73996

Огосударствление экономики СССР.Индустриализация и коллективизация в СССР

Доклад

История и СИД

Необходимость проведения индустриализации в России мало у кого вызывает какиелибо сомнения. Впрочем по вопросу о темпах и методах индустриализации в советском руководстве не существовало единства мнений. оставляла единственную возможность – получить средства для индустриализации за счет мобилизации внутренних ресурсов. С точки зрения наиболее решительных сторонников индустриализации Е.

Русский

2014-12-23

28.31 KB

2 чел.

63. Огосударствление экономики СССР.Индустриализация и коллективизация в СССР.

Осуществление новой экономической политики позволило к концу 20-х гг. решить задачу восстановления народного хозяйства СССР. Однако этим еще не достигалось главной цели, попытка реализации которой обернулась для самодержавной системы потерей власти, а для страны – революционными потрясениями, – цели модернизации. Нэп, в принципе, видимо, создавал предпосылки перехода к назревшим экономическим преобразованиям, однако этот путь предполагал сравнительно длительные сроки выхода на планируемые рубежи. Советское руководство, однако, не было уверено в том, что оно обладает таким запасом времени: новое столкновение с «империалистическим лагерем» казалось самой ближайшей перспективой. Поэтому необходима была стратегия, обеспечивавшая кратчайшие сроки осуществления перестройки экономики. Такой стратегией могла быть лишь политика чрезвычайных административно-командных мер, с неизбежностью исключавшая использование рыночных рычагов регулирования экономической деятельности. К тому же весь предшествующий опыт преобразовательной деятельности формировал склонность большевистских лидеров к «решительным мерам». Именно таким путем и осуществлялись две важнейшие кампании по перестройке советской экономики – индустриализация и коллективизация.

Необходимость проведения индустриализации в России мало у кого вызывает какие-либо сомнения.Однако естественным образом встает вопрос о причинах перехода к ней именно во второй половине 20-х гг. Наиболее существенную роль здесь, видимо, играют такие факторы, как выход советской промышленности на минимально необходимый для этого уровень развития и политические ожидания в самом недалеком будущем мировой войны (которая представлялась не только неизбежной, но и желанной, поскольку создавала реальные предпосылки для мировой революции). Последнее обстоятельство ставило на повестку дня проблему необходимости повышения военной мощи, что невозможно без высокоразвитой промышленности. Немаловажную роль также играло то обстоятельство, что, согласно традиционным взглядам большевиков, социализм можно построить лишь на базе крупной индустрии.

Впрочем, по вопросу о темпах и методах индустриализации в советском руководстве не существовало единства мнений. Это проявилось, в частности, в той дискуссии, которая развернулась во второй половине 20-х гг. по проблемам источников накопления индустриального развития страны. Невозможность использования внешних источников накопления (неурегулированность вопросов с долгами царского и Временного правительств, напряженность в отношениях с западными государствами и т.д.) оставляла единственную возможность – получить средства для индустриализации за счет мобилизации внутренних ресурсов. В этой связи встал вопрос о распределении бремени индустриального развития между отдельными секторами экономики. С точки зрения наиболее решительных сторонников индустриализации (Е.А. Преображенский) единственно реальным источником получения средств являлись «досоциалистические формы хозяйства», к которым, прежде всего, они относили аграрный сектор. Именно эксплуатация этого сектора с помощью неэквивалентного обмена между промышленностью и сельским хозяйством (иными словами, безвозмездного, конфискационного изъятия средств из деревни и перекачки их в промышленность) должна была обеспечить высокие темпы индустриализации. Без этого, по их мнению, невозможно было «поскорей достигнуть момента, когда социалистическая система развернет свои естественные преимущества перед капитализмом», что являлось «вопросом жизни и смерти для социалистического государства». Оспаривая вышеприведенные выводы, умеренная группа советских лидеров (Н.И. Бухарин) доказывала возможность сохранения сбалансированности между промышленностью и сельским хозяйством. Их не меньше, чем Преображенского, волновала надвигающаяся война, однако они полагали, что у СССР еще есть относительно большой промежуток времени для стабильного экономического развития (особенно при условии гибкой внешней политики), и это позволяет сделать социалистическое преобразование промышленности более плавным и менее болезненным для крестьянства.

Спор об источниках и темпах накопления был теснейшим образом связан с проблемой плана и его роли в развитии народного хозяйства. Плановость преобразований была давним идеалом большевиков, дающим возможность преодолеть «анархию капиталистического способа производства» и являющимся несомненным «преимуществом социализма над капитализмом». К тому же, весьма значительные размеры государственного сектора в промышленности требовали от государства выполнения управленческих функций. Все это сделало настоятельной потребностью для советского руководства выработку новой формы определения стратегических перспектив развития экономики страны, отражением которой и стали пятилетние планы. Особенно активно на немедленном введении жесткого централизованного планирующего начала в экономику настаивали сторонники ускоренных темпов индустриализации, видевшие в плане главное средство их достижения и возможность отказа от новой экономической политики. Однако на первых порах они оказались в меньшинстве, и разработка первого пятилетнего плана, осуществлявшаяся в 1926 – 1928 гг., происходила в условиях преобладания нэповских инструментов в экономической политике, отводящих государству лишь регулирующие функции в управлении народным хозяйством страны. Поэтому предложенный план ориентировался, в первую очередь, на реальные возможности советской экономики. Исходя из невозможности учесть всех обстоятельств будущего развития, создатели плана предусмотрели несколько вариантов его осуществления: минимальный (отправной), рассчитанный на неблагоприятные условия, и максимальный (оптимальный) – на благоприятные. В процессе же принятия плана расстановка в политическом руководстве существенно изменилась: «умеренные» потерпели поражение, а победившая сталинская группа стала ориентироваться на первоначально отвергнутую программу форсированной индустриализации. Отсюда, принятый первоначально как двухвариантный, первый пятилетний план с 1929 г. начал подвергаться весьма существенным корректировкам в сторону увеличения показателей, многие из которых вскоре превысили и те, что были намечены в оптимальном варианте.

Столь резкие колебания в планировании привели к прямо противоположным по сравнению с ожидаемыми результатам. Вместо плановости в осуществлении индустриализации стали преобладать анархия и дезорганизация. Поэтому, несмотря на действительно героические усилия, план не только не был выполнен, как о том было заявлено, за четыре года и три месяца, но, фактически, по большинству показателей не достиг даже цифр отправного варианта плана. Провал первой пятилетки, хотя и не афишируемый, заставил пересмотреть отношение к возможностям советской экономики и сделать последующие планы более реалистическими, однако ставка не на материальные стимулы, а на «массовый энтузиазм» сохраняла свое значение и в дальнейшем.

Вообще, проблема трудового энтузиазма весьма неоднозначно оценивается в исторической литературе. Если для советской историографии социалистическое соревнование есть несомненный признак преимущества социалистической идеологии над буржуазной и один из источников успеха, то в современной литературе все чаще ставится вопрос о фальсификации самого факта существования массового энтузиазма. Видимо, здесь важно отметить двойственность самого отношения населения к участию в строительстве социализма: с одной стороны, революция действительно породила ощущение сопричастности рабочего класса к деятельности мирового масштаба и, соответственно, стремление ускорить становление нового мирового порядка, а с другой – несомненно и значение использования репрессивных методов стимулирования труда. Возможность оценки низкой трудовой активности как саботажа и преступления против Советской власти хорошо показали такие процессы как «Шахтинское дело». Впрочем, нельзя не отметить и постепенное осознание руководством важности дополнения моральных стимулов к труду материальными. Другое дело, что возможности в этом плане в советской действительности были более чем скромными.

И все же итоги индустриализации в СССР выглядят весьма впечатляющими. За сравнительно короткий срок удалось создать мощную индустриальную базу, в том числе, на основе освоения новых районов. Резко выросла военная мощь Советского государства. Советский Союз действительно превратился в индустриально-аграрную державу. Однако эти достижения были оплачены весьма высокой, если не сказать, чрезмерной ценой, огромным напряжением сил. Основные достижения советской экономики лежали в сфере тяжелой и военной индустрии, заметно меньшими были успехи в сфере промышленности, производящей потребительскую продукцию. Фактически, индустриализация была проведена не в интересах человека, а в интересах государства. Наконец, ее осуществление на основе перекачки средств из аграрного сектора посредством проведения коллективизации заметно подорвало сельское хозяйство страны.

Если с необходимостью индустриализации и в 20-х гг., и сегодня согласны практически все, то по поводу нужности коллективизации такого единодушия не наблюдается. Даже среди большевиков многие, как Н.И. Бухарин, полагали, что не она является «столбовой дорогой к социализму». Причиной тому, видимо, является то, что проблемы социалистического аграрного развития ими начали разрабатываться довольно поздно. До 1917 г. коллективизации они вообще не касались и сколь-нибудь оформленных идей по этому поводу практически не имели. Лишь с очень большой натяжкой к ним можно отнести программные установки на замену частной собственности общественною с введением планомерной организации общественно-производительного процесса и предостережения крестьянам «от обольщения системой мелкого хозяйства». Только перед самым октябрьским переворотом впервые в документах большевиков появились первые признаки перевода общих и не слишком ясных идей в некое подобие конкретных предложений: брать землю у помещиков организованно, поддержать переход помещичьего инвентаря в руки крестьянства «для общественно-регулированного использования», образовывать из помещичьих имений крупные образцовые общественные хозяйства. Таким образом, идеи были туманны, но благожелательны.

И все же дореволюционные идеи оказали немалое влияние на выработку политики в отношении коллективных хозяйств после перехода власти в их руки: она целиком проводи¬лась в русле общей установки на поощрение развития коллективных хозяйств, число которых на протяжении 1918 -1920 гг. постоянно росло. Важно отметить, что в большинстве своем большевики не ждали серьезной экономической отдачи от этих коллективных хозяйств, их никто не рассматривал, например, как источник дохода или улучшения сельскохозяйственного производства. Коммуна, полагали они, это важнейший оплот Советск¬ой власти в борьбе с деревенской буржуазией и контрреволюцией.

А вот в годы нэпа колхозы и коммуны не пользовались большой популярностью в большевистском руководстве: они очень быстро стали распадаться, их число заметно сократилось. И это в то время, как растет число кооперативов, одной из форм которых обычно и рассматриваются колхозы. Объяснение этого феномена достаточно просто: дело все в том, что на самом деле колхозы и кооперация – это весьма различные формы организационно-производственной деятельности (хотя они и имеют некоторые общие черты). Первые объединяют, коллективизируют непосредственные производственные процессы отдельных хозяйств, сливая их в единое целое, а последняя организует, кооперирует условия этих производств, иначе говоря, их инфраструктуры, сохраняя при этом раздельность, самостоятельность самих производств. Тогда как первые обслуживают, пусть и объединенные, но по-прежнему индивидуальные и частные хозяйства, последние сами становятся коллективными общественными. Поэтому, вступив на стадию полного обобществления производственных процессов, крестьянские хозяйства прекращают свое существование, а с ними исчезает и кооперация. Соответственно этому, колхоз не является кооперативом, это уже иная форма производственной деятельности, причем, крайне малоэффективная, в отличие от кооперации. Единство коллективных хозяйств с государством является непреложным условием существования колхозов, поэтому разгосударствление означает для них, если не гибель, то, по крайней мере, упадок и разложение.

Как раз противоположным образом выглядит ситуация для кооперации. Благосклонность со стороны государства представляет для нее самую серьезную опасность, поскольку кооперативное движение накрепко привязывается к государству, попадает в зависимость от него, что равнозначно ее ликвидации. Государство же, напротив, в годы нэпа весьма активно проявляло свое внимание к кооперации, рассматривая ее сначала как средство выхода из «военно-коммунистического» кризиса, а после опубликования статьи В.И. Ленина «О кооперации» – даже в качестве переходного звена в деле построения социализма. Но в случае кооперативного варианта социалистического строительства (вне зависимости от его реальной осуществимости) приходилось исходить из постепенного, а значит сравнительно медленного пути преобразований, что, как известно, не привлекало господствующую группировку в политическом руководстве страны. Поэтому она все более отчетливо начинает вести дело к свертыванию кооперации, превращая ее из основного действующего лица во вспомогательное звено коллективизации.

В качестве обоснования необходимости коллективизации был выдвинут ряд серьезных аргументов. Во-первых, коллективное хозяйство рассматривалось как, во всяком случае, более производительное, нежели единоличное. Хотя, уже тогда было доказано экономистами-аграрниками (А.В. Чаянов), что, если крупные формы организации в сельском хозяйстве и дают определенные преимущества и снижают издержки производства, то количественно эти преимущества не так велики, как, например, в промышленности. Во-вторых, подчеркивалась невозможность использования машин в мелком крестьянском хозяйстве. Отчасти это было верно, но нельзя не отметить, что в реальности коллективизация явно опередила начало массового применения сельскохозяйственной техники в селе: к концу 20-х гг. ее еще просто не существовало в таких количествах. В-третьих, согласно большевистским взглядам мелкое крестьянское хозяйство ежедневно и ежечасно рождает из себя капитализм. В этом случае проявилось традиционное непонимание большевиками природы крестьянства, для которого прибыль, выгода (в предпринимательском смысле этих слов) не относятся к главным стимулам его развития. И, наконец, в-четвертых, и это, видимо, и есть главная причина (хотя ее-то, как раз, большевики не афишировали), за распыленными миллионами крестьянских хозяйств невозможно было установить жесткий и полновесный контроль, который бы помог выкачать необходимые для индустриализации средства. Таким образом, расчет строился на увеличении товарности сельского хозяйства и установлении твердого контроля за селом в интересах индустриализации. В результате, чем шире был размах индустриализации, тем настоятельнее представлялась большевистскому руководству необходимость коллективизации.

Впрочем, среди них были и те, кто стремился найти иные пути преобразования деревни. Представители так называемой «правой оппозиции» (Н.И. Бухарин, А.И. Рыков и др.) делали ставку на постепенный перевод крестьянства на путь социализма, говорили даже о «мирном врастании кулака в социализм». Однако их идеи не были восприняты партийным большинством. Большую роль в этом сыграли такие факторы как быстрый рост кооперации, увеличение числа бедняцких колхозов (что рассматривалось как предпосылка коллективизации) и, наконец, хлебозаготовительные трудности 1927 – 1928 гг., когда административные методы разрешения кризиса дали быстрые и заметные результаты, породив соблазн использовать их в деревенской политике в целом. Все это приводит к тому, что начиная со второй половины 20-х гг. растет интерес к коллективным хозяйствам. Начало изменений в политике по отношению к колхозам, как и ранее, совпадают с первыми проявлениями ослабления благосклонности государства к кооперации, но окончательная победа «колхозной» линии относится к 1929-1931 гг.

Пик коллективизационной политики приходится на зимние месяцы 1930 г., когда провозглашается формула «сплошной коллективизации на основе ликвидации кулачества как класса». Фактически, она означала переход к уничтожению крестьянства как такового («раскрестьяниванию»). Тогда как даже по официальным оценкам советской статистики число кулаков не превышало 4%, количество раскулаченных и выселенных из своих родных мест («спецпереселенцев») в реальности достигло 10 – 15%, а в отдельных районах и более того. В погоне за повышением «процента коллективизации» создание колхозов сплошь и рядом происходило с использованием насилия, что вызвало ответную волну крестьянского сопротивления. Оно достигло столь значительных размеров, что пришлось отступить, проявлением чего стала сталинская статья «Головокружение от успехов» (март 1930 г.). Отлив крестьян из колхозов был массовым, однако уже вскоре коллективизация опять пошла форсированными темпами. Теперь, правда, принуждение носило несколько иные формы: выходящим из колхозов не возвращали обобществленную землю, единоличников облагали непосильными налогами, продолжалось раскулачивание. Поэтому крестьянин оказался в такой ситуации, когда ему ничего не оставалось делать как на сей раз «добровольно» вступать в колхоз. К 1932 г. около двух третей крестьянских хозяйств уже состояли в колхозах.

Однако сами по себе колхозы не являлись конечной целью движения. «Колхозное движение может подниматься к высшей форме – коммуне», – подчеркивалось в резолюции XVI съезда ВКП(б), хотя и с оговоркой о возможности перехода к ней лишь «при условии признания самими крестьянами снизу», и определением основной формой коллективного хозяйства «на данном этапе» сельскохозяйственной артели.  Однако, например, скидка по сельхозналогу определялась в 1929 г. в 60% коммунам, и только 40% - артелям.  Прицел на коммуну делает вполне объяснимым размах обобществления, обрушившийся на крестьянское имущество. И хотя центр стремился сдержать «коммунизационные» настроения, общее направление развития организационных форм сельскохозяйственного производства достаточно ясно. Причина же отказа от модели коммуны и утверждение формы сельскохозяйственной артели, по-видимому, заключается не столько в теоретических изысканиях, сколько в том сопротивлении, которое оказало идеям большевиков само крестьянство. Колхозы, (в форме сельскохозяйственной артели) как ни странно, представляют своеобразный компромисс между властями и крестьянством, уродливую, но все же уступка со стороны первых крестьянству. Бригадная форма организации труда, оплата труда в трудоднях и сохранение подсобного хозяйства – все это попытка сделать колхоз более или менее приемлемым для крестьянина. Впрочем, политикой последующих лет эти «недостатки» были в значительной степени «исправлены». Но по мере их «исправления», да и в целом, в связи с низкой эффективностью коллективной формы организации сельского хозяйства отдача от аграрного сектора становилась все меньше, в то время как требования к нему все возрастали. Не желая сбавлять темпы индустриализации, государство продолжало вывозить сельскохозяйственную продукцию за границу, в то время как внутри самой страны хлеба не хватало. Это привело к массовому голоду в ряде регионов страны. Нередко высказывается мнение об искусственности и сознательной организации голода советским руководством в целях подавления возможного крестьянского сопротивления.

В результате всех этих перемен в начале 30-х гг. кооперативная форма организации сельскохозяйственного производства полностью вытесняется коллективной. Основной причиной смены приоритетов являлось изменение в представлениях о путях построения социализма и роли в этом деле той или иной организационной формы. Причем, реальные хозяйственные интересы и возможности в расчет практически не принимались. Впрочем, и конечной целью коллективизации не являлось повышение эффективности сельского хозяйства. Социализм в деревне не обязательно означал увеличение зажиточности крестьянина (скорее, напротив, зажиточность рассматривалась как своего рода угроза новому строю, недаром «зажиточный крестьянин» фактически приравнивался по терминологии второй половины 20-х – 30-х гг. к кулаку – главному врагу социализма). В первую очередь, он представлялся сводом особых, правил «общежитья», которым должны были подчиняться крестьяне, своеобразным государственно-регламентируемым обществом. Завершение коллективизации привело к формированию колхозно-государственной системы, оттоку населения из села в город, исчезновению крестьянства как особого социального слоя, на смену которому пришло так называемое «колхозное крестьянство». Надолго оказалось подорвано сельское хозяйство страны, лишь ценой чрезвычайных усилий теперь способное обеспечить страну необходимой сельскохозяйственной продукцией.

Таким образом, благодаря проведению политики индустриализации и коллективизации в СССР сложилась мощная система государственной экономики, малоэффективная в условиях мира, но успешно действующая в чрезвычайных обстоятельствах.