69467

А. Солженицын (1918-2008): судьба, творчество, идеи

Доклад

Литература и библиотековедение

Как писатель Солженицын начинался в ГУЛАГе. Свои стихи и даже прозу он, не записывая, хранил в самом надежном месте, в собственном мозгу — заучивал наизусть. Диссидент. Ибо все, что он писал, было проникнуто решительным неприятием советской политической системы...

Русский

2014-10-05

26.45 KB

2 чел.

А. Солженицын (1918-2008): судьба, творчество, идеи.

Литра:

Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М.Н. Современная русская литература: 1950 — 1990-е го;В 2 т., 2003.

Войнович В. Портрет на фоне мифа / М., 2002.

Мешков Ю. А. Александр Солженицын: личность, творчество, время / Ю.А. Мешков. Екб, 1993.

Нива Ж. Александр Солженицын / Ж. Нива. М., 1992.  

Островский А. В. Солженицын. Прощание с мифом /М., 2004.

Сараскина Л. И. Александр Солженицын / М., 2008.

Солженицын вошел в литературу сложившейся личностью, человеком со своей выстраданной общественной позицией, со своими выношенными творческими принципами. Его взгляды формир-ся в 30-х. Для С. Характерно: 1) гносеологоцентризм (худ лит – форма понимания жизни, познания действительности); 2) реализмоцентризм - «жизнь в формах самой жизни» (сравни: С. Против соцрел, тк. Он для него есть «клятва воздержания от правды».

Как писатель Солженицын начинался в ГУЛАГе. Свои стихи и даже прозу он, не записывая,

хранил в самом надежном месте, в собственном мозгу — заучивал наизусть. Диссидент. Ибо все, что он писал, было проникнуто решительным неприятием советской политической системы, бескомпромиссным отношением к идеологии и практике государственной власти.

С 1962 по 1965 год Солженицын смог опубликовать на родине несколько рассказов и одну повесть. Из них две вещи сразу же были признаны классикой — это рассказы «Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор» (но написаны в 59!). Проблема «простого человека».

«МД» - Неканоническая святая. Неканоническое Житие Матрены Васильевны Григорьевой, праведницы и великомученицы эпохи «сплошной коллективизации», и трагического социального эксперимента над целой страной. В том, что этот тип праведника не перевелся на Руси, — вся надежда автора на духовное выживание народа. Как у Шолохова — на прошедшего сквозь все испытания второй мировой войны Андрея Соколова, на то, что он «выдюжит».

«Один день» - авторское понимание не только абсурдности, внечеловечности этого времени, черной ГУЛАГовской эпохи, но и понимания вопиющей противоречивости характера «простого советского человека» — доброго, сердечного, работящего, притерпевшегося к аду Ивана Денисовича Шухова.

Рассказы С.  «МД» и «Один день» особая историческая роль: они стоят в самом начале новой дороги, которая возвращала нашу литературу к вековой традиции — к исследованию мироустройства в свете общечеловеческих ценностей, причем с очень существенным ориентиром — через осмысление места и роли в этом мироустройстве духовного опыта «простого (среднего, массового, рядового) человека», современника и вольного или невольного соучастника всего, что происходило и происходит в этот век, на этой земле, в этой стране.

Роман «В круге первом»(2/2 50-х): полемика с соцреалистическим каноном

(«Написан — 1955—1958, искажен — 1964, восстановлен — 1968»3) — пропитан острой полемикой с «самым передовым методом». Вступая в полемику с «производственным романом», Солженицын берет эту жанровую структуру целиком, не разрушая ее, а переворачивая воплощенную в ней иерархию эстетических координат с ног на голову.

В классической традиции: повесть «Раковый корпус»(сер 60-х)

В этой повести Солженицын в полной мере реализует семантические возможности одного из самых развитых реалистических жанров — жанра социально-психологической повести. Персона-

жи повести, собранные в одной палате для онкологических больных, представляют собой микромодель всего советского социума, и каждый — жертва или палач, или просто зритель — несет на себе печать государственной системы, которая так или иначе повлияла на его духовный облик. И все они поражены смертельной болезнью. Поставив своих героев в «пороговую ситуацию», автор совершает своего рода вскрытие источников духовной болезни, анализ ее характера, выявляет, возможно ли ее излечение и какою ценою оно добывается.

Поиски синтеза исторического знания и художественного сознания: «Архипелаг ГУЛАГ» и «Красное Колесо».

«Архипелаг ГУЛАГ» (метафору Лагеря как острова придумал Шаламов и, кст, Сол предлагал Шал вместе писать А. ГУЛ, но Шал отказался, назвав Сол – коммунистом и револ-м! Это мне рассказ Сниг и Лит) + Но метафора архипелага может быть объяснена и иначе. Ее источник – книга А.П.Чехова «Остров Сахалин», неоднократно упоминаемая на страницах «Архипелага…»: сравнивая описанный Чеховым быт сахалинских каторжников с положением советских узников, Солженицын убеждает, что порядки старой каторги были несоизмеримо более легкими, щадящими и гуманными. 

Арх - опыт худож-го исследования, творч экспер. Здесь С. Выступает как худ и как публ-ст, аналитик и дидакт + это отвечало веяниям лит 60-70-х – прием «невыдумывания». «Энциклопедия сов каторги», «Мартиролог». Рухнула сов мифология  - октябрь 17 – режим изначально преступен. В «Архипелаге» содержатся 227 свидетельств бывш узников ГУЛАГа.

Солженицын в своем исследовании советской карательной системы во главу угла ставит «человеческое измерение». Главное, на чем сосредоточено внимание автора: что ГУЛАГ делает с человеческой душой? Есть ли у человека возможность сопротивляться

этой бездушной махине?

Две сюжетные линии: обобщающе-историческая и автобиографическая. Рассказ о технологии арестов, открывающий книгу, - своеобразная экспозиция, утверждающая: жертвой этой машины может стать любой. Последовательность «от общего к частному» (от технологии насилия к частному случаю повествователя).

Чтение «Архипелага…» разворачивается в двух временных измерениях: в индивидуальном времени повествователя (от ареста до освобождения и даже чуть далее, в 1960-е годы) и в историческом времени (от основания ГУЛага до «наших дней» – до срока завершения книги). Два эти временных плана, естественно, накладываются друг на друга: лагерный уклад, казалось бы, исчерпывающе описан в третьей части, но затем он вновь изображается в пятой. Этот повтор понуждает вспомнить о безысходном кружении узника в темнице.

План  Архипелага таков:

Первая часть – «Тюремная промышленность» – открывается главой, описывающей процедуру арестов. Обобщенная схема, «парадигма» арестов дополняется воспоминаниями повествователя о собственном опыте арестанта: так начинается автобиографическая линия. Вторая глава переводит повествование об арестах и приговорах в историческую ретроспективу: в ней рассказывается об основных «потоках» «врагов народа» – от первых послереволюционных лет до начала 1950-х годов. Третья глава посвящена процедуре следствия. И здесь, как и в первой главе, описание типичного набора следовательских приемов завершается рассказом об индивидуальном случае – о следствии над самим автором. Эта тема продолжена в четвертой главе. Пятая глава – очерк быта тюремной камеры; она также открывается обобщенным описанием впечатлений других узников, а завершается повествованием о том, что довелось увидеть и услышать на тюремных нарах автору этой книги.

Следующая глава, шестая, рассказывает о заключенных военных и послевоенных времен: о бывших военнопленных и о власовцах – о тех, с кем впервые автор познакомился в тюрьме. Седьмая глава описывает механизм объявления приговоров; на сей раз о случившемся с автором (о сообщении ему приговора) говорится прежде, чем о работе «судебной» машины в целом. Последние пять глав первой части изображают «совершенствование» советского репрессивного законодательства, рассказывают о политических процессах 1920-1930-х годов, об истории тюремного заключения этих лет.

Вторая часть – «Вечное движение» – посвящена лагерным этапам и пересылкам. Главы, описывающие распространенные, обычные примеры случающегося на этапах (первая и третья), чередуются с воспоминаниями автора о «своих» этапах и пересыльных тюрьмах (главы вторая и четвертая).

Третья часть – «Истребительно-трудовые» – очерк истории ГУЛага (главы первая – четвертая), переходящий в анализ-исследование разных сторон лагерного   «быта», положения зэков и их охранников. Личные свидетельства повествователя здесь немногочисленны (они встречаются прежде всего в шестой, седьмой, в восемнадцатой главах – из двадцати двух).

Четвертая часть – «Душа и колючая проволока» - поиск ответа на вопрос: уродуют или возвышают человека страдания, испытанные в ГУЛаге, - и рассказ о судьбах нескольких лагерников (наиболее подробно – об Анне Петровне Скрипниковой и о Степане Васильевиче Лощилине).

Пятая часть – своеобразное «повторение» третьей, но как бы на новом витке: здесь тоже рассказывается о лагерях и о лагерном «быте» – но на этот раз об Особлагах, основанных после войны и предназначенных исключительно для «врагов народа». В этой части личные впечатления повествователя уже преобладают над сведениями, заимствованными из рассказов других зэков.

Итак, солженицынское повествование строится на чередовании двух линий – обобщающе-исторической и автобиографической. Рассказ о технологии арестов, открывающий книгу, - своеобразная экспозиция, утверждающая: жертвой этой машины может стать любой. В положении этого наивно-невинного «любого» оказывается вслед за тем автор- представитель неопределенно-огромного «Мы». Его индивидуальная судьба затем обрамляется описанием истории репрессий. Вынужденный задуматься над своей участью автор словно обращается к воспоминаниям о тех, кто ступил на эту дорогу смерти до него. Принцип чередования сохраняется и далее. Экскурс в технологию допросов и перевозок зэков предваряет ощущения автора; этот экскурс – как бы обобщение смутных рассказов, услышанных им накануне дней, когда допросы и этап стали частью его судьбы.

Морализаторский пафос Солженицына проявляется в жесткости нравственных оппозиций: если он приводит историю растления, то почти всегда противопоставляет ей историю восхождения, и наоборот.

Вопреки распространённому мнению, присуждение Солженицыну Нобелевской премии по литературе в 1970 году прямо не связано с «Архипелагом ГУЛАГ», а звучит так: «За нравственную силу, с которой он следовал непреложным традициям русской литературы»

«Нобель лекц по литературе» (72г)

Во всех других своих произведениях, написанных после «Архипелага», С.продолжает творческий эксперимент на грани истории и художественной литературы. О том, в каком направлении идет этот эксперимент, можно судить по самому грандиозному труду писателя — десятитомной исторической эпопее «Красное Колесо», которую он задумал еще в 1936 году, а писал с 1969 по 1982—1983 годы. Практически все, писавшие об этом произведении, разделяют точку зрения, высказанную Э. Эриксоном: «Солженицын пытается здесь совершить нечто необыкновенное, беспрецедентное. Он пытается сохранить верность как природе прозы, так и природе исторической науки».

«Бодался теленок с дубом: Очерки литературной жизни» (74г) – публиц. где автор рассказывал о еще дымящихся событиях, связанных с его борьбой против цензурного и политического гнета, где фигурируют известные писатели (А.Твардовский, К.Симонов, К.Федин и др.), совписовские начальники, сотрудники редакции «Нового мира», вызвавшие — именно как документальное свидетельство — обиды одних, возражения других, в критике были восприняты совсем иначе. Борис Парамонов назвал это произведение «наиболее удавшимся романом Солженицына», а Виктор Чалмаев уточнил — «роман, притворившийся мемуарами».

В декабре 1998 года, когда С. исполнилось 80 лет, в газетах были напечатаны многочисленные отклики на это событие. Вот заголовки некоторых статей: «Один в поле воин» (А.Архангельский), «Давид, победивший Голиафа» (А. Битов). А вот некоторые высказывания: «С.— писатель-борец, таких было мало в мировой истории... Все творчество Солженицына сегодня, и навсегда — освежающий душу пример доблестного преодоления уныния и хаоса» (Ф.Искандер); «Солженицын стал кислородом нашего непродыхаемого времени» (В.Астафьев); «Без Солженицына движение в сторону перемен могло бы быть куда медленнее»

(Вяч. Вс. Иванов).

Изначально творческая позиция С. была отчетливо политизированной, резко противостоящей соцреалистическому канону и в силу этих причин (а также из-за склада личности писателя) проникнутой учительным, проповедническим пафосом. Из этих качеств творческой позиции проистекают основные свойства художественной системы С, его высочайшие художественные свершения, отсюда же его эксперименты на грани искусства, публицистики и исторической науки, обещающие открытия новой эстетики и поэтики и чреватые творческими неудачами. С. не надо поклоняться — он не памятник. Он любит вступать в полемику — политическую и творческую, и ведет ее столь запальчиво, что ответные удары не заставляют себя ждать. Роль «русского пророка», на которую его прочили и которую он было стал примерять (в «посильных соображениях» «Как нам обустроить Россию?» (90г)), оказалась неуместной исторически, да и несовместимой с его темпераментом психологически и стилистически. Диалог с Родиной, куда С. вернулся после пятнадцати лет изгнания, был трудным, но он не был диалогом глухих. Критики, уважительно и вдумчиво читающие С., отмечают в его последних работах (в мемуарах «Угодило зернышко меж двух жерновов», в публицистических книгах «Россия в обвале», «Протерши глаза») «резкое изменение его интонации»:

«Куда делись недавние властность и победительность? Перед нами человек, ошеломленный случившимся на его глазах обвалом и мучительно пытающийся доискаться до причин и тайного смысла происходящего, И дело здесь совсем не в том, что писатель утратил силу и харизму. Просто объект его нынешних обличений, как ни относись к России 90-х годов, не тянет, в отличие от "ГУЛАГа" или "Красного Колеса", на абсолютное зло. Соответственно меняется и место обличителя. Автор, выстроивший свою жизненную жестикуляцию на одиноком противостоянии, неожиданно заговорил голосом большинства невписавшихся, напуганных, не способных принять и признать долгожданные перемены. Давнее высказывание Герцена о назначении писателя: "Мы не врачи, мы боль" — оказывается идеально применимо к сегодняшнему С.»(Андрей Зорин, 90-е).

Доп. Литературные вкусы Солженицына весьма выборочны и небесспорны. Например, он не понял «Реквиема» Анны Ахматовой,не ощутил огромного обобщающего смысла этой поэмы. А его литературно-критические статьи о Замятине, Гроссмане, Чехове, Шаламове, Малышкине (они входят в продолжающуюся серию Солженицына «Литературная коллекция»), содержащие отдельные тонкие и проницательные суждения, в целом выглядят какими-то упрощенными.

Волкодав —

Прав,

Людоед —

Нет.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

52588. Усі уроки. Географія. 9 клас 2.53 MB
  Кількість, розміщення і густота населення, його вікова і статева структура. Національний та етнічний склад населення. Системи розселення і розвиток поселень. Трудові ресурси і зайнятість населення. Загальна характеристика господарства України. Економічний потенціал України....
52589. Усі уроки української мови в 5 класі 1.62 MB
  Значення мови в житті суспільства. Українська мова — державна мова України. Вхідний (діагностичний) контроль. Диктантю. Загальне уявлення про мовлення. Основні правила спілкування Словосполучення лексичні і фразеологічні. Граматична помилка та її умовне позначення. Синтаксичній розбір словосполучення. Речення, його граматична основа (підмет і присудок). Речення з одним головним членом. Види речень за метою висловлювання: розповідні...
52591. ВЫДВИЖЕНИЕ ИДЕИ ЗАБЕСКОНЕЧНОСТИ И ПРОБЛЕМЫ ЕЁ ИНТЕГРАЦИИ В ИСТОРИКО-ФИЛОСОФСКИЙ КОНТЕКСТ 447.41 KB
  Обзорная статья посвящена анализу дискуссии, имевшей место среди философов после выдвижения новой философской предикабилии - Забесконечность. ШУРАНОВ Б.М. (кандидат философских наук по специальности 09.00.07 – логика)