68545

ФЕНОМЕН ПОЛИТИЗИРОВАННОЙ ФОЛЬКХИСТОРИ В БАШКОРТОСТАНЕ: МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

Научная статья

Культурология и искусствоведение

Феномен фольксхистори ныне приобрел критическое значение на информационном пространстве России Башкортостана и Татарстана. Отказ от монизма как важная предпосылка расцвета фолькхистори определен в отечественной историографии. Вытеснение из информационной ниши брошюр жанра фолькхистори.

Русский

2014-09-23

94.5 KB

0 чел.

А.Т.Бердин,

канд.филос.наук, БашГУ, г.Уфа

ФЕНОМЕН ПОЛИТИЗИРОВАННОЙ ФОЛЬКХИСТОРИ В

БАШКОРТОСТАНЕ: МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

Феномен «фольксхистори» ныне приобрел критическое значение на информационном пространстве России, Башкортостана и Татарстана. Достаточно указать, что любая сколько-нибудь значимая в региональном (тем более – в общегосударственном) масштабе политическая акция обязательно сопровождается информационным обеспечением в жанре «фольксхистори», вне зависимости от политической направленности подобных акций. Критический для общественного сознания характер, приобретенный данным явлением, заключается в кумулятивном эффекте и культурно-цивилизационном характере его информационного воздействия в обстановке «битвы цивилизаций», объявленной влиятельными геополитическими школами (С.Хантингтон) парадигмой, определяющей современную геополитическую ситуацию. Т.е. данный феномен является формой цивилизационной агрессии и симптомом цивилизационного распада.

Негативное социокультурное значение «фольксхистори», определяющее отношение к данному феномену любого настоящего ученого, обладающего гражданской позицией, заключается в том, что это явление разрушает понимание обществом истории как единого процесса, фрагментируя его на «рассыпанную мозаику» новых мифов. И тем самым, разрушает общественное сознание, включая этническую и гражданскую идентичность, как таковые. Отказ от монизма как важная предпосылка расцвета «фолькхистори» определен в отечественной историографии [1, с.5].

Менее выявлена в немногочисленных теоретических работах более глобальная, на наш взгляд, причина экспансии «альтернативной истории», весьма значимая для выработки методик по ее культурной нейтрализации [2].

А именно — сциентизм и последовавший за ним «кризис безбожия», в который, по мнению И.А.Ильина, вступило человечество в течении XIX-XX вв. [3, с.285-289]. Т.е. наука получила в сознании общества XX века сакральные функции, принадлежавшие ранее исключительно религии. Наукообразие стало обязательным атрибутом восприятия любого текста на веру. Но поскольку тем самым наука приняла на себя функции, не свойственные ей по определению, то кризис научного восприятия мира наступил много быстрее, чем предшествовавший ему кризис религиозного сознания, в какой-то мере совпав во времени с последним.

Отсюда — поиски «альтернативной науки», той же «альтернативной истории», «истории, которой не было». Но поскольку недоверие к «официальной науке» еще не означает возможности предложения реальных альтернатив, общество удовольствовалось ее суррогатом, обогащенным принципиально новыми методиками манипуляции сознанием, возможностями масс-медиа, информационных, в особенности, постмодернистских технологий [4]. При этом инерция сакральности научной атрибутики в массовом сознании сохранилась, что и привело к экспансии жанра фольксхистори, симулирующего, по выражению Д.М.Володихина, научные разработки [2] и одновременно профанирующего их.

Информационный ареал Урало-Поволжской культурно-исторической общности (термин Р.Г.Кузеева) оказался, по существу, беззащитен перед кумулятивным воздействием «фольксхистори». И если на общероссийском уровне данная проблема привлекла внимание научного сообщества и общественности [1-3], и предпринимались проекты поиска конкурентоспособных альтернатив [2], то на уровне РБ комплексный проект анализа, мониторинга и выработки альтернатив воздействию «фольксхистори» на местном материале впервые осуществляется в рамках проекта Института гуманитарных исследований АН РБ лишь с 2007 года [5].

Особенностью данного проекта является его индуктивный характер: экспериментальная и эмпирическая часть работы предшествовал этапу теоретических обобщений. Задачи экспериментального этапа заключаются в следующем: 1. Вытеснение из информационной ниши брошюр жанра «фолькхистори». 2. Адаптированный научный анализ исторических стереотипов, внедряемых этой группой в общественное сознание. 3. Перевод обсуждения актуальных для общественного мнения проблем истории Башкортостана из рамок «фолькхистори» в рамки диалога, популяризация истории Башкортостана. 4. Актуализация свободы научной и общественной мысли в Башкортостане, оздоровление на возможном в рамках данного проекта уровне, социокультурного климата.

Решение последней задачи осуществимо по следующим направлениям: а) ознакомление общественности с современными научными интерпретациями истории Башкортостана и России, включая альтернативные устаревшим методологическим подходам; б) демонтаж антисоветских, квазисоветских мифов и мифов постмодерна; в) эволюционная модернизация курсов преподавания истории, плюралистичная — в рамках высшего образования, и монистическая — в рамках средней школы.

Материалы по «фольксхистори» России и Татарстана затрагиваются в проекте той мере, в какой их информационное поле накладывается на информационное пространство РБ (а степень подобного наложения очень высока), основное внимание уделено фолькхистори собственно Башкортостана. Первый этап данного проекта касается политизированного сектора фольксхистори, являющегося предметом рассмотрения в данных тезисах. Критерием для его выделения из прочих разновидностей данного феномена является: 1. Соответствие анализируемых текстов главным признакам фольксхистори в целом; 2. Целенаправленное обслуживание прямого политического заказа, не обязательно в формально-организационном плане — достаточно явной формулируемости в них определенной, политически ангажированной цели — например, дискредитации истории башкирского (или татарского, русского и т.п.) народа. Причем данная цель для авторов данной направленности представляется лишь средством для удовлетворения собственных мелких политических амбиций — дискредитации своих современных политических противников. Т.е. вопросы исторические нелогично, но эмоционально убедительно используются для политической борьбы по принципу нетривиальной ассоциативной связи. Поясним критерии типологизации.

Например, наиболее значимыми в общероссийском масштабе работами в Башкортостане, подпадающими под определение «фолькхистори», являются произведения Э.Мулдашева, В.Путенихина, Ю.Султанова (на баш. языке), раннего С.Галлямова [6]. Но политически ангажированными их назвать сложно, они относятся к другому направлению фолькхистори.

Под оба указанных признака полностью подпадает серия «исторических» работ Н.А.Швецова [7-9], С.А.Орлова [10-11] и А.А.Дильмухаметова [12-13]. Причем работы первых двух авторов, изданы под редакцией д.ист. н. Д.М.Исхакова, под грифом и с информационным обеспечением ИЭМ АН РТ [14] — очень тревожный признак, свидетельствующей о целенаправленном симбиозе псевдонаучной фолькхистори и политически ангажированной науки Татарстана.

Сама по себе политическая ангажированность признаком фолькхистори не является. Например, к трудам «интеллектуальной оппозиции» в Башкортостане относятся вполне серьезные исследования Р.Р.Галлямова [15], Й.Гревингхольта [16].

Но соединение данного признака с профанностью труда и рядом частных признаков (агрессивное противопоставление себя «официальной науке», использование техники манипуляции сознанием), имеющее место быть в случае с серией брошюр Швецова — Орлова, безусловно, относит их к политизированной фолькхистори. Напротив, отсутствие прикрытия АН РТ, скажем, в брошюрах А.А.Дильмухаметова, его позиционирование в качестве антагонистичного Н.А.Швецову крыла «оппозиции» никак не выводит его творения из данного определения, поскольку профанность, наукообразие интерпретаций при противостоянии «официальной науке», радикально политизированная, вне зависимости от партийной принадлежности, направленность — налицо1. Т.е. определение, относится ли текст к данному жанру возможно только путем содержательного анализа.

Примером наиболее изощренного способа симуляции научности в действиях данной группы служит придание солидной политологической работе Й.Гревингхольта [16] псевдонаучно-политизированной направленности путем снабжения соответствующим псевдонаучным предисловием, тенденциозной фрагментацией, переводом и редактированием (И.В.Кучумов). Крайне дифференцирована эта серия и внутренне: сложно мерить одной меркой самостоятельно созданные тексты С.А.Орлова, уровня способного краеведа-любителя, и опусы Н.А.Швецова, мягко говоря, эклектичные не только по содержанию, но и по исполнению, лишенные даже обязательного качества фолькхистори — литературности, но снабженные всеми сущностными признаками этого жанра, включая профанность, антинаучность и некогерентность [17]. Но от этого все указанные работы не теряют своего эффекта, поскольку его воздействие по определению носит кумулятивный характер.

Казалось бы, брутально антагонистичные позиции Швецова и Дильмухаметова, в действительности подчинены одной цели (вольно или невольно — отдельный, не интересный нам вопрос), как достигли одной цели взаимно несовместимые претензии Советскому Союзу «либералов-западников» и «патриотов-почвенников», объединенных радикализмом, и, по факту —  анархизмом, отныне прочно внедренным в общественное сознание.

Политическая жизнь последнего двадцатилетия показала крайнюю хрупкость общественного сознания социума, богатого архетипами традиционного общества, включая опыт советского и постсоветского периода в масштабах всей страны. Согласно интерпретации большинства исследователей (З.Я.Рахматуллина, Р.Р.Галлямов, А.М.Буранчин), общество Башкортостана обладает собственными системно значимыми элементами именно традиционного общества (по терминологии К.Поппера, С.Г.Кара Мурзы). А традиционное общество в российском/евразийском варианте обладает повышенной уязвимостью для Слова.

Логично, что, создатели политизированной фолькхистори в Башкортостане, в свою очередь, используют методики, оправдавшие себя при разрушении коммунистической идеологии и советской цивилизации. Логично потому, что, во-первых, такие методики представляют собой апробированный интеллектуальный продукт, легко поддающийся адаптации на местном материале. Во-вторых, ничего нового придумать они не способны в силу ограниченности собственного интеллектуального потенциала — этот жанр паразитарен по определению; в-третьих, эти идейные тенденции характерны для питательной среды маргинальной оппозиции — провинциальной интеллигенции и ее способа мышления; в четвертых, востребованы потребителем, не задумывающемся о результатах подобной информационной агрессии в силу глубокого культурного шока, в котором находится вся наша страна в результате такой экспансии, продолжающейся на цивилизационном уровне.

Подробный анализ всей серии работ Н.А.Швецова и С.А.Орлова под обеспечением АН РТ, включая разбор их «исторических» аргументов произведен нами в отдельных публикациях [5; 17]. Здесь мы намечаем только теоретический анализ методик, наиболее типичных для данной серии.

Прежде всего, используется методика дискредитации «культа личности». В современном состоянии она складывается из двух составляющих. Первая — назовем ее антисоветская — апробирована еще при «антисталинистских» компаниях хрущевского и горбачевского периода СССР, и по нарастающей, при «перестройке» и постсоветском периоде — против всех фигур, исторически значимых для отечественного самосознания. Эта составляющая была оборотной стороной советской идеологии, того же культа личности, например. Вторая составляющая носит уже не модернистский, как антисоветизм, а постмодернистский характер, и заслуживает отдельного рассмотрения. В анализируемой серии фолькхистори она наиболее явно использована в брошюре Н.А.Швецова «Критические заметки об одном юбилее» [8] — единственной, на которой, в силу ее вызывающей профанности, не решился поставить свое имя в качестве главного редактора даже Д.М.Исхаков. Обратимся к первой «составляющей».

Во-первых, проникнуться этой диссидентской идеологемой могли только люди, крайне подверженные воздействию идеологем вообще, в том числе официозных. Т.е. воспринимающие их не как необходимую условность (как воспринимал свой «культ» сам И.В.Сталин и наиболее посвященная часть советского истеблишмента, да немалая часть народных масс; или как воспринимает культ Салавата Юлаева подавляющая часть населения Башкирии), а как данность, истинность которой нуждается в обязательном подтверждении либо ниспровержении. Столь уязвимой для идеологической манипуляции массой оказалась именно интеллигенция. Этот феномен — очередное свидетельство тоталитарности и безрелигиозности мышления как архетипа российской интеллигенции, подмеченной еще «Вехами».

Во-вторых, личности и ее культу приписывается ниспровергателями не меньшее значение, чем их апологетами, только с обратным знаком, с крайне, истерически негативной, а не позитивной оценкой. Излишне говорить, что подобный подход настолько стереотипен, что находится в области не науки, а манипуляции общественным сознанием. Характерный пример — полемика вокруг личности и «культа» А.-З.Валиди [9; 11; 18].

Прежде всего, сознательно создается совершенно ложное впечатление о самом существовании этого «культа» [9, с.37-47; 11]. Если слабые попытки апологии А.-З.Валиди и были, до масштаба «культа» они в Башкортостане, безусловно, «не доросли». Присвоение республиканской библиотеке имени всемирно известного тюрколога; основание музея в Темясово, посвященного политику, сыгравшему огромную роль в провозглашении и отстаивании автономии Башкирии, и немалую — в реализации идей федерализма в России; исследования, посвященные наследия А.-З.Валиди, бесспорно, малоизученного в отечественной историографии; наконец, проведение Валидовских чтений, посвященных памяти деятеля, весьма заметного в истории башкирского народа — мероприятия вполне логичные и обоснованные, отнюдь не подпадающие под определения сакрализации, культа личности. Но «антикульт», тем не менее, создавался превентивными темпами, в рамках противодействия поискам национальной и региональной идентичности [18-19], и в формате научной публицистики, и в жанре откровенной фолькхистори. Политические цели этой акции выходит за рамки доклада, поэтому обратим внимание на методологическую составляющую.

Во-первых, сам культ создавал бы впечатление, что Валидов являлся неким «демиургом» Башкортостана. Естественно, такая интерпретация позволяет легко дискредитировать башкирское национальное движение в целом и легитимацию права башкирского народа на самоопределение, реализованного в возможной для своего времени форме в рамках Республики Башкурдистан, БАССР, Республики Башкортостан. И даже ставит под сомнение этническую идентичность башкирского народа. Так выразился, например, Й.Гревингхольт с подачи своего переводчика и редактора, И.В.Кучумова (в части текста, не имеющей отношения к ее сущностному смыслу своего серьезного политологического исследования, и зависящей именно от редактора) — лишь с этих пор, по его мнению у башкир «В начале XX века под влиянием татарского национального движения …стала формироваться собственная этническая идентичность. …За помощь большевикам в годы Гражданской войны они в марте 1919 г. первыми получили автономию в составе РСФСР» [16, с.10].

Такой подход разработан еще при жизни А.-З.Валидова главными идейными противниками его лично и башкирского национального движения в целом (Г.Исхаки, С.Максуди), и возрожден в современной пантатаристской публицистике [20]. В идейном и организационном плане современная политизированная фолькхистори является по отношению к пантатаристской идеологии паразитарной. Эта тенденция осложняется рядом обстоятельств.

Во-первых, это — действительно впечатляющее богатство творческого наследия А.А.Валидова. Наследия, действительно до сих пор не раскрытого в должной мере на его Родине. А для историков масштаб исследуемой личности и наличие источников нередко — ценность самодовлеющая.

Немалую лепту в обособление фигуры Валидова внесла и зарубежная историография: прежде всего, Ричард Пайпс, С.Зеньковский [21, с.23-35, 67-134] и Т.Байкара [22]. Апологетический настрой последнего понятен, Тунджер Байкара — ученик самого Валидова. (Так же, как понятен и враждебный настрой современников, отношения Валидова с которыми испортились по различным причинам: И.В.Сталина, С.Диманштейна, С.Максуди, Г.Исхаки, М.Чокаева). Монографическое исследование замечательной личности часто приводит исследователя к ее апологии, что не способствует ее аналитическому восприятию.

Зеньковский и Пайпс так же пользовались в качестве источников прежде всего плодами богатого эмигрантского творчества Валидова, отсюда и ощущение, что «все башкирское движение 1917-20 гг. было в основном вызвано к жизни усилиями Валидова» [21, с.114].

Во-вторых, внедрению этого стереотипа немало поспособствовал сам Валидов, который при всех своих достоинствах, излишней скромностью отнюдь не страдал, и так же, как Л.Д.Троцкий, повсюду видел самого себя стержнем и двигателем происходящих событий (М.Чокаев) [19, с.73-75].

В свою очередь, общая тенденция к возвращению культурного наследия эмиграции, носившая некритически-экзальтированный характер, так же как и преувеличенный пиетет перед западной историографией в 1990-х гг. способствовала апологетике Валидова и попыткам создания его «культа» и «антикульта». Примечательно, что если второе было создано, то первого не существует за пределами творчества отдельных публицистов.

Но и «культ», и «антикульт» одинаково искажают представление об этой замечательной личности и ее эпохе. И главное, создают почву для дискредитации башкирского национального движения через самую уязвимую сторону любого этносоциального феномена — культурно-исторические символы. Интересно, что этот процесс был четко осознан московским историком С.М.Исхаковым, который, тем не менее, сам включился в процесс превентивной дискредитации башкирского лидера. «Легенды о личной жестокости Валидова никак не подтверждаются исторической наукой… появилась «Валидовщина-2», имеющая ярко выраженную политическую, шовинистическую направленность» [23, с.9].

Если бы интересная, грамотная, но тенденциозная подборка писем А.З.Валидова и М.Чокаева, опубликованная С.М.Ихаковым, не была снабжена его собственным агрессивным предисловием [19, с.5-20], не оставляющим сомнений в крайне политизированной субъективности автора, возможно, упомянутая публикация выглядела бы более убедительно, даже не лишаясь своей тенденциозности. Тенденциозности, настолько очевидной, что совместить ее с трезвым высказыванием того же автора, приведенным выше, весьма сложно. А в предложенном исполнении публикация С.М.Исхакова производит впечатление очередного эпизода «битвы мифов», той самой ««Валидовщины-2», имеющей ярко выраженную политическую, шовинистическую направленность» [23, с.9]. Впрочем, работа С.М.Исхакова все же не относится к фолькхистори по ряду критериев. Некогерентность мышления — общий социокультурный признак не только творцов столь одиозного жанра, но и всей современной интеллигенции, и заслуживает отдельного рассмотрения (С.Г.Кара Мурза, А.С.Панарин).

Важный признак фолькхистори — работа именно в этом направлении, в символической области коллективного бессознательного, с технологиями, мифологизирующими массовое сознание на уровне «третичного мифа», по классификации А.Шнирельмана [24, с.13], с постоянным использованием мифологем (от которых не избавлена и настоящая наука) — «советские штампы», «советские мифы», «Башкирская республика — выдумка большевиков» и т.п. Эти мифологемы отличаются от допустимых (но также отнюдь не приветствуемых) в науке метафор тем, что носят эмоционально навсегда заданный, а не исторический смысл. Т.е. сущность подменяется оценочностью — если «советское», значит плохое, искусственное, ложное [25]. В последнем случае, например, использовались результаты масштабной дискредитации советской цивилизации [26], отнюдь не отличавшейся теоретической обоснованностью, но поразившей сознание миллионов.

Именно в силу такой подмены сущностные недостатки и мифологемы советской историографии — догматизм, идеологизация, крайний монизм и монополия формационного подхода благополучно перешли в тексты их «обличителей», сменив название. Этой болезнью переболела и серьезная историография, включая труды гуманитариев Башкортостана.

Например, стереотипное понимание и применение термина «царизм», «самодержавие», «монархия», в качестве не столько исторических понятий, сколько эмоционально окрашенных штампов, ослабляет и содержательную сторону программ истории Башкортостана [27], и аргументацию против фолькхистори, поскольку те же понятия зачастую используются последней в качестве таких же стереотипов, но с противоположной символической оценкой. А чужую метафизику нельзя опровергнуть по определению.

Единственная же возможность науки противостоять фолькхистори — в способности разобраться в навязываемых стереотипах, вывести за рамки метафизики и «десакрализовать» их, и тем самым — сделать непривлекательными для восприятия. Казалось бы, схожей методикой пользуются и «разрушители культов», но исключительно с целью поставить на их место кумиры свои. Наука же не ставит своей целью созданием кумиров, ее цель — рационализация представлений по единым критериям. В этом она едина с религией, задача которой — «ниспровержение идолов», но с целью устройства общества, живущего по заветом Бога, в созданном им мире, разделенном на народы и племена, ищущим свой путь к Единому.

Излюбленным сюжетом политизированной фолькхистори в Башкортостане является обвинение Валидова в переходе на сторону Красной Армии в феврале 1919 года [7, с.52-53; 9, с. 21; 11, с.6-23]. Обвинение, не имеющее для историка никакого смысла, если вспомнить разношерстность Белого движения [28] и отсутствие у башкирских автономистов принципиальной идейной связи с таковым (исключая враждебную А.-З.Валидову группу М.-Г.Курбангалиева, который остался верен Белой Гвардии до ее конца) — общим были только противники. Общеизвестно, что «предал» тех деятелей Белого движения, с которыми вступило в союз Башкирское шуро, не Валидов, а А.В.Колчак, узурпировавший власть и погубивший тем самым Комуч [29]. Нелигитимным и Белое движение в целом, и диктатура Колчака было не в меньшей степени, чем Советы и «диктатура пролетариата». Вообще, вопрос о «легитимности» в обстановке Гражданской войны возможен только в условной, метафорической степени и только в сравнении. В этом смысле Башкирское шуро было не менее легитимным и «демократичным», чем главные враждующие стороны [29].

Но официальная башкирская историография, не решаясь пойти против нового общероссийского «белого» мифа о Белом движении, акцентировалось на «монархизме Колчака», который не только сомнителен как исторический факт (в политике А.В.Колчак полностью зависел от «демократий» Запада, его собственную платформу, исключая благие пожелания, определить весьма сложно, большинство вождей Белого движения были сторонниками «идеалов Февраля», парламентаризма и Учредительного собрания), но и не может служить ни оценке колчаковской политики, ни обоснованием действий Валидова. В современном научном и общественном сознании монархизм отнюдь не носит характер негативного идеологического стереотипа, как в советскую эпоху. Самим Валидовым это определение употреблялось именно в качестве идеологического штампа, рассчитанного на антимонархические настроения в «демократической эмиграции» и на «антицаристские» стереотипы западного обывателя (И.А.Ильин). Т.е. определялся политически конъюнктурными, но отнюдь не историческими соображениями. Разделять его современным историкам просто странно.

В действительности определяющим мотивом для башкирского движения был не призрачный «монархизм» Колчака, а его унитаризм, отрицание федерации и автономии, прежде всего — национально-территориальной автономии башкирского народа [20]. Этот момент также подчеркивается в историографии Башкортостана [25, с.54], но для понимания ситуации он совершенно достаточен, добавление «демократической» мифологемы о «монархизме белых генералов», не являвшимся для них ни обязательным, ни сущностным признаком, совершенно излишне. Более того, оно только ослабляет позицию историков, поскольку фолькхистори тем и замечательно, что способно из слабости оппонента в отдельном вопросе производить впечатление о слабости (даже ненужности) всей «официальной истории» в целом, включая вопросы, в действительности бесспорные.

Символично, что в уязвимое положение официальную историографию ставит не слабость научного обоснования, а именно послушное следование неолиберальному мифу «Белой гвардии». Следование, ныне непригодное и в научном, и в идеологическом плане. Слабость Белого движения заключалась даже не в его «нелегимимности» или «недемократичности», а именно в неспособности предложить единую приемлемую альтернативу, что ярко проявилось в национальном вопросе [5, с.16-23]. С этим вынуждены согласиться даже историки, отнюдь не сочувствующие проекту башкирской автономии, например, либерал А.М.Буровский [30, с.281].

Традиционализм современной башкирской общественной жизни, и как следствие — системы исторического воспитания, позволивший накопиться немалому количеству устаревших стереотипов, является не столько негативным, сколько позитивным обстоятельством. Удалось сохранить главное — монистичное, традиционное восприятие истории — архетипной скрепы любого общества. Избавление от устаревших формулировок — процесс решаемый, точнее, естественный [28, с.30]. Истории Башкортостана необходима не принципиальная перестройка, а эволюционная модернизация, коррекция при сохранении главных традиционных основ. Слабое проявление постмодернистских тенденций в башкирской научной среде — скорее благо, чем зло. Постмодернизм является не альтернативой, а преодолимой переходной стадией в культурном развитии сознания (А.С.Панарин). Так же, как и порожденный им расцвет «фолькъхистори».

Если бы во всей России новая, «либеральная» идеологизация истории проводилась теми же, замедленными темпами, что в Башкортостане, возможно, удалось бы избежать культурного слома и шизофренизации исторического сознания народов России, опусов разных Асовых, Фоменок и Носовых (и конечно, Швецовых, Орловых, Дильмухаметовых и т.д.).

Достичь осмысления величия и трагедии истории Отечества вне грубых истматовских и радикально-либеральных стереотипов, которые по степени искажения реальности друг от друга принципиально не отличаются — вот истинная, благородная задача историков и популяризаторов истории.

1. Володихин Д.М. Феномен Фольк-Хистори // Международный исторический журнал. 1999. Сентябрь-октябрь. № 5.

2. Володихин Д., Елисеева О., Олейников Д. История России в мелкий горошек. М.,1998; Володихин Д., Елисеев Г., Каманина А. Империя фольк-хистори // Книга и время. 1998, N 8.

3. Ильин И.А. Кризис современной культуры // Ильин И.А.  Собрание сочинений в 10 т. Т.1. — М., 1996.

4. Ильин И. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. — М., 1998. С.175.

5. Бердин А.Т. Призрак «Уфимской Атлантиды»: как он создается. — Уфа, 2007.

6. Галлямов С.  «Урал батыр»-ға — 4 меҢ йыл // Шонкар. 1995. № 6.; Мулдашев Э.Р. От кого мы произошли? — М. 1999; Путенихин В.П. Тайны Аркаима: наследие древних Ариев. дт Ростов-на-Дону, 2007.

7. Швецов Н.А. Критические заметки по истории Башкирии. — Уфа, 2006.

8. Швецов Н.А. Критические заметки об одном юбилее. — Уфа, 2007.

9. Швецов Н.А. История одной авантюры. — Уфа, 2007.

10. Орлов С.А. Пирамида Салавата. — Уфа, 2007.

11.Орлов С.А. Ликвидация Уфимской губернии: как это было. — Казань, 2006.

12. Дильмухаметов А.А. Воины против ублюдков. — Уфа, 2007.

13. Дильмухаметов А.А. Юбилей манкуртов. — Уфа, 2007.

14. Вокруг истории. Стенограмма презентации ЦЭМ АН РТ серии работ Н.А. Швецова и С.А.Орлова // Звезда Поволжья. 2007. № 31. 16-22 августа. С.1-2.; Звезда Поволжья. 2007. № 32. 27-29 августа. С.1-2.

15. Галлямов Р.Р. Элита Башкортостана. — Уфа, 2007.

16. Гревингхольт Й. Республика Башкортостан. Становление авторитарного режима. — Казань, 2006.

17. Бердин А.Т. Молоток для кривых зеркал. — Уфа, 2006.

18. Борисенок Ю., Шишков А. Заки Валидов. Степной волк, отец русского федерализма // Профиль. № 9 (81) от 09.03.1998.

19. Письма А.-З. Валидова и М. Чокаева (1924-1932 гг.) / Сост., предисл., примеч. С.М. Исхакова. — М., 1999.

20. Заки Валиди Тоган. Воспоминания. Борьба народов Туркестана и других мусульман-тюрков за национальное бытие и сохранение культуры. Кн. 2. / Пер. А.Юлдашбаева. — Уфа, 1998.

21. Башкирское национальное движение 1917-1920 гг. и А. Валиди (Зарубежные исследования). (Сост. И вст. ст. И.В. Кучумова) — Уфа, 1997.

22. Байкара Т. Заки Валидии Тоган / Сост., пер. на рус. яз., допол. указ. Р.М. Булгакова, А.М. Юлдашбаева. — Уфа, 1998.

23. Ишбердина Г.Н. Формирование мировоззрения А.-З.Валидова. — Уфа, 2006.

24. Шнирельман В.А. Ценность прошлого: этноцентрические исторические мифы, идентичность и этнополитика // Реальность этнических мифов. Вып. 3. — М., 2000. с. 13.

25. Кульшарипов М.М. История Башкортостана: ХХ век. дт Уфа, 2005.

26. Кара Мурза С.Г. Гражданская война (1918-1921) — урок для ХХI века. — М., 2003.

27. Белое дело. Дон и Добровольческая армия. П.Н.Краснов. Всевеликое войско Донское. А.И.Деникин. Белое движение и борьба  Добровольческой армии. — М., 1992.

28. Бердин А.Т. К вопросу о методологии изучения истории Башкортостана // Вестник Академии Наук РБ. 2007. № 2. С.24-30.

29. Кульшарипов М.М. Заки Валидов и образование Башкирской Автономной Советской Республики (1917 – 1920 гг.) — Уфа, 1992.

30. Буровский А.М. Крах империи. — М. - Красноярск, 2004.

1 В пользу лично А.А.Дильмухаметова говорит тот факт, что, в отличие от группы Швецова – Кучумова - Орлова, он открыто позиционирует свои тексты как принадлежащие «альтернативной истории», и не выдает их за подлинно научные (), хотя фактически претензии на научность собственной интерпретации остаются.  

10


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

25015. Принципы и оценка эффективности PR-деятельности 22.35 KB
  Комплексная оценка эффективности 1997 г. Установление целей и задач – оценка подготовки. Оценка коммуникационного продукта – измерение вложений. Оценка промежуточных результатов Реально достигнутые аудитории по качеству и количеству.
25016. Правовое обеспечение связей с общественностью. Правовое регулирование или формальное регулирование 39.19 KB
  Но их интересы постоянно сталкиваются – юристы заинтересованы в нераспространении информации а PRспециалисты наоборот критикуют политику закрытости. Процесс правового регулирования PR включает в себя следующие законодательные акты: В сфере деятельности органов государственной власти Федеральный закон О порядке освещения деятельности органов государственной власти в государственных средствах массовой информации Закон О государственной тайне Указы Президента РФ О государственном флаге Об управлении Президента РФ по связям с...
25017. Этические проблемы паблик рилейшнз 19.51 KB
  Вопервых это касается этики поведения каждого специалиста PR вовторых этики поведения собственной организации представляемой специалистом. Здесь речь идет о непосредственной зависимости между этикой поведения и успехом компании. Работниками сферы паблик рилейшнз разработано и предложено немало инструкций по этике поведения и руководящих кадров организаций и собственно специалистов данной сферы. Необходимой линией поведения при разрешении большинства из перечисленных проблем является стремление сохранить взаимное доверие между...
25018. Кодексы профессионального поведения специалиста по связям с общественностью 23.79 KB
  Международные кодексы: Кодекс профессионального поведения Международной ассоциации по связям с общественностью IPRA; Международный этический Кодекс Паблик Рилейшнз Афинский кодекс; Профессиональная Хартия международного комитета ассоциаций PRконсультантов Римская Хартия; Кодекс профессионального поведения в области PR Лиссабонский кодекс; Международный кодекс по практике маркетинговых и социальных исследований и др. Международный этический Кодекс Паблик Рилейшнз АФИНСКИЙ КОДЕКС Принят в Афинах Генеральной ассамблеей IPRA в мае...
25021. Лоббирование как одна из технологий PR-службы в сфере управления 20.59 KB
  Реклама должна быть добросовестной и достоверной. Недобросовестная реклама и недостоверная реклама не допускаются. Реклама должна быть распознаваемой без применения специальных знаний и без применения технических средств; Реклама не должна побуждать к агрессии насилию возбуждать панику побуждать к опасным действиям способным нанести вред; формировать негативное отношение к лицам не пользующимся рекламируемыми товарами или осуждать таких лиц. Не допускается реклама в которой отсутствует часть существенной информации о рекламируемом...
25022. Возникновение, современное состояние и развитие консалтинга в мире 23.85 KB
  Консалтинг как продукт услуга Консалтинг – производство советов. Консалтинг – это вид интеллектуальных услуг который связан с решением сложных проблем предприятия в сфере управления и организационного развития. Консалтинг как деятельность фирмы Консалтинг – это деятельность фирмы по оказанию консультационных услуг предприятиям организациям физическим лицам по широким вопросам экономики управления и права. Консалтинг как форма предоставления услуги Консалтинг – это профессиональная помощь осуществляемая в форме советов рекомендаций и...