69467

А. Солженицын (1918-2008): судьба, творчество, идеи

Доклад

Литература и библиотековедение

Как писатель Солженицын начинался в ГУЛАГе. Свои стихи и даже прозу он, не записывая, хранил в самом надежном месте, в собственном мозгу — заучивал наизусть. Диссидент. Ибо все, что он писал, было проникнуто решительным неприятием советской политической системы...

Русский

2014-10-05

26.45 KB

3 чел.

А. Солженицын (1918-2008): судьба, творчество, идеи.

Литра:

Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М.Н. Современная русская литература: 1950 — 1990-е го;В 2 т., 2003.

Войнович В. Портрет на фоне мифа / М., 2002.

Мешков Ю. А. Александр Солженицын: личность, творчество, время / Ю.А. Мешков. Екб, 1993.

Нива Ж. Александр Солженицын / Ж. Нива. М., 1992.  

Островский А. В. Солженицын. Прощание с мифом /М., 2004.

Сараскина Л. И. Александр Солженицын / М., 2008.

Солженицын вошел в литературу сложившейся личностью, человеком со своей выстраданной общественной позицией, со своими выношенными творческими принципами. Его взгляды формир-ся в 30-х. Для С. Характерно: 1) гносеологоцентризм (худ лит – форма понимания жизни, познания действительности); 2) реализмоцентризм - «жизнь в формах самой жизни» (сравни: С. Против соцрел, тк. Он для него есть «клятва воздержания от правды».

Как писатель Солженицын начинался в ГУЛАГе. Свои стихи и даже прозу он, не записывая,

хранил в самом надежном месте, в собственном мозгу — заучивал наизусть. Диссидент. Ибо все, что он писал, было проникнуто решительным неприятием советской политической системы, бескомпромиссным отношением к идеологии и практике государственной власти.

С 1962 по 1965 год Солженицын смог опубликовать на родине несколько рассказов и одну повесть. Из них две вещи сразу же были признаны классикой — это рассказы «Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор» (но написаны в 59!). Проблема «простого человека».

«МД» - Неканоническая святая. Неканоническое Житие Матрены Васильевны Григорьевой, праведницы и великомученицы эпохи «сплошной коллективизации», и трагического социального эксперимента над целой страной. В том, что этот тип праведника не перевелся на Руси, — вся надежда автора на духовное выживание народа. Как у Шолохова — на прошедшего сквозь все испытания второй мировой войны Андрея Соколова, на то, что он «выдюжит».

«Один день» - авторское понимание не только абсурдности, внечеловечности этого времени, черной ГУЛАГовской эпохи, но и понимания вопиющей противоречивости характера «простого советского человека» — доброго, сердечного, работящего, притерпевшегося к аду Ивана Денисовича Шухова.

Рассказы С.  «МД» и «Один день» особая историческая роль: они стоят в самом начале новой дороги, которая возвращала нашу литературу к вековой традиции — к исследованию мироустройства в свете общечеловеческих ценностей, причем с очень существенным ориентиром — через осмысление места и роли в этом мироустройстве духовного опыта «простого (среднего, массового, рядового) человека», современника и вольного или невольного соучастника всего, что происходило и происходит в этот век, на этой земле, в этой стране.

Роман «В круге первом»(2/2 50-х): полемика с соцреалистическим каноном

(«Написан — 1955—1958, искажен — 1964, восстановлен — 1968»3) — пропитан острой полемикой с «самым передовым методом». Вступая в полемику с «производственным романом», Солженицын берет эту жанровую структуру целиком, не разрушая ее, а переворачивая воплощенную в ней иерархию эстетических координат с ног на голову.

В классической традиции: повесть «Раковый корпус»(сер 60-х)

В этой повести Солженицын в полной мере реализует семантические возможности одного из самых развитых реалистических жанров — жанра социально-психологической повести. Персона-

жи повести, собранные в одной палате для онкологических больных, представляют собой микромодель всего советского социума, и каждый — жертва или палач, или просто зритель — несет на себе печать государственной системы, которая так или иначе повлияла на его духовный облик. И все они поражены смертельной болезнью. Поставив своих героев в «пороговую ситуацию», автор совершает своего рода вскрытие источников духовной болезни, анализ ее характера, выявляет, возможно ли ее излечение и какою ценою оно добывается.

Поиски синтеза исторического знания и художественного сознания: «Архипелаг ГУЛАГ» и «Красное Колесо».

«Архипелаг ГУЛАГ» (метафору Лагеря как острова придумал Шаламов и, кст, Сол предлагал Шал вместе писать А. ГУЛ, но Шал отказался, назвав Сол – коммунистом и револ-м! Это мне рассказ Сниг и Лит) + Но метафора архипелага может быть объяснена и иначе. Ее источник – книга А.П.Чехова «Остров Сахалин», неоднократно упоминаемая на страницах «Архипелага…»: сравнивая описанный Чеховым быт сахалинских каторжников с положением советских узников, Солженицын убеждает, что порядки старой каторги были несоизмеримо более легкими, щадящими и гуманными. 

Арх - опыт худож-го исследования, творч экспер. Здесь С. Выступает как худ и как публ-ст, аналитик и дидакт + это отвечало веяниям лит 60-70-х – прием «невыдумывания». «Энциклопедия сов каторги», «Мартиролог». Рухнула сов мифология  - октябрь 17 – режим изначально преступен. В «Архипелаге» содержатся 227 свидетельств бывш узников ГУЛАГа.

Солженицын в своем исследовании советской карательной системы во главу угла ставит «человеческое измерение». Главное, на чем сосредоточено внимание автора: что ГУЛАГ делает с человеческой душой? Есть ли у человека возможность сопротивляться

этой бездушной махине?

Две сюжетные линии: обобщающе-историческая и автобиографическая. Рассказ о технологии арестов, открывающий книгу, - своеобразная экспозиция, утверждающая: жертвой этой машины может стать любой. Последовательность «от общего к частному» (от технологии насилия к частному случаю повествователя).

Чтение «Архипелага…» разворачивается в двух временных измерениях: в индивидуальном времени повествователя (от ареста до освобождения и даже чуть далее, в 1960-е годы) и в историческом времени (от основания ГУЛага до «наших дней» – до срока завершения книги). Два эти временных плана, естественно, накладываются друг на друга: лагерный уклад, казалось бы, исчерпывающе описан в третьей части, но затем он вновь изображается в пятой. Этот повтор понуждает вспомнить о безысходном кружении узника в темнице.

План  Архипелага таков:

Первая часть – «Тюремная промышленность» – открывается главой, описывающей процедуру арестов. Обобщенная схема, «парадигма» арестов дополняется воспоминаниями повествователя о собственном опыте арестанта: так начинается автобиографическая линия. Вторая глава переводит повествование об арестах и приговорах в историческую ретроспективу: в ней рассказывается об основных «потоках» «врагов народа» – от первых послереволюционных лет до начала 1950-х годов. Третья глава посвящена процедуре следствия. И здесь, как и в первой главе, описание типичного набора следовательских приемов завершается рассказом об индивидуальном случае – о следствии над самим автором. Эта тема продолжена в четвертой главе. Пятая глава – очерк быта тюремной камеры; она также открывается обобщенным описанием впечатлений других узников, а завершается повествованием о том, что довелось увидеть и услышать на тюремных нарах автору этой книги.

Следующая глава, шестая, рассказывает о заключенных военных и послевоенных времен: о бывших военнопленных и о власовцах – о тех, с кем впервые автор познакомился в тюрьме. Седьмая глава описывает механизм объявления приговоров; на сей раз о случившемся с автором (о сообщении ему приговора) говорится прежде, чем о работе «судебной» машины в целом. Последние пять глав первой части изображают «совершенствование» советского репрессивного законодательства, рассказывают о политических процессах 1920-1930-х годов, об истории тюремного заключения этих лет.

Вторая часть – «Вечное движение» – посвящена лагерным этапам и пересылкам. Главы, описывающие распространенные, обычные примеры случающегося на этапах (первая и третья), чередуются с воспоминаниями автора о «своих» этапах и пересыльных тюрьмах (главы вторая и четвертая).

Третья часть – «Истребительно-трудовые» – очерк истории ГУЛага (главы первая – четвертая), переходящий в анализ-исследование разных сторон лагерного   «быта», положения зэков и их охранников. Личные свидетельства повествователя здесь немногочисленны (они встречаются прежде всего в шестой, седьмой, в восемнадцатой главах – из двадцати двух).

Четвертая часть – «Душа и колючая проволока» - поиск ответа на вопрос: уродуют или возвышают человека страдания, испытанные в ГУЛаге, - и рассказ о судьбах нескольких лагерников (наиболее подробно – об Анне Петровне Скрипниковой и о Степане Васильевиче Лощилине).

Пятая часть – своеобразное «повторение» третьей, но как бы на новом витке: здесь тоже рассказывается о лагерях и о лагерном «быте» – но на этот раз об Особлагах, основанных после войны и предназначенных исключительно для «врагов народа». В этой части личные впечатления повествователя уже преобладают над сведениями, заимствованными из рассказов других зэков.

Итак, солженицынское повествование строится на чередовании двух линий – обобщающе-исторической и автобиографической. Рассказ о технологии арестов, открывающий книгу, - своеобразная экспозиция, утверждающая: жертвой этой машины может стать любой. В положении этого наивно-невинного «любого» оказывается вслед за тем автор- представитель неопределенно-огромного «Мы». Его индивидуальная судьба затем обрамляется описанием истории репрессий. Вынужденный задуматься над своей участью автор словно обращается к воспоминаниям о тех, кто ступил на эту дорогу смерти до него. Принцип чередования сохраняется и далее. Экскурс в технологию допросов и перевозок зэков предваряет ощущения автора; этот экскурс – как бы обобщение смутных рассказов, услышанных им накануне дней, когда допросы и этап стали частью его судьбы.

Морализаторский пафос Солженицына проявляется в жесткости нравственных оппозиций: если он приводит историю растления, то почти всегда противопоставляет ей историю восхождения, и наоборот.

Вопреки распространённому мнению, присуждение Солженицыну Нобелевской премии по литературе в 1970 году прямо не связано с «Архипелагом ГУЛАГ», а звучит так: «За нравственную силу, с которой он следовал непреложным традициям русской литературы»

«Нобель лекц по литературе» (72г)

Во всех других своих произведениях, написанных после «Архипелага», С.продолжает творческий эксперимент на грани истории и художественной литературы. О том, в каком направлении идет этот эксперимент, можно судить по самому грандиозному труду писателя — десятитомной исторической эпопее «Красное Колесо», которую он задумал еще в 1936 году, а писал с 1969 по 1982—1983 годы. Практически все, писавшие об этом произведении, разделяют точку зрения, высказанную Э. Эриксоном: «Солженицын пытается здесь совершить нечто необыкновенное, беспрецедентное. Он пытается сохранить верность как природе прозы, так и природе исторической науки».

«Бодался теленок с дубом: Очерки литературной жизни» (74г) – публиц. где автор рассказывал о еще дымящихся событиях, связанных с его борьбой против цензурного и политического гнета, где фигурируют известные писатели (А.Твардовский, К.Симонов, К.Федин и др.), совписовские начальники, сотрудники редакции «Нового мира», вызвавшие — именно как документальное свидетельство — обиды одних, возражения других, в критике были восприняты совсем иначе. Борис Парамонов назвал это произведение «наиболее удавшимся романом Солженицына», а Виктор Чалмаев уточнил — «роман, притворившийся мемуарами».

В декабре 1998 года, когда С. исполнилось 80 лет, в газетах были напечатаны многочисленные отклики на это событие. Вот заголовки некоторых статей: «Один в поле воин» (А.Архангельский), «Давид, победивший Голиафа» (А. Битов). А вот некоторые высказывания: «С.— писатель-борец, таких было мало в мировой истории... Все творчество Солженицына сегодня, и навсегда — освежающий душу пример доблестного преодоления уныния и хаоса» (Ф.Искандер); «Солженицын стал кислородом нашего непродыхаемого времени» (В.Астафьев); «Без Солженицына движение в сторону перемен могло бы быть куда медленнее»

(Вяч. Вс. Иванов).

Изначально творческая позиция С. была отчетливо политизированной, резко противостоящей соцреалистическому канону и в силу этих причин (а также из-за склада личности писателя) проникнутой учительным, проповедническим пафосом. Из этих качеств творческой позиции проистекают основные свойства художественной системы С, его высочайшие художественные свершения, отсюда же его эксперименты на грани искусства, публицистики и исторической науки, обещающие открытия новой эстетики и поэтики и чреватые творческими неудачами. С. не надо поклоняться — он не памятник. Он любит вступать в полемику — политическую и творческую, и ведет ее столь запальчиво, что ответные удары не заставляют себя ждать. Роль «русского пророка», на которую его прочили и которую он было стал примерять (в «посильных соображениях» «Как нам обустроить Россию?» (90г)), оказалась неуместной исторически, да и несовместимой с его темпераментом психологически и стилистически. Диалог с Родиной, куда С. вернулся после пятнадцати лет изгнания, был трудным, но он не был диалогом глухих. Критики, уважительно и вдумчиво читающие С., отмечают в его последних работах (в мемуарах «Угодило зернышко меж двух жерновов», в публицистических книгах «Россия в обвале», «Протерши глаза») «резкое изменение его интонации»:

«Куда делись недавние властность и победительность? Перед нами человек, ошеломленный случившимся на его глазах обвалом и мучительно пытающийся доискаться до причин и тайного смысла происходящего, И дело здесь совсем не в том, что писатель утратил силу и харизму. Просто объект его нынешних обличений, как ни относись к России 90-х годов, не тянет, в отличие от "ГУЛАГа" или "Красного Колеса", на абсолютное зло. Соответственно меняется и место обличителя. Автор, выстроивший свою жизненную жестикуляцию на одиноком противостоянии, неожиданно заговорил голосом большинства невписавшихся, напуганных, не способных принять и признать долгожданные перемены. Давнее высказывание Герцена о назначении писателя: "Мы не врачи, мы боль" — оказывается идеально применимо к сегодняшнему С.»(Андрей Зорин, 90-е).

Доп. Литературные вкусы Солженицына весьма выборочны и небесспорны. Например, он не понял «Реквиема» Анны Ахматовой,не ощутил огромного обобщающего смысла этой поэмы. А его литературно-критические статьи о Замятине, Гроссмане, Чехове, Шаламове, Малышкине (они входят в продолжающуюся серию Солженицына «Литературная коллекция»), содержащие отдельные тонкие и проницательные суждения, в целом выглядят какими-то упрощенными.

Волкодав —

Прав,

Людоед —

Нет.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

59326. Сценарій новорічного свята 51.5 KB
  Добрий вечір вам малята любі хлопці тай дівчата. добрий вечір шановне панство В. Добрий вечір пані та панове О. Як ви хочете щоб ми провели сьогоднішній вечір урочисто Чи так щоб всім сподобалось...
59327. Сценарій фестивалю “Повір у себе” 32.5 KB
  Весна. Цвіте на землі і летить у небесах, як сонячна богиня волі, розбуджує природу, звільняє від снігів і морозів землю, розсіває квіти і квітчає сади. Весна – це поклик молодості, голос радості й щастя, віри й любові, надії й краси, поезії й пісні.
59328. Ток-шоу “Дзеркало” 53.5 KB
  В його програмі будуть висвітлюватися актуальні питання опираючись на твори мистецтва та досвід з власного життя. Яке ще призвання Туди ідуть щоб забезпечити собі безбідне і спокійне життя.
59329. Місце Т. Шевченка в українському національному відродженні 42.5 KB
  Тарас Оксано Подивись що я намалював. Оксана Ой як гарно яка хатинка Тарас а ти мене колинебудь намалюєш Тарас Звичайно. А вірша про тебе складу хочеш Голос мачухи: Тарас Тарас Ой лихо мені.
59330. Повторення таблиць множення і ділення чисел 2 і 3. Складання задач на дві дії за даним виразом. Знаходження значень буквенних виразів 39 KB
  Мета: Виявити обсяг і якість знань про множенні і ділення таблиць 2 і 3, рівень навичок у лічбі та обчислювальній діяльності; Вдосконалити вміння учнів розв’язувати задачі на 2 дії за даним виразом. Розвивати пам’ять, логічне мислення, зв’язне мовлення, увагу.
59332. Мамо, тобі низенько вклонюсь 36.5 KB
  Син: Чому у тебе у косі ясна Забриніла раптом сивина Мати: Од любові од. Син: А в бабусі голова біліш То ж мене бабуся любить більш Мати: В неї діти доньки і сини Додають сердешній сивини. Син: Чом же тітка біла як зима В неї ж діток не було й нема Мати: Так синочку біла геть вона...
59334. Відкритий урок „Тарас Шевченко” 43 KB
  Портрет Тараса Шевченка рушники серветки. Тарасова доля то правда жива. Тарасе наш Кобзарю всюди Приходиш нині ти як свій Тебе вітають щиро люди На всій Україні моїй.