости  стремления  человека  к

высшему  идеалу.  Этому  учит  Нагорная  проповедь  —  важный  свод  законов

духовной жизни  общества.  Заповеди,  изложенные  в  ней,  оказали  огромное

влияние на всю последующую историю человечества, без них невозможна  и  наша

цивилизация.

 В IV в. христианство становится  государственной  религией  и  тем  самым

приобретает  статус  «охранительной»  идеологии  Римской  империи.  В   этом

качестве религия подчиняла себе  и  философию,  и  искусство,  и  мораль,  и

науку. Религиозная вера, обеспечившая определенную, цельность  средневековой

культуры,  представляла  собой  высшую  истину,   с   которой   соотносились

культурные, ценности. По мере развития культуры мораль  постепенно  начинала

оспаривать монополию  религии  на  решение  «вечных»  проблем  человеческого

бытия.  Ведь  Бог  мыслился  одновременно  не  только  как  создатель  всего

«сущего», наличного мира, но и как  творец  «должного»,  источник  моральных

ценностей и  норм.  А  это  поставило  перед  теологами  проблему  теодицеи,

«оправдания Бога». Иначе как было объяснить  наличие  зла,  раз  Бог  вершит

только добро?

 Но если отношения религии и политики, морали, искусства были  обусловлены

решением задач идеологического регулятивного порядка, то  отношения  религии

и науки необходимо рассматривать в иной плоскости.

Философия искусства

Эстетическое отношение к действительности, содержащееся во всех видах человеческой деятельности, не могло не стать предметом специального воспроизводства. Таким особым видом человеческой деятельности, в котором эстетическое, воплотившись в художественное, есть и содержание, и способ, и цель, является искусство; оно «никогда не оставляло человека, всегда отвечало его потребностям и его идеалу, всегда помогало ему в отыскивании этого идеала — рождалось с человеком, развивалось рядом с его исторической жизнью»[10].

Искусство служит средством самовыражения человека, и, следовательно, предметом искусства являются как отношения человека и мира, так и сам человек во всех его измерениях — психологическом, социальном, нравственном и бытовом. Гуманитарные науки — и психология, и социология, и этика, и т.п. — также имеют своим предметом человека, но все они рассматривают его с какой-либо одной и притом сознательно ограниченной точки зрения. Искусство же не только берет человека в его цельности, но и затрагивает все самые глубокие и еще не изведанные наукой пласты того удивительнейшего феномена в мире, которым является человек — тайна тайн природы. Искусство говорит с нами на своем особом языке, которому надо научиться, чтобы он стал понятен. Искусство обеспечивает полноту создания и восприятия своего предмета в отличие от сознательной частичности подхода, присущей науке.

Искусство, зародившись еще в первобытном обществе, приобрело свои основные черты в античности, но и в то время оно не сразу начало мыслиться как особый вид деятельности. Вплоть до Платона (включая и его самого) искусством назывались и умение строить дома, и навыки кораблевождения, и врачевание, и управление государством, и поэзия, и философия, и риторика. Процесс обособления собственно эстетической деятельности, т.е. искусства в нашем понимании, начался в конкретных ремеслах (здесь он привел к созданию, например, орнаментов), а затем был перенесен в область духовной деятельности, где эстетическое также не было сначала обособлено от утилитарного, этического и познавательного.

Две черты составляют особенность искусства. Во-первых, мир этот не есть порождение чистого вымысла, не имеющего никакого отношения к действительному миру. У автора может быть исключительно могучая фантазия, но то, что изображено в художественном произведении, к какому бы направлению и жанру оно ни относилось, являет собой своеобразную реальность, созданную по аналогии с объективной реальностью.

Во-вторых, эта реальность, именуемая художественной картиной мира, есть лишь более или менее правдоподобное изображение жизни, но не сама жизнь. Художник интуитивно вкладывает в свое произведение помимо того, что входит в его замысел, и нечто, идущее из сферы бессознательного. В результате подлинное произведение искусства содержит неисчерпаемость истолкований, будто автору было присуще бесконечное количество замыслов[11]. Этому способствует и значительная субъективность восприятия искусства. Ведь его содержание не передается полностью в рациональных терминах языка, как в науке. Для эмоций же их терминологическое обозначение лишь знак — под одним знаком скрывается огромное количество индивидуальных чувств и соответственно восприятий.

Искусство в отличие от всех других видов деятельности есть выражение внутренней сущности человека в ее цельности, которая исчезает в частных науках и в любой другой конкретной деятельности, где человек реализует только какую-нибудь одну свою сторону, а не всего себя. Если и в своей практической деятельности, и в науке человек противопоставлен миру, как субъект объекту, и тем ограничен в своей свободе, то в искусстве человек превращает свое субъективное содержание в общезначимое и целостное объективное бытие.

Это внутреннее единство всех духовных сил человека при создании и восприятии произведений искусства обеспечивается синкретической силой эстетического сознания. Если, читая научные, публицистические, популярные издания, человек сразу же внутренне настраивается на как бы «фрагментарное» мышление о мире, «забывая все», что ему не пригодится для восприятия данного текста, то, настраиваясь на чтение художественного произведения, он активизирует в себе все свои духовные силы: и ум, и интуицию, и чувства, и этические понятия, и свое самое потаенное Я. Нет ни одного момента в нашей внутренней духовной жизни, который не мог бы быть вызван и активизирован восприятием искусства. Поэтому основной функцией искусства является его синтетическая миссия, обеспечивающая целостное, полнокровное и свободное восприятие и воссоздание мира, которое возможно только при условии совмещения познавательных, этических, эстетических и всех других моментов человеческого духа.

Синтетической силой искусства во многом объясняется тот удивлявший философов факт, что среди всего многообразия видов духовной деятельности нет ничего, что имело бы равное по своей силе социальное воздействие на человека. Это знали уже в античности. Искусство нередко даже пугало людей своей таинственной силой. Так, высказывалось мнение, что любое стремящееся к порядку государство должно запретить музыку (да и другие искусства), ибо она размягчает нравы и делает невозможной строгую субординацию. Ортодоксальное христианство в первые века своего восхождения запрещало театр и живопись как нечто, оспаривающее суровый аскетизм, которого требовали этические христианские догматы. Даже в Новое время, когда вследствие развития общественной жизни о запрещении искусства уже не могло быть и речи, государство продолжало накладывать жесткие цензурные запреты на литературу, требуя от нее послушного воспевания официального мировоззрения.

В XIX и XX вв. на первый план выдвинулась проблема соотношения искусства и идеологии. Будучи облечены властью, идеологические системы, вбирающие в себя политические, моральные и другие установки каждого данного общества, нередко стремятся к подавлению свободы искусства, к его политизации. Естественно, при этом смысловая сторона художественных произведений упрощенно отождествляется с некой логически упорядоченной системой политических идей, что приводит к забвению специфики собственно художественного мышления, к утилитаризации эстетического чувства. В результате идеологического диктата расцветает так называемая массовая культура, в которой эстетические показатели настолько снижены, что фактически исчезает всякое различие между таким усредненным искусством (т.е. уже псевдоискусством) и самой идеологией.

Вульгаризаторские подходы к идеологическому управлению искусством проявились и в нашем обществе, особенно в период культа личности Сталина и годы застоя, когда значительная часть художественных произведений была, по существу, лишь простой иллюстрацией к схематично и упрощенно толкуемым потребностям дня. Засилье в кино 1970-х гг., например, так называемой производственной темы, подаваемой и кочующей из одного фильма в другой банальной схемы борьбы, скажем, молодого новатора и сначала сопротивляющегося, но затем признающего свои ошибки руководителя, негативно сказалось на общем состоянии кино. Лучшие кинофильмы, в которых то же общественное содержание получало высокую художественную форму, «лежали на полках», не допускались до зрителя или же неузнаваемо изменялись в результате применения «монтажных ножниц». Идеологизация искусства сопровождалась его бюрократизацией, что открывало дорогу личным амбициям тех людей, которые занимали командные посты в индустрии кино. Пользуясь идеологическим лозунгом о якобы антиобщественном или антипатриотичном содержании тех или иных кинолент, об их «отходе» от социалистического реализма, эти люди, надевшие политико-идеологические шоры, на долгое время задержали появление на экранах фильмов ряда талантливых режиссеров, например А. Тарковского, С. Параджанова.

Требование свободы художественного творчества от бюрократического контроля и идеологического диктата не имеет ничего общего с ложным тезисом о «внеморальной природе искусства», который поддерживается некоторыми исследователями в западной эстетике: эстетика и этика не могут быть безнаказанно разделены. Искусство, как говорил Гегель, есть эстетически преобразованный «нравственный дух». Демократизация искусства означает не свободу от морали, но свободу от бюрократических препон. Только в условиях истинной либеральной демократии искусство может в действительности достичь не только эстетических, но и этических высот, как это случилось, например, в фильме Т. Абуладзе «Покаяние», в котором благодаря высокой эстетической форме трудные годы нашей истории были пережиты нами не только через эстетический, но и через нравственный катарсис.

Роль искусства в общественной жизни трудно переоценить. Любое глубокое переустройство общественных порядков всегда подготавливалось при активном участии искусства. Так было и в античности, и в эпоху Возрождения. Так было и в начале 1980-х гг., когда именно его творцы как бы исподволь подготовили мощный взрыв социальной активности в нашей стране. Не случайно именно искусство быстрее, чем, скажем, наука или право, отреагировало на изменение барометра общественной жизни в середине 1980-х гг., оказавшись на переднем крае главных событий времени.

Таким образом, художественное сознание и его высшая форма — искусство — являются необходимейшей частью общественного сознания, обеспечивающей его целостность и мобильность, его поисковую направленность в будущее, его нравственно-психологическую устойчивость в настоящем.

Искусство, создавая общезначимые идеи, образы, вырастающие до всечеловеческих символов, выражает смысл всего исторического развития. Эдип и Антигона, Гамлет и Дон Кихот, Дон Жуан и Кандид, Обломов и князь Мышкин, Мастер и Маргарита — это уже не просто художественные образы, это символы культурно-значимых общечеловеческих ценностей. Искусство вбирает в себя все достижения человечества, по-своему трансформируя и изменяя их.

Относясь к искусству, как к способу своего целостного самовыражения, человек всегда видел в нем средство для обеспечения бессмертия всех других своих достижений. Исторически значимые личности и их дела воспеваются в фольклоре, любое социально значимое событие находит свое отражение в живописи или архитектуре, музыке или поэзии. Так, «Слово о полку Игореве» неизвестного русского автора конца XII в., Ленинградская симфония Д.Д. Шостаковича, написанная в годы блокады, мемориальный комплекс в Волгограде — это выражения исторической памяти народа.

Итак, синтезирующая миссия искусства проявляется и на уровне отдельной личности, скрепляя воедино все ее духовные силы, и на уровне каждого данного этапа общественного развития, обеспечивая целостное самовыражение народа, и на уровне исторической связи поколений.

[1] Вавилов С.И. Собрание сочинений. М., 1956. Т. 3. С. 607.

[2] Разве может этика пройти мимо проблемы клонирования, особенно если эту идею пытаются реализовать на человеке? Это не просто умаляет, но грубо оскорбляет человеческое достоинство. Невольно вспоминаются слова Шекспира о человеке: «Краса вселенной! Венец всего живущего!» Бог создал человека не в качестве подопытной крысы, а как свое подобие, и все попытки его клонирования есть тяжкий грех перед священным даром, перед гордым светочем мироздания в нескончаемом множестве никогда не повторимых уникальностей. Было бы не только драматично — трагично, если бы люди и духовно, и физически оказались на одно лицо. Представим себе, что биохимики в союзе с медиками найдут способ самозванной регуляции рождения детей по желанию. Этот механизм дан природой, и нельзя заменить его своеволием: хочу только мальчиков, а теперь только девочек. Что может получиться при вмешательстве человека в этот процесс? Скорее всего, полный хаос: переизбыток то мальчиков, то девочек. Разум природы строго сохраняет баланс полов — и в мире животных, и в социальном мире. Видимо, тайны жизни должны храниться не только органами безопасности, но и всем благоразумно мыслящим человечеством от научно-технических фанатиков с дурно направленным интересом. Ведь есть же и нравственно оправданные, т.е. мудрые, пути использования достижений науки, в том числе и генной инженерии, для поддержания здоровья человека, продления, в рамках возможного, его жизни и многое другое, а не механическая штамповка однотипных «людей-кукол».

[3] Соловьев B.C. Сочинения: В 2 т. М., 1989. Т. 2. С. 290-291.

[4] Цит. по: Гулыга А.В. Кант. М., 1977. С. 162.

[5] Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 12 т. М., 1982. Т. 3. С. 53-54.

[6] Кант И. Сочинения: В 6 т. М., 1965. Т. 4. Ч. I. С. 499-500.

[7] Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет: В 2 т. М., 1970. Т. 1. С. 212.

[8] В античности были разработаны не только фундаментальные категории красоты и гармонии, но и более «технические» эстетические понятия, которые лежат в основе современных представлений. Это прежде всего понятия мимесиса (подражание) и катарсиса (очищение). В понятии мимесиса античность отразила проблему особой формы подражания миру, которая свойственна ремеслам и искусству, создающим вторую наряду с природным миром реальность, а в понятии катарсиса заложено учение об очищающей психологической силе искусства, которое путем потрясения добивается от слушателя эффекта сопереживания и эстетического удовлетворения.

[9] Выготский Л.С. Психология искусства. М., 1965. С. 275.

[10] Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. СПб., 1911-1918. Т. XIX. С. 77

[11] Это особенно выражается в игре талантливых и уж тем более гениальных актеров, для которых сцена — любимое поприще для самостоятельного творчества, не ограничивающегося умелым и достоверным изображением того, что задумано автором. Такой актер стремится в олицетворение созданного автором образа вложить свое личное понимание духовной сущности и бытовых условий этого образа. Становясь истолкователем автора публике, он нередко своим пониманием внутреннего мира изображаемого лица уясняет самому автору то, что им, быть может, бессознательно, было вложено в это лицо как возможность, и обращает эту возможность в действительность (см.: Кони Л.Ф. Воспоминания о писателях. М., 1989. С. 126).

37


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

4270. Электронные таблицы EXCEL. Электронный конвертер валют 77.45 KB
  Электронные таблицы EXCEL. Электронный конвертер валют. Содержание задания (постановка задачи) Разработать и реализовать в системе Excel электронный конвертер валют. Организовать удобный интерфейс с помощью встроенных форм. Пояснения к выполнению за...
4271. Программирование на языке Си. Методические указания и контрольные задания 257.07 KB
  Общая информация Язык Си – язык программирования общего назначения – отражает возможности современных компьютеров. Программы на Си отличаются компактностью, быстротой исполнения, высокой переносимостью на компьютеры с различной платфор...
4272. Создание объектов с помощью модуля классов 231.5 KB
  Создание объектов с помощью модуля классов. Создание объектов — один из самых эффективных способов программирования и управления приложениями. Перед рассмотрением преимуществ использования объектов необходимо разобраться с определениями. Объект...
4273. Отладка приложений Access 178 KB
  Отладка приложений Access. Использование средств отладки MicrosoftAccess и методик отладки, описанных в данной статье, позволяет сэкономить очень много времени, требующегося для разработки. Время, затраченное на изучение этих средств и методик...
4274. Access. Программирование на VBA. Профессиональная обработка ошибок 450 KB
  Access. Программирование на VBA. Профессиональная обработка ошибок. Признаком профессионального приложения является наличие возможности обработки ошибок. Если приложение не особенно элегантно обрабатывает ошибки, пользователи будут разочарованы вне ...
4275. Программирование на VBA. Оптимизация приложений 279 KB
  Программирование на VBA. Оптимизация приложений. Оптимизация приложения представляет собой тему для бесконечного обсуждения и споров между разработчиками. Всем нужны оптимальные решения, но что же точно означает термин оптимальный? Одни полагают, ...
4276. Знакомство со средой разработки Visual C# 209.5 KB
  Знакомство со средой разработки VisualC# Цели работы: Получение навыков работы со средой разработки Visual Studio 2008. Создание первой программы на языке C# в VisualStudio 2008. Указания к работе: Запустите Visual...
4277. Вычисление арифметических выражений 327 KB
  Цель работы Освоить ввод/вывод чисел в С# Освоить правила записи и вычисления сложных арифметических выражений с использованием стандартных математических функций научиться пользоваться встроенной справочной системой С# на примере математически...
4278. Обработка одномерных массивов на примере алгоритма сортировки и поиска 312.5 KB
  Работа с одномерными массивами. Указание к работе А) Разработать и отладить программу, в которой реализовать алгоритмы сортировки и поиска в соответствии с заданием. Определить время работы програ...