79244

Основные идеи русского марксизма. Экономическая мысль России второй половины XIX – начала XX веков. Экономические взгляды народников, Г. В. Плеханова (1856-1918 гг.), В. И. Ленина (1870-1924 гг.)

Лекция

Экономическая теория и математическое моделирование

Для социальной науки предмет которой не личность а коллектив весь капитализм с его бесчисленными противоречиями непрерывной борьбой неустойчивыми равновесиями движением от одних кризисов и революций к другим есть не более как переходная фаза между двумя органическими общественными системами длительная революция методов производства и форм сотрудничества. Но и они должны переходить ко все более глубоким пластам и при нынешней скорости расширения производства угольное будущее этих стран также становится все более темным. Эволюция...

Русский

2015-02-10

323 KB

0 чел.

Тема 8.  Основные идеи русского марксизма. Экономическая мысль России второй половины XIX – начала XX веков. Экономические взгляды народников, Г. В. Плеханова (1856-1918 гг.),
В. И. Ленина (1870-1924 гг.)

коллективистический строЙ

История капитализма охваты-вает несколько столетий, период очень значительный с точки зрения отдельной личности, но почти ничтожный с точки зрения человечества. Для социальной науки, предмет которой не личность, а коллектив, весь капитализм, с его бесчисленными противоречиями, непрерывной борьбой, неустойчивыми равновесиями, движением от одних кризисов и революций к другим, есть не более как переходная фаза между двумя органическими общественными системами, длительная революция методов производства и форм сотрудничества. Предел, к которому тяготеет эта революция, есть коллективистический строй.

Так как строй этот до сих пор нигде не был осуществлен, то может показаться научно-неправильным ставить его в один ряд с исторически известными социальными формациями, рассматривать его, как объект научного исследования: не значит ли это выходить из рамок опыта? Но такая мысль была бы крайне ошибочна. Самый смысл науки вообще заключается в объективном предвиденье. Будущее для нее заключается в тенденциях настоящего и прошлого, которые могут быть объективно установлены и сопоставимы. Предвиденье получается тут, конечно, лишь относительное, условное, но таковы и все выводы науки.

Методы, на которые 8 данном случае опирается исследование, суть абстрактный анализ и дедукция. Среди социальной действительности надо отчетливо выделить основные тенденции развития; затем скомбинировать их, мысленно продолжая их до того жизненного предела, до которого они остаются взаимно совместимы. Это те же самые приемы, которые приходится применять но в обратном направлении тогда, когда требуется восстановить картину доисторических социальных формаций. И здесь, и там руководящим принципом служит приспособление общества к условиям его трудовой борьбы за существование.

Конечно, мы можем таким путем выяснить лишь самые общие, но зато и главные черты социальной системы доступного нашему предвиденью будущего.

Надо иметь в виду, что все этим методом полученные выводы относительно нового общественного строя предполагают одну необходимую жизненную предпосылку, а именно – прогрессивное развитие общества. История знает примеры перехода обширных социальных систем к застою и деградации. Понятно, что в этом случае все расчеты, основанные на мысленном продолжении наблюдавшихся тенденций развития, оказались бы в корне ошибочными.

Поэтому предвиденьям относительно будущей организации общества следует придать условную форму: «если прогресс производительных сил будет продолжаться и человечество будет способно решить стоящие перед ним исторические задачи, то вот какие экономические отношения выработаются на место нынешних...» Следовательно, остается еще вопрос о прогрессе или деградации.

Мы будем исходить из благоприятного предположения. Хотя мировая война у многих и вызвала опасения за судьбу всей современной цивилизации, но все же это пока только опасения, не более.

I. Техника

при коллективизме

С тех пор как возникло машинное производство, весь ход истории говорит о гигантской будущности его методов. Его прогресс идет с возрастающей быстротой и делается все более планомерным, все более зависящим от случайности изобретательского гения.

Ясно, что основой коллективизма должно явиться машинное производство в более высокой, чем нынешняя, фазе его развития. Чем же эта фаза характеризуется?

Марксовский анализ машины показал, что она слагается из трех частей: генератора (источника) силы, передаточного механизма, рабочего инструмента. Для каждой из частей можно констатировать в настоящее время особые тенденции прогресса.

В современной индустрии основной источник энергии – каменный уголь, сжигаемый в паровых машинах. Потребление угля быстро и непрерывно возрастает, а запасы его в земной коре ограниченны и не возобновляются, и к тому же сконцентрированы в немногих местностях. Еще меньше и реже запасы способной заменять уголь нефти. Целые обширные страны, как Италия и, до конца мировой войны, Франция, были стеснены в развитии своего промышленного капитализма благодаря недостатку минерального топлива. Другие страны, как Англия, Соединенные Штаты, Германия, опираясь на богатство этого материала, жили интенсивнейшей экономической жизнью. Но и они должны переходить ко все более глубоким пластам, и при нынешней скорости расширения производства угольное будущее этих стран также становится все более темным.

Естественно, что машинная техника направляет величайшие усилия к отысканию новых источников энергии. На первой очереди стоит электричество. Оно представляет по сравнению с силой пара огромные преимущества. Оно легко превращается во все другие формы анергии и так же легко из них получается. При помощи новейших трансформаторов его энергия со сравнительно малыми потерями передастся по проволокам на большие расстояния. Кроме того, она поддается точному делению на произвольно малые части, детальному распределению, учету и контролю. Вообще это наиболее гибкая из известных нам сил природы. Электротехническими методами удается уже теперь широко утилизировать энергию многих водопадов, силу падения рек; в будущем сюда присоединятся такие грозные силы, как морские приливы; удастся, конечно, также использовать путем аккумулирования непосредственную энергию ветров и бурь и т. п. Уже теперь местами, напр. в некоторых областях бедной топливом Италии, преобразованная в электричество водная сила становится базисом индустриального развития, замещая уголь, ее называют «белым углем»1.

Все это вместе образует огромное поле для трудового завоевания стихий – поле, которого хватило бы человечеству при нынешнем темпе его развития, вероятно, на сотни лет. Но работа над электричеством и производными от него явлениями открыла еще иные, несравненно более грандиозные перспективы: внутриатомную энергию.

Оказалось, что все доныне известные человечеству формы энергии лишь результат частичного освобождения тех ее запасов, которые накоплены в атомах материи, запасов неизмеримых, превосходящих всякое воображение. Оказалось, что под метафизически-неподвижною оболочкою «неразрушимо-вечных» химических элементов скрывается самое напряженное движение и вечное разрушение. В поле труда, но нока вне его власти, находятся количества сил, в тысячи миллионов раз превышающие те, которые были найдены раньше. Перед научной техникой выступает новая задача, наиболее революционная из всех, какие когда-либо ею ставились.

Можно с уверенностью сказать, что сколь-нибудь полного разрешения этой задачи не достигнуть нынешнему, анархически раздробленному человечеству. Но даже очень частичное разрешение само по себе повело бы к преобразованию всей социальной организации: оно должно дать в руки людям такие гигантские и грозные силы, которые необходимо требуют контроля общечеловеческого коллектива, иначе они могут оказаться гибельны для всей жизни на земле.

Так или иначе, есть все основания думать, что техническую основу коллективизма составит использование неограниченно широких, по сравнению с доступными теперь человечеству, запасов энергии, приводимых к максимально гибким формам.

Эволюция другой стороны машинного производства передаточных механизмов намечается не менее достоверно и ясно. Это дальнейшее развитие принципа автоматизма.

Автоматический механизм представляет пока высшую форму машины. Но уже теперь в целом ряде частных приспособлений и усовершенствований обнаруживается стремление к новой, еще более высокой ступени  механизму, автоматически регулирующемуся. Многие функции надзора за машинами от работника переходят к различным контрольным аппаратам, причем не только сводится ко все меньшей величине вмешательство работника в движение машины, но и самые эти функции выполняются, конечно, гораздо точнее и быстрее. Наиболее простые приспособления такого типа, различные «регуляторы» силы пара в котлах, силы тока, скорости машины и т. п., существуют уже давно. Сюда же относятся автоматические сигнальные приборы, извещающие работника о необходимости его вмешательства, а также такие, которые останавливают машину при определенных нарушениях ее хода и т. д.

Но при капитализме стремление техники к выработке регулирующих аппаратов поставлено экономическими условиями в сравнительно узкие рамки. Капиталист покупает рабочую силу, как всякий другой товар, и вводит усовершенствования, замещающие рабочую силу, только тогда, когда этим путем получает на ней достаточно серьезную экономию. Для него автоматически регулируемые механизмы вообще невыгодны. Если у него уже имеются весьма совершенные машины нынешних типов и при них сравнительно небольшое число работников, то какой ему расчет переходить к еще гораздо более совершенным машинам? На их оборудование или приобретение лишний расход потребуется очень большой, а сбережение на рабочей силе может быть только небольшое, потому что и весь расход на нее уже относительно невелик. Здесь коммерческая точка зрения капитала останавливает техническую революцию. И потому теперь единственная область, где можно найти саморегулирующиеся механизмы, это военное дело, сфера не производства, а разрушения. Там техническая задача господствует над коммерческой, и там уже существуют автоматически регулируемые подводные торпеды, воздушные мины и т. п. аппараты.

Лишь при коллективизме все коммерческие расчеты неизбежно отпадают, интересы рабочей силы становятся руководящим принципом, поднятие человеческого труда на высшую ступень, с устранением из него всяких функций низшего порядка, выступает как основная задача. Тогда автоматически регулируемые механизмы приобретают значение основного типа техники.

Рабочий инструмент есть последняя и простейшая часть машины. Здесь прогресс должен сводиться к дальнейшему развитию точности и целесообразности формы инструмента; качественных пока не намечается.

Есть одна техническая область, которая должна сыграть существенно важную роль в подготовке новой социальной организации. Это – способы сообщения, транспорта и сношений. Тут происходит на наших глазах грандиозная революция: воздушные и беспроволочный телеграф, очевидно, призваны преодолеть последние перегородки, последние материальные препятствия к общению людей на поверхности земли. Важнейшая техническая трудность в деле образования общечеловеческого коллектива отпадает.

2. Рабочая сила

Изменения в средствах производства определяют изменения в рабочей силе. Еще при капитализме ее глубоко преобразовывает машинное производство. Шаг за шагом специализированная физическая ловкость утрачивает свое значение, а на первый план выступает развитие интеллекта и воли  культурный уровень работника. Работа при машинах требует, прежде всего внимания и понимания, той технической сознательности, которая дает исходную точку и опору также для поразительного идеологического развития пролетариата. Это зависит от того, что в работе с машинами все в большей степени совмещаются функции типа «организаторского» и типа «исполнительского», прежде находившиеся в резком разделении: управление машиною и контроль с одной стороны, непосредственное физическое воздействие на нее с другой.

Но все же в нынешней фазе машинного производства совмещение обоих типов далеко еще от своего завершения. О том свидетельствуют наличность и важная роль в производстве специализированного интеллигентского труда в виде разных ученых техников, инженеров. Даже и при автоматических механизмах наряду с технически сознательными работниками необходим техник-интеллигент, как руководитель работы. Рабочая сила остается принципиально дифференцированной на два рода простую и научно усложненную.

Поднятие техники на ступень автоматически регулируемых шов должно обусловить новый шаг в развитии рабочей Уровень «простой» рабочей силы должен оказаться еще

значительно выше. От рабочего будет требоваться не только техническая сознательность общее понимание механизма, толковость, дисциплинированное внимание, но и оформленное, точное техническое знание. Он должен будет время от времени производить оценку и сопоставление данных, доставляемых различными регулирующими аппаратами машины, и каждый раз сообразовывать свое вмешательство с выводами, вытекающими из совокупности этих данных. Словом, это будет по необходимости настолько же инженер, насколько рабочий: тип синтетический, сливающий в себе раньше разделенные функции.

Если при этом и будет еще сохраняться роль инженера-руководителя над группой работников, то она не будет качественно отличаться от роли этих работников: «организатор» будет оперировать тем же методом, только над более широким материалом технических данных. Налицо будут иметься различные степени развития рабочей силы, но не различные типы.

Разумеется, на ранних стадиях коллективизма саморегулирующиеся машины еще не будут количественно преобладать в технике производства. Но раз сложится культурный тип соответствующей им рабочей силы, к нему неизбежно будет тяготеть развитие всей рабочей силы общества. Высшая форма техники в этом смысле вообще является определяющей, раз между нею и формами низшими в системе производства нет резкого отграничения. Так и в современном строе развитие пролетариата тяготеет к тому культурному типу, который создается более совершенными формами машинной техники, хотя они еще не самые распространенные: культура коллектива вырабатывается в его передовых слоях и усваивается остальными. Эту тенденцию усиливает текучесть рабочей силы, свойственная уже капитализму, частые, вынужденные или добровольные, переходы от одних видов работы к другим, из одних предприятий и даже отраслей в другие, в нашу эпоху порождаемые колебаниями рабочего рынка, в будущем строе, как увидим, другими причинами,

Развитие машинного производства еще при капитализме начинает преодолевать и другую форму трудовой ограниченности – техническую специализацию работников. Психологическое содержание различных трудовых процессов становится все более однородным: специализация переносится на машину, на рабочий инструмент, а что касается различий в опыте и в переживаниях самих работников, имеющих дело с разными машинами, то эти различия псе более уменьшаются, а при высшей технике делаются ничтожными, по сравнению с той суммой сходного опыта, одинаковых переживаний, которые входят в содержание труда, – наблюдения, контроля, управления машиною. Специализация при этом, собственно, не уничтожается – отрасли производства фактически не смешиваются между собою, каждая имеет свою технику, а именно преодолевается, теряет свои вредные стороны, перестает быть сетью перегородок между людьми, перестает суживать их кругозор и ограничивать их общение, их взаимное понимание.

На заре жизни человечества все рабочие силы родовой группы были принципиально однородны, различаясь лишь количественно, всякий труд был простым; труда квалифицированного не было вследствие технической слабости общества, низкого уровня культуры. Система коллективизма вновь должна уничтожить разграничение простого и квалифицированного труда, но уже на основе высшей культуры, сливающей их воедино.

3. Сотрудничество

Капитализм расширил систему сотрудничества до мировых размеров, но только в неорганизованной, анархической форме, воплощением которой служит связь рынка. Что касается сотрудничества организованного, господствующего внутри самостоятельных предприятий, то и его капитализм непрерывно развивает путем накопления капиталов и их централизации: оно теперь уже достигает невиданных размеров, объединяя в гигантских предприятиях десятки, иногда сотни тысяч рабочих.

Коллективизм доводит организованное сотрудничество до предельной величины, по всей линии замещая им анархическую форму связи: все общество становится одним предприятием.

Это, однако, не означает обязательно пространственной централизации производства, напр., такой, какую притягательная сила рынка при капитализме порождает в громадных промышленных городах с миллионами жителей. Эта сила перестает действовать с переходом к системе коллективизма, а территориальное распределение работников определяется всецело интересами самого производства и производителей, интересами, которые тогда вполне совпадают. Совершенство путей сообщения и легкость передачи движущей энергии должны облегчить целесообразное рассеяние производства и освободить человечество от чрезмерных скоплений людского материала; скопления эти сыграли свою необходимую роль в сближении, развитии связей и взаимного понимания людей; но затем они становятся объективно ненужными, а между тем они противоречат гигиене и ослабляют единение человека с природою великий источник живого опыта и культуры.

Та подвижность рабочей силы, та текучесть человеческих группировок в производстве, которая непрерывно прогрессирует еще в современном строе, должна при коллективизме возрасти во много раз. Причина не только в том, что переход от одних работ к Другим представляет все меньше трудностей с развитием автоматически-машинной техники и, значит, теряется всякий смысл прикрепления производителя к той или иной специальности. Учащение подобных переходов становится прямо потребностью производства. Новая техника требует такой гибкости ума и воли, такой разносторонности опыта, для достижения и поддержания которых работнику необходимо время от времени менять работу: сосредоточение на специальности порождает только психический консерватизм и узость опыта.

К тому же ускоренный технический прогресс, постоянно новые и новые усовершенствования, не позволяя производителям духовно застывать в рамках специальности, вместе с тем вынуждают частые перемещения рабочей силы, делают в высшей степени подвижными н текучими самые группировки рабочих сил в отдельные производства и их «предприятия».

В своем целом система сотрудничества при коллективизме представляется вполне централизованной, но не в том бюрократически авторитарном смысле, который обычно придается теперь этому слову. Сознательная и планомерная организация производства не может быть иной, как централистической; но при однородном, товарищеском сотрудничестве центральное объединение не основывается на власти.

В царстве капитала, конкуренции, классовой борьбы, постоянных конфликтов между интересами личностей и коллективов трудно и представить себе иной способ централизации, кроме подчинения, опирающегося на реальное или возможное насилие; живой пример современное государство. Однако уже классовая организация пролетариата начинает выработку иного способа: создание центров, выясняющих и осуществляющих волю коллектива, но не управляющих им. Здесь эта тенденция поставлена объективными условиями в сравнительно тесные рамки: противоречия личных интересов с коллективными и в самом рабочем классе далеко не уничтожены, но только ослабляются товарищеским сотрудничеством и возрастающим преобладанием интересов коллективных; а потребности классовой борьбы, необходимость порою быстрых решений и стремительных действий вынуждают сохранять за центрами для известных случаев авторитарно руководящую функцию придают дисциплине организаций окраску власти повиновения. С устранением классовой борьбы и экономической конкуренции условия, стесняющие развитие товарищеской формы централизации, отпадают, иерархически бюрократический оттенок в ней неизбежно отмирает, и она выступает в своем чистом виде.

Для товарищеского коллектива вопрос центральной организации производства есть вопрос о наиболее целесообразном распределении наличных рабочих сил и средств производства, т. е. задача научно-статистическая  и только такая. Этим определяется характер объединяющего аппарата всей системы производства: статистическое учреждение, в котором непрерывно сходятся и обрабатываются все сведения о количестве рабочих сил и производимых продуктов в различных «предприятиях» и целых отраслях труда.

При общем избытке рабочих сил и величайшей их подвижности, при отсутствии всякой социальной градации видов труда как «высших», более почетных, так и «низших», или менее почетных, при объективной, т. е. социально необходимой и социально признанной равноценности всякого рода полезного обществу труда, вполне достаточно простого опубликования сведений об излишке или недостатке работников в том или ином пункте экономического механизма, чтобы направлять и регулировать распределение производителей согласно потребности коллектива.

То, что при капитализме достигается стихийно спросом со стороны рынка, здесь достигается сознательно спросом со стороны общества. Из числа сотни миллионов работников, которые время от времени меняют свои занятия, всегда найдутся необходимые десятки тысяч, чтобы пополнить дефицит рабочей силы, обнаруженный в той или иной отрасли, и наоборот, если в какой-нибудь из них оказался излишек, то работники других отраслей не будут переходить в нес без особых случайных и редких мотивов; отлив рабочих сил из нее не будет покрываться, пока не восстановится равновесие.

Такой механизм был бы несовершенным и недостаточным на низком уровне развития производства, когда общество располагает лишь необходимым числом работников для удовлетворения текущих потребностей. Но на высших ступенях научной техники, при огромной сумме прибавочного труда, т. е. свободной общественной энергии, всякий риск и всякие неудобства метода отпадают.

Вопрос о длине обязательного рабочего дня в системе коллективизма имеет значение только для первых ее стадий, когда пролетариат, завладев классовым господством, вынужден будет дисциплинировать для труда остатки паразитических классов. В этой фазе, как переходной, будут необходимы и известные ограничения свободы в выборе занятий, в общем, гораздо меньше, конечно, чем те, которые теперь диктуются материальными условиями жизни подавляющему большинству людей. Все подобные вопросы будут разрешаться объективным учетом потребностей производства, опирающимся на весь накопленный опыт.

В развитом же коллективистическом строе длина рабочего дня, подобно выбору занятий, из области принуждения переходит в область свободы. Труд есть потребность человеческого организма, паразитическое вырождение немыслимо в трудящемся коллективе; указания гигиены, с одной стороны, индивидуальные силы и склонности, с другой, вполне достаточны, чтобы целесообразно определить продолжительность той или иной работы для каждого производителя. Центральному производственному аппарату остается тогда в этой области учитывать факты, но не предписывать нормы.

Подводя итоги, мы можем характеризовать сотрудничество при коллективизме как научно организованную систему товарищеских связей, централистический коллектив, основанный на величайшей подвижности его элементов и их группировок, при высокой психической однородности трудящихся, как всесторонне развитых сознательных работников.

4. Распределение

Распределение подчиняется условиям и потребностям производства, Его абстрактный закон состоит в том, что каждый элемент общества – группа или отдельный член – должен получить все необходимое для выполнения их производственной функции. Закон этот, действующий до сих пор лишь как стихийная тенденция, с постоянными колебаниями и нарушениями, в эпоху коллективизма становится принципом научно-сознательной организации общества. Формы же распределения, из него вытекающие, должны оказаться различными на разных стадиях этой социальной системы.

Так, в переходную эпоху, когда новый строй только складывается, когда его производительные силы еще ограничены и принудительная дисциплина труда еще не может быть устранена, распределение должно основываться на пропорциональности между трудом и вознаграждением. Обществу нельзя выйти из этих рамок потому, что иначе в его распоряжении оказалась бы недостаточная сумма труда, Оно должно еще завершить трудовое воспитание своих членов, особенно тех, которые вышли из семей, принадлежащих прежде к господствующим классам; а кроме того, оно вынуждено быть экономным в потреблении, чтобы гарантировать всем достаток, и в то же время быстро расширить и укрепить свою техническую основу, от которой зависят прочность и устойчивость нового строя.

На следующей ступени, когда производительные силы общества доведены до высоты, делающей экономно излишней, когда его организация вполне установилась, а пережитки индивидуализма и паразитизма исчезли, тогда ограничительные мотивы отпадают, и в области распределения воцаряется та же свобода, как в области производства: «от каждого по силам, каждому по его потребностям».

В первой фазе труд «вознаграждается» обществом, и, следовательно, хотя частное присвоение средств производства уничтожено, но остается индивидуальная собственность на предметы потребления. Во второй фазе понятие «собственности» одинаково неприменимо ни к средствам производства, ни к предметам потребления: история этой экономической категории тогда завершена, содержание изжито.

За последние 15 – 20 лет, особенно после испано-американской (1898) и англо-бурской (1899 – 1902) войны, экономическая, а также политическая литература старого и нового света все чаще и чаще останавливается на понятии «империализм» для характе-ристики переживаемой нами эпохи.
В 1902 году в Лондоне и Нью-Йорке вышло в свет сочинение английского экономиста Дж. А. Гобсона: "Империализм". Автор, стоящий на точке зрения буржуазного социал-реформизма и пацифизма – однородной, в сущности, с теперешней позицией бывшего марксиста К. Каутского, – дал очень хорошее и обстоятельное описание основных экономических и политических особенностей империализма. В 1910 году в Вене вышло в свет сочинение австрийского марксиста Рудольфа Гильфердинга: «Финансовый капитал» (русский перевод: Москва, 1912). Несмотря на ошибку автора в вопросе о теории денег и на известную склонность к примирению марксизма с оппортунизмом, это сочинение представляет из себя в высшей степени ценный теоретический анализ «новейшей фазы
в развитии капитализма» – так гласит подзаголовок книги Гильфердинга. В сущности, то, что говорилось за последние годы об империализме – особенно в громадном количестве журнальных и газетных статей на эту тему, а также в революциях, например, Хемницкого  и Базельского конгрессов, состоявшихся осенью 1912 года, – едва ли выходило из круга идей, изложенных или, вернее, подытоженных у обоих названных авторов...

В дальнейшем мы попытаемся кратко изложить, в возможно более популярной форме, связь и взаимоотношение основных экономических особенностей империализма. На неэкономической стороне дела остановиться, как она бы этого заслуживала, нам не придется. Ссылки на литературу и другие примечания, способные интересовать не всех читателей, мы отнесем в конец брошюры.

  1.  КОНЦЕНТРАЦИЯ ПРОИЗВОДСТВА И МОНОПОЛИИ

Громадный рост промышленности и замечательно быстрый процесс сосредоточения производства во все более крупных предприятиях являются одной из наиболее характерных особенностей капитализма. Самые полные и самые точные данные об этом процессе дают современные промышленные переписи.

В Германии, например, из каждой тысячи промышленных предприятий было крупных, т. е. имеющих свыше 50 наемных рабочих, в 1882 г. – 3; в 1895 г. – 6 и в 1907 г. – 9. На их долю приходилось из каждой сотни рабочих: 22, 30 и 37. Но концентрация производства гораздо сильнее, чем концентрация рабочих, потому что труд в крупных заведениях гораздо производительнее. На это указывают данные о паровых машинах и об электрических двигателях. Если взять то, что в Германии называют промышленностью в широком смысле, т. е. включая и торговлю и пути сообщения и т. п., то получим следующую картину. Крупных заведений 30588 из 3 265 623, т. е. всего 0,9%. У них рабочих – 5,7 миллионов из 14,4 млн., т. е. 39,4%; паровых лошадиных сил – 6,6 млн. из 8,8, т. е. 75,3%; электрических – 1,2 млн. киловатт из 1,5 млн., т. е. 77,2%.

Менее чем одна сотая доля предприятий имеет более % общего количества паровой и электрической силы! На долю 2,97 млн. мелких (до 5 наемных рабочих) предприятий, составляющих 91 % всего числа предприятий, приходится всего 7% паровой и электрической силы! Десятки тысяч крупнейших предприятий – все; миллионы мелких – ничто.

Заведений, имеющих 1000 и более рабочих, было в Германии в 1907 г, 586. У них почти десятая доля (1,38 млн.) общего числа рабочих и почти треть (32%) общей суммы паровой и электрической силы2. Денежный капитал и банки, как увидим, делают этот перевес горстки крупнейших предприятий еще более подавляющим и притом в самом буквальном значении слова, т. е. миллионы мелких, средних и даже части крупных «хозяев» оказываются на деле в полном порабощении у нескольких сотен миллионеров-финансистов.

В другой передовой стране современного капитализма, в Соединенных Штатах Северной Америки, рост концентрации производства еще сильнее, Здесь статистика выделяет промышленность в узком смысле слова и группирует заведения по величине стоимости годового продукта. В 1904 году крупнейших предприятий, с производством в 1 миллион долларов и свыше, было 1900 (из 216 180, т. е. 0,9%) – у них 1,4 млн. рабочих (из 5,5 млн., т. е, 25,6%) и 5,6 миллиардов производства (из 14,8 млрд., т. е. 38%), Через 5 лет, в 1909 г. соответственные цифры: 3 060 предприятий (из 268 491; – 1,1 %) с 2,0 млн. рабочих (из 6,6; – 30,5%) и с 9,0 миллиардами производства (из 20,7 миллиардов; – 43,8%)3.

Почти половина всего производства всех предприятий страны в руках одной сотой доли общего числа предприятий! И эти три тысячи предприятий-гигантов охватывают 258 отраслей промышленности ш. Отсюда ясно, что концентрация, на известной ступени ее развития, сама собою подводит, можно сказать, вплотную к монополии. Ибо нескольким десяткам гигантских предприятий легко прийти к соглашению между собою, а с другой стороны затруднение конкуренции, тенденция к монополии порождается именно крупным размером предприятий. Это превращение конкуренции в монополию представляет из себя одно из важнейших явлений – если не важнейшее – в экономике новейшего капитализма, и нам необходимо подробнее остановиться на нем. Но сначала мы должны устранить одно возможное недоразумение.

Американская статистика говорит: 3000 гигантских предприятий в 250 отраслях промышленности. Как будто бы всего по 12 предприятий крупнейшего размера на каждую отрасль.

Но это не так. Не в каждой отрасли промышленности есть большие предприятия; а с другой стороны, крайне важной особенностью капитализма, достигшего высшей ступени развития, является так называемая комбинация, т. е. соединение в одном предприятии разных отраслей промышленности, представляющих собой либо после-довательные ступени обработки сырья (например, выплавка чугуна из руды и переделка чугуна в сталь, а далее, может быть, производство тех или иных готовых продуктов из стали), – либо играющих вспомогательную роль одна по отношению к другой (например, обработка отбросов или побочных продуктов; производство предметов упаковки и т. п.).

«Комбинация, – пишет Гильфердинг, – уравнивает различия конъюнктуры и потому обеспечивает для комбинированного предприятия большее постоянство нормы прибыли. Во-2-х, комбинация приводит к устранению торговли. В-3-х, она делает возможными технические усовершенствования, а следовательно, и получение дополнительной прибыли по сравнению с «чистыми» (т. е. не комбинированными) предприятиями. В-4-х, она укрепляет позицию комбинированного предприятия по сравнению с «чистым», – усиливает его в конкуренционной борьбе во время сильной депрессии (заминки в делах, кризиса), когда понижение цен сырья отстает от понижения цены фабрикатов»4. <...>

<...> Итак, вот основные итоги истории монополии: 1) 1860 и 1870 годы – высшая, предельная ступень развития свободной конкуренции. Монополии лишь едва заметные зародыши. 2) После кризиса 1873 г. широкая полоса развития картелей, но они еще исключение. Они еще не прочны. Они еще проходящее явление. 3) Подъем конца XIX века и кризис 1900 – 1903 гг.: картели становятся одной из основ всей хозяйственной жизни. Капитализм превратился в империализм.

Картели договариваются об условиях продажи, сроках платежа и пр. Они делят между собой области сбыта. Они определяют количество производимых продуктов. Они устанавливают цены. Они распределяют между отдельными предприятиями прибыль и т. д.

Число картелей в Германии определялось приблизительно в 250 в 1896 г. и в 385 в 1905 году при участии в них около 12 000 заведений. Но все признают, что эти цифры преуменьшены. Из приведенных выше данных германской промышленной статистики 1907 г. видно, что даже 12 000 крупнейших предприятий сосредоточивают, наверное, больше половины общего количества паровой и электрической силы. В Соединенных Штатах Северной Америки число трестов определялось в 1900 г. – в 185; в 1907 г. – в 250. Американская статистика делит все промышленные предприятия на принадлежащие отдельным лицам, фирмам и корпорациям. Последним принадлежало в 1904 году – 23,6%, в 1909 г. – 25,9%, т. е. свыше четверти общего числа предприятий. Рабочих в этих заведениях было 70,6% в 1904 и 75,6%, три четверти общего числа, в 1909 г.; размеры производства были 10,9 и 16,3 миллиардов долларов, т. е. 73,7% и 79,0% общей суммы.

В руках картелей и трестов сосредоточивается нередко семь-восемь десятых всего производства данной отрасли промышленности. Рейнско-Вестфальский каменноугольный синдикат при своем основании в 1893 году концентрировал 86,7% всего производства угля в районе, а в 1910 году уже 95,4% **, Создающаяся таким образом монополия обеспечивает гигантские доходы и ведет к образованию технически-производственных единиц необъятного размера. Знаменитый керосиновый трест в Соединенных Штатах (Standard Oil Company) был основан в 1900 г. «Его капитал составлял 150 миллионов долларов. Выпущено было обыкновенных акций на 100 млн. и привилегированных на 100 млн. На эти последние выплачивалось дивиденда в 1900 – 1907 годах: 48, 48, 45, 44, 36, 40, 40, 40%, всего 367 миллионов долларов. С 1882 по 1907 год было получено чистой прибыли 889 млн. долларов; из них 606 млн. уплачены в дивиденд, а остальное пошло на резервный капитал». «На всех предприятиях стального треста (United States Steel Corporation) было в 1907 г. не менее как 210 180 рабочих и служащих. Самое крупное предприятие германской горной промышленности, Гельзенкирхенское горное общество (Gelsenkirchener Bergwerksgesellschaft) имело в 1908 г. – 46048 рабочих н служащих . Еще в 1902 г. стальной трест производил 9 миллионов тонн стали . Его производство стали составляло в 1901 г. – 66,3%, а в 1908 г. – 56,1 % всего производства стали в Соединенных Штатах ; добыча руды – 43,9% и 46,3% за те же годы. <...>

II. БАНКИ И ИХ НОВАЯ РОЛЬ

<...> Основной и первоначальной операцией банков является посредни-ество в платежах. В связи с этим банки превращают бездействующий денежный капитал в действующий, т. е. приносящий прибыль, собирают все и всяческие денежные доходы, предоставляя их в распоряжение класса капиталистов.

По мере развития банкового дела и концентрации его в немногих учреждениях, банки перерастают из скромной роли посредников в всесильных монополистов, распоряжающихся почти всем денежным капиталом всей совокупности капиталистов и мелких хозяев а также большею частью средств производства и источников сырья в данной стране и в целом ряде стран. Это превращение многочисленных скромных посредников в горстку монополистов составляет один из основных процессов перерастания капитализма в капиталистический империализм, и потому на концентрации банкового дела нам надо в первую голову остановиться.

В 1907/8 г. вклады всех акционерных банков Германии, обладавших капиталом более 1 миллиона составляли 7 миллиардов марок; в 1912/3 г. 9,8 миллиарда. Увеличение на 40% за пять лет, причем из этих 2,8 млрд. увеличения 2,75 млрд. приходится на 57 банков, имевших капитал свыше 10 миллионов марок. Распределение вкладов между крупными и мелкими банками было следующее :

Процент всех вкладов

у берлинских крупных банков, числом 9

у остальных 48-ми банков с капиталом свыше 10 млн. марок

у 115 банков

с капиталом 1 – 10 млн.

у мелких банков (менее 1 млн)

1907 / 1908...

47

32,5

16,5

4

1912 / 1913...

49

36

12

3

Мелкие банки оттеснены крупными, из которых всего девять концентрируют почти половину всех вкладов. <...>

IV. ВЫВОЗ КАПИТАЛА

<...> Для старого капитализма, с полным господством свободной конкуренции, типичен был вывоз товаров. Для новейшего капитализма, с господством монополий, типичным стал вывоз капитала.

Капитализм есть товарное производство на высшей ступени его развития, когда и рабочая сила становится товаром. Рост обмена как внутри страны, так и в особенности международного есть характерная отличительная черта капитализма. Неравномерность и скачкообразность, в развитии отдельных предприятий, отдельных отраслей промышленности, отдельных стран неизбежны при капитализме. Сначала Англия стала, раньше других капиталистической страной и, к половине XIX века, введя свободную торговлю, претендовала на роль «мастерской всего мира», поставщицы фабрикатов во все страны, которые должны были снабжать ее в обмен, сырыми материалами. Но эта монополия Англии уже в последней четверти XIX века была подорвана, ибо ряд других стран, защитившись «охранительными» пошлинами, развились в самостоятельные капиталистические государства. На пороге XX века мы видим образование иного рода монополий: во-первых, монополистических союзов капиталистов во всех странах развитого капитализма; во-вторых, монополистического положения немногих богатейших стран, в которых накопление капитала достигло гигантских размеров. Возник громадный «избыток капитала» в передовых странах.

Разумеется, если бы капитализм мог развить земледелие, которое теперь повсюду страшно отстало от промышленности, если бы он мог поднять жизненный уровень масс населения, которое повсюду остается, несмотря на головокружительный технический прогресс, полуголодным и нищенским, – тогда об избытке капитала не могло бы быть и речи. И такой «довод» сплошь да рядом выдвигается мелкобуржуазными критиками капитализма. Но тогда капитализм не был капитализмом, ибо и неравномерность развития и полуголодный уровень жизни масс есть коренные, неизбежные условия и предпосылки этого способа производства. <...>

ПАРАЗИТИЗМ И ЗАГНИВАНИЕ КАПИТАЛИЗМА

<...> Нам следует остановиться теперь еще на одной очень важной стороне империализма, которая большей частью недостаточно оценивается в большинство рассуждений на эту тему. Одним из недостатков марксиста Гильфердинга является то, что он сделал тут шаг назад по сравнению с немарксистом Гобсоном. Мы говорим о паразитизме, свойственном империализму.

Как мы видели, самая глубокая экономическая основа империализма есть монополия. Это – монополия капиталистическая, т. е. выросшая из капитализма и находящаяся в общей обстановке капитализма, товарного производства, конкуренции, в постоянном и безысходном противоречии с этой общей обстановкой. Но тем но менее, как и всякая монополия, она порождает неизбежно стремление к застою и загниванию. Поскольку устанавливаются, хотя бы на время, монопольные цены, постольку исчезают до известной степени побудительные причины к техническому, а следовательно, к ко всякому другому прогрессу, движению вперед; постольку является далее экономическая возможность искусственно задерживать технический прогресс. Пример: в Америке некий Оуэнс изобрел бутылочную машину, производящую революцию в выделке бутылок. Немецкий картель бутылочных фабрикантов скупает патенты Оуэнса и кладет их под сукно, задерживает их применение, Конечно, монополия при капитализме никогда не может полностью и на очень долгое время устранить конкуренции с всемирного рынка (в этом, между прочим, одна из причин вздорности теории ультраимпериализма). Конечно, возможность понизить издержки производства и повысить прибыль посредством введения технических улучшений действует в пользу изменений. Но тенденция к застою « загниванию, свойственная монополии, продолжает в свою очередь действовать, и в отдельных отраслях промышленности, в отдельных странах, на известные промежутки времени она борет верх.

Монополия обладания особенно обширными, богатыми или удобно расположенными колониями действует в том же направлении.

Далее. Империализм есть громадное скопление и немногих странах денежного капитала, достигающего, как мы видели, 100—150 миллиардов франков ценных бумаг. Отсюда – необычайный рост класса или, вернее, слоя рантье, т. е. лиц, живущих «стрижкой купонов», – лиц, совершенно отделенных от участия в каком бы то ни было предприятии, – лиц, профессией которых является праздность. Вывоз капитала, одна из самых существенных экономических основ империализма, еще более усиливает эту полнейшую оторванность от производства слоя рантье, налагает отпечаток паразитизма на всю страну, живущую эксплуатацией труда нескольких заокеанских стран и колоний.

X. ИСТОРИЧЕСКОЕ МЕСТО ИМПЕРИАЛИЗМА

<…> Мы видели, что по своей экономической сущности империализм есть монополистический капитализм. Уже этим определяется историческое место империализма, ибо монополия, вырастающая на почве свободной конкуренции и именно из свободной конкуренции, есть переход от капиталистического к более высокому общественно-экономическому укладу. Надо отметить в особенности четыре главных вида монополий или главных проявлений монополистического капитализма, характерных для рассматриваемой эпохи.

Во-первых, монополия выросла из концентрации производства на очень высокой ступени ее развития. Это – монополистские союзы капиталистов, картели, синдикаты, тресты. Мы видели, какую громадную роль они играют в современной хозяйственной жизни. К началу XX века они получили полное преобладание в передовых странах и если первые шаги по пути картеллирования были раньше пройдены странами с высоким охранительным тарифом (Германия, Америка), то Англия с ее системой свободной торговли показала лишь немногим позже тот же основной факт: рождение монополий из концентрации производства.

Во-вторых, монополии привели к усиленному захвату важнейших источников сырья, особенно для основной, и наиболее картеллированной, промышленности капиталистического общества: каменноугольной и железоделательной. Монополистическое обладание важнейшими источниками сырых материалов страшно увеличило власть крупного капитала и обострило противоречие между картеллированной и некартеллированной промышленностью.

В-третьих, монополия выросла из банков. Они превратились из скромных посреднических предприятий в монополистов финансового капитала. Каких-нибудь три – пять крупнейших банков любой из самых передовых капиталистических наций осуществили «личную унию» промышленного и банкового капитала, сосредоточили в своих руках распоряжение миллиардами и миллиардами, составляющими большую часть капиталов и денежных доходов целой страны. Финансовая олигархия, налагающая густую сеть отношений зависимости на все без исключения экономические и политические учреждения современного буржуазного общества, – вот рельефнейшее проявление этой монополии.

В-четвертых, монополия выросла из колониальной политики. К мно-гочисленным «старым» мотивам колониальной политики финансовый капитал прибавил борьбу за источники сырья, за вывоз капитала, за «сферы влияния» – т. е. сферы выгодных сделок, концессий, моно-полистических прибылей и пр. – наконец за хозяйственную территорию вообще. Когда европейские державы занимали, например, своими колониями одну десятую долю Африки, как это было еще в 1876 году, тогда колониальная политика могла развиваться немонополистически по типу, так сказать, «свободно-захватного» занятия земель. Но когда 9/10 Африки оказались захваченными (к 1900 году), когда весь мир оказался поделенным, - наступила неизбежно эра монопольного обладания колониями, а следовательно, и особенно обостренной борьбы за раздел и за передел мира. <…>

«Стройная организация»
и диктатура

Резолюция последнего (москов-ского) съезда Советов выдвигает, как первейшую задачу момента, создание «стройной организации» и повышение дисциплины. Такого рода резолюции теперь все охотнее «голосуют» и «подписывают», но о том, что проведение их в жизнь требует принуждения – и принуждения именно в форме диктатуры, – в это обычно не вдумываются. А между тем было бы величайшей глупостью и самым вздорным утопизмом полагать, что без принуждения и без диктатуры возможен переход от капитализма к социализму. Теория Маркса против этого мелкобуржуазно-демократического и анархического вздора выступала очень давно и с полнейшей определенностью. И Россия 1917 – 1918 годов подтверждает теорию Маркса в этом отношении с такой наглядностью, осязаемостью и внушительностью, что только люди, безнадежно тупые или упорно решившие отвернуться от правды, могут еще заблуждаться в этом отношении. Либо диктатура Корнилова (если взять его за русский тип буржуазного Кавеньяка), либо диктатура пролетариата – об ином выходе для страны, проделывающей необычайно быстрое развитие с необычайно крутыми поворотами, при отчаянной разрухе, созданной мучительнейшей из войн, не может быть и речи. Все средние решения – либо обман народа буржуазией, которая не может сказать правды, не может сказать, сто ей нужен Корнилов, либо тупость мелкобуржуазных демократов, Черновых, Церетели и Мартовых, с их болтовней о единстве демократии, диктатуре демократии, общедемократическом фронте и т. п. чепухе. Кого даже ход русской революции 1917 – 1918 годов не научил тому, что невозможны средние решения, на того надо махнуть рукой.

С другой стороны, нетрудно убедиться, что при всяком переходе от капитализма к социализму диктатура необходима по двум главным причинам или в двух главных направлениях. Во-первых, нельзя победить и искоренить капитализма без беспощадного подавления сопротивления эксплуататоров, которые сразу не могут быть лишены их богатства, их преимуществ организованности и знаний…<...>

МИРОВОЕ ХОЗЯЙСТВО И ИМПЕРИАЛИЗМ

1915 г.

«В своей мистифицированной форме диалектика была модна в Германии, потому что она преображала и просветляла существующее. В своей рациональной форме она для буржуазии и ее глашатаев-доктринеров есть соблазн и безумие, потому что она объемлет не только положительное понимание существующего, но также понимание его отрицания, его необходимой гибели, потому что она всякую осуществленную форму созерцает и 0 ее движении, а стало быть, как нечто преходящее, потому что ей, диалектике, ничто не может импонировать, потому что она, по существу своему, проникнута критическим и революционным духом»

К. Маркс. Капитал, т. I, предисловие ко II изд.

Та грандиозная мировая катастрофа, которая поверхностному наблюдателю может показаться нарушением всех законов общественного развития и скорее страницей из Апокалипсиса, чем реальностью капиталистического мира, в действительности является наиболее резким выражением противоречий современного общества. И революционный марксизм, который имел и имеет смелость смотреть в глаза надвигающейся грозе, неустанно предсказывал неизбежность этой катастрофы. Этим еще раз была доказана величайшая познавательная ценность Марксова учения. Неоднократно осмеянный, многократно похороненный теоретический марксизм получил теперь еще одно опытное подтверждение. Все это является наилучшей гарантией того, что в будущем именно марксизму придется сыграть колоссальную роль при выработке новой тактической линии пролетариата. Мы нисколько не сомневаемся, что только революционный марксизм будет в состоянии выработать эту линию и что только революционная социал-демократия способна будет ее практически реализовать. Но одно нужно принять во внимание. Как и всякая исторически крупная идеология, марксизм вообще разбился на ряд оттенков, по существу очень отличных друг от друга. Условия уже изжитого теперь «мирного» периода, своеобразная группировка общественных классов и подклассов были социальной основой для целого ряда грубых и тонких, ясных и замаскированных фальсификаций учения Маркса. В этом нет ничего удивительного, и мы еще задолго до войны имели крайне любопытные образчики прилизанного, выхолощенного «марксизма»: достаточно вспомнить блаженной памяти Струве, Булгакова, Бердяева и К0. Но то, что было в маленьком масштабе в России, то разыгрывается теперь в мировом масштабе. Различные формулировки «марксизма», которые не выявляли своих особенностей и спокойно уживались в рамках единой партии, вдруг показали urbi et orbi (всему миру) свое настоящее «национальное» лицо. Такому, «реформированному марксизму» революционные марксисты обязаны объявить священную войну, ибо никогда еще не требовалось от пролетарской партии более прямых, более ясных и определенных ответов, чем теперь.

Два типа подделки марксизма можно ясно видеть в современной социалистической литературе, Первый тип можно было бы назвать фаталистическим «марксизмом», второй — «марксизмом» примиренческим. Эти два типа марксистообразных построений выступают особенно выпукло при обсуждении самого жгучего вопроса современности, вопроса об империализме, но несомненно, что они будут проявляться не только здесь. Мы считаем поэтому нелишним дать их краткую характеристику.

«Все действительное разумно» — это положение Гегеля не раз уже было использовано апологетами «существующего строя». Оно используется ими в высокой степени и теперь. В то время как для Маркса «разумность» «всего действительного» была лишь выражением причинной связи между настоящим и прошедшим, связи, познание которой является исходным пунктом для практического преодоления «действительного», для апологетов эта «разумность» служила целям ее оправдания и увековечения. «Die Geschichte hat immer Recht» («история всегда права») — так обосновывает «марксист» Генрих Кунов7 свое «приятие» империализма; всякие мысли о его преодолении — это лишь «иллюзии», их систематизация— «культ иллюзий» («Illusionenkultus»). Нет ничего более плоского, как такая интерпретация марксизма, и нет ничего более противоречащего духу революционного коммунизма Маркса, чем этот квиетизм, который оправдывает и пассивно «созерцает» всякую гнусность только потому, что она «необходима». Как издевался Маркс над такими «теоретиками»! Как неустанно бичевал он всякую попытку фетишизировать «естественные законы», которые якобы вечны, как мир! И если буржуазный теоретик (Берк) пишет: «3аконы торговли – это законы природы, а следовательно, законы божии», то Маркс отвечает: «При гнусной бесхарактерности, господствующей теперь и набожно верующей в «законы торговли», мы обязаны снова и снова клеймить Берков, которые отличаются от своих последователей только одним — талантом!».

Клеймить «социалистических» Берков, фальсифицирующих марксизм, вынимающих из него его живую революционную душу, есть наша непременная обязанность. Но такая же обязанность имеется и по отношению к «марксизму» другого типа. Этот последний рассматривает империализм и империалистские войны не как неизбежного спутника развитого капитализма, а как одну из «темных сторон» капиталистического развития. Подобно Прудону, против мещанских утопий которого так резко, выступал Маркс, Карл Каутский, этот выдающийся представитель официального марксизма и живое воплощение центра германской социал-демократии, стремится уничтожить «темный» империализм, оставляя в неприкосновенности «светлые» черты капиталистического строя. Его концепция предполагает затушевывание гигантских противоречий, которые раздирают современное общество, и постольку является концепцией реформистской. Характернейшей особенностью теоретизирующего реформизма является то, что он самым старательным образом отмечает все элементы приспособленности капитализма и не видит его противоречий. Наоборот, для революционного марксизма все капиталистическое развитие есть не что иное, как процесс постоянного расширенного воспроизводства противоречий капитализма. Эти «противоречия жизни» реформисты стремятся замазать «теоретическим» клейстером. Так было с ревизионистской теорией «демократизации капитала» посредством акционерных компаний, тогда как на деле акционерная форма предприятий в необычайной степени ускорила процесс экспроприации масс и создала финансовую олигархию, какой ранее не видал мир; так было с ревизионистской теорией картелей, которая предсказывала уничтожение кризисов и согласованный ход общественного производства, тогда как на деле кризисы стали захватывать экономическую жизнь шире, чем когда бы то ни было. Объективно все эти теории служили делу примирения с капиталистическим миром и превращали боевую партию революционного пролетариата в партию демократических реформ. Ту же роль играет сейчас и примиренческий «марксизм» Каутского. Вместо того чтобы раскрывать неизбежную н необходимую связь империалистской политики с самим существованием развитого капитализма и тем самым выводить мысль рабочего класса за пределы капитализма, ставить перед ним задачу завоевания власти и свержения современного рабства, теория Каутского тщетно стремится доказать возможность мирного капитализма, тесного содружества конкурирующих «национальных» клик, разоружения и прочих прелестей. На деле такая «диалектика» «просветляя и преображая существующее», усыпляет революционный дух пролетариата. Из орудия борьбы против основ капитализма она превращается в теоретическое смазочное масло капиталистического механизма. Будучи научно фальшивой, практически она бесконечно вредна. И если она, в силу своей реформистской сущности, является пока что весьма «модной» среди некоторых кругов, то тем сильнее необходимость противопоставить этой диалектике ее «рациональную форму», которая видит всю противоречивость современных отношений, которая ставит перед пролетариатом широчайшие задачи конечного освобождения, которая «объемлет не только положительное понимание существующего, но также понимание его отрицания, его необходимой гибели».

I. МИРОВОЕ ХОЗЯЙСТВО И ПРОЦЕСС ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗАЦИИ КАПИТАЛА

I. Империализм. как проблема мирового хозяйства. Мировой рынок и мировое хозяйство, как совокупность производственных отношений. Различные формы установления этих отношений. Экстенсивный и интенсивный рост мирового хозяйства. 2. Рост производительных сил мирового хозяйства. Техника. Добыча угля, железной руды, чугуна, меди, золота. Перевозочная промышленность: железные дороги, морской транспорт. Телеграф, подводные кабели. 3. Рост внешней торговли. 4. Эмиграция. 5. Экспорт капитала и его формы. 6. «Участие» и «финансирование» иностранных предприятий. 7. Интернациональные картели и тресты. Интернациональная деятельность банков. 8. Интернационализация хозяйственной жизни и интернационализация капиталистических интересов.

«Три главных факта капиталистического производства следующие: 1) Концентрация производства в немногих руках... 2) организация самого труда как общественного труда... 3) создание мирового рынка.

Маркс. Капитал, III, I, 242 "

Борьба «национальных» государств, которая есть не что иное, как борьба соответствующих групп буржуазии, не висит в воздухе. Нельзя представлять себе это гигантское столкновение как столкновение двух тел в безвоздушном пространстве. Наоборот, это столкновение обусловлено особой средой, в которой живут и развиваются «национально-хозяйственные организмы»; последние давно уже не представляют из себя замкнутого целого á lа Фихте или Тюнен ; они составляют лишь часть гораздо более крупной сферы, мирового хозяйства. Поэтому борьбу современных «народных хозяйств* необходимо рассматривать, прежде всего, как борьбу различных конкурирующих частей мирового хозяйства, подобно тому как борьбу индивидуальных предприятий мы рассматриваем как одно из проявлений общественно-экономической жизни. Вопрос об империализме, его экономической характеристике и его будущности превращается, таким образом, в вопрос об оценке тенденций развития мирового хозяйства н о вероятных изменениях его внутренней структуры. Но прежде чем подойти к этому вопросу, нам необходимо условиться, что понимаем мы под выражением «мировое хозяйство.

Уже самый поверхностный взгляд на экономическую жизнь обнаруживает необычайную связанность самых различных частей земного шара. Это проявляется прежде всего в факте мировых цен и мирового рынка. Высота цен не определяется теперь, вообще говоря, только теми издержками производства, которые свойственны данному локальному или «национальному» производству. В громадной степени эти «национальные» и локальные особенности выравниваются в общей равнодействующей мировых цен, которые давят, в свою очередь, на отдельных производителей, отдельные страны, отдельные территории. В особенности бросается это явление в глаза, если мы рассматриваем также товары, как уголь и железо, пшеницу и хлопок, кофе и шерсть, мясо и сахар и т. д. Гигантские биржи (так называемые Zentralproduktenbörsen) крупнейших городов ежедневно регистрируют изменение мировых цен, централизуя известия со всех концов земного шара и учитывая таким образом мировой спрос и мировое предложение. Эта связанность стран в процессе обмена отнюдь не имеет характера простой случайности: она является уже необходимым условием дальнейшего общественного развития, причем международный обмен превращается в закономерный процесс экономической жизни. Последняя пришла бы в полное расстройство, если бы Америка и Австралия не вывозили своей пшеницы и скота, Англии и Бельгия – угля, Россия – хлеба и сырья, Германия – своих машин и продуктов химической промышленности, Малайский полуостров – каучука, Индия и Египет – хлопка, Цейлон – чая и какао и т. д. И, наоборот, вывозящие страны были бы обречены на крушение, если бы они не нашли сбыта своим продуктам. В особенности ясно это по отношению к странам с так называемыми «монокультурами», которые производят почти исключительно один продукт (например, Бразилия – кофе, Египет – хлопок etc.). Насколько необходимым для нормального хода экономической жизни является теперь международный обмен, видно из следующих примеров.
В Англии в
 первую треть XIX столетия только 21/2 % необходимого количества хлеба ввозилось из-за границы; теперь хлеба ввозится около 50% (пшеницы даже 80%), мяса – около 50%, масла – 70%, сыра – 50% и т. д. «Лексис вычисляет, что для бельгийских фабрикантов внешний рынок имеет такое же значение, как и внутренний; в Англии внутренний рынок едва ли поглощает двойное количество фабрикатов, металлов и угля, предназначенных к вывозу; в Германии внутренний рынок имеет в 4 – 41/2 раза большее значение, чем внешний». По Ballody, Англия ввозит 3/44/5 всего необходимого количества пшеницы и 40 – 50% мяса, Германия – около 24 – 30% хлеба, около 60% кормовых продуктов и 5 – 10% мяса. Число таких примеров можно было бы увеличить до бесконечности. Из этого ясно одно. Имеется регулярная рыночная связь, связь в процессе обмена, между бесчисленным количеством единичных хозяйств, разбросанных в географически самых различных пунктах. Но за этими рыночными отношениями скрываются производственные отношения. Всякая связь в процессе обмена между производителями предполагает, что частные работы этих последних сделались уже слагаемыми совокупной работы общественного коллектива. За обменом скрывается, таким образом, производство, за отношениями обмена – отношения производства, за отношениями вещей – товаров – отношения людей, их производящих. Если связь в процессе обмена не имеет случайного характера, тогда мы имеем устойчивую систему производственных отношений, которая образует экономическую структуру общества соответствующей широты. Мы можем поэтому определить мировое хозяйство как систему производственных отношений и соответствующих ей отношений обмена в мировом масштабе. Не нужно думать, однако, что эти производственные отношения устанавливаются только в процессе товарообмена. Этот последний является лишь наиболее примитивной формой их выражения. Современная крайне сложная экономическая жизнь знает весьма разнообразные формы, за которыми скрываются производственные отношения. Если, например, на берлинской фондовой бирже скупаются акции американского предприятия, этим самым создается производственное отношение между немецким капиталистом и американским рабочим; если русский город заключает заем у лондонских капиталистов и платит проценты по займу, то происходит следующее: часть прибавочной ценности, выражающая отношение между английским рабочим и английским капиталистом, переходит к городскому самоуправлению русского города, который в виде процентов платит часть прибавочной ценности, полученной от буржуазии этого города и выражающей производственное отношение между русским рабочим и русским капиталистом; создается, таким образом, связь как между рабочими, так и между капиталистами двух стран. В особенности крупную роль играет движение денежного капитала, которое принимает все большие размеры. Можно отметить еще целый ряд форм экономической связи: эмиграцию и иммиграцию как перемещение рабочей силы; перенос части заработной платы эмигрировавших рабочих («посылки на родину»), основание предприятий за границей и передвижение получаемой прибавочной ценности, прибыли пароходных обществ и т. д. Мы еще вернемся к этому. Теперь лишь заметим, что «мировое хозяйство» включает в себя все эти экономические явления, опирающиеся, в конечном счете, на отношения людей в производственном процессе. Так устанавливается все более широкая система производственных отношений, растет «мировое хозяйство». Этот рост может быть двоякого рода: международные связи могут расти в ширину, захватывать области, еще не захваченные в водоворот капиталистической жизни, – тогда мы будем иметь экстенсивный рост мирового хозяйства; или же эти связи растут в глубину, становятся более густыми, уплотняются, – тогда мы имеем интенсивный рост мирового хозяйства. Конкретно и исторически рост мирового хозяйства идет одновременно по этим двум направлениям. Невероятно быстрый рост его именно за последние десятилетия был вызван необычайным развитием производительных сил мирового капитализма. Это проявляется непосредственно в техническом прогрессе. Самым важным техническим приобретением последних десятилетий были разнообразные формы добычи электрической энергии и ее применения (передача электрической энергии на расстояние, электрическое освещение, динамо-машины, применение электротехнических процессов при обработке металлов). Затем идут применение перегретого пара, паровые турбины, тепловые двигатели, моторы Дизеля и т. д.; многочисленные открытия в области применения химии, в особенности в красильном деле; полный переворот в технике транспорта (электрический транспорт, автомобили), беспроволочный телеграф, телефон и пр. Никогда еще соединение науки и промышленности не праздновало больших триумфов, чем сейчас. Рационализация производственного процесса приняла форму самого тесного сотрудничества абстрактного знания и практической деятельности. При больших заводах сооружаются специальные лаборатории; вырабатывается особая профессия «изобретателей», организуются сотни научных обществ, разрабатывающих «нужные» вопросы.

О росте техники можно, до известной степени, судить по числу взятых патентов. Число ежегодно выдаваемых патентов в Соединенных Штатах было: в 1867 г. – 13000, 1883 г. – 22 383, 1900г. – 26 499, 1903 г. – 31 699*. В Германии тот же процесс шел следующим образом: в 1908 г. было взято 11 610 патентов, 1909 г. – 11995, 1910 г. – 12100, 1911 г. – 12640, 1912 г. – 13080.

Соответственно прогрессу техники увеличивается и сумма добываемых и обрабатываемых продуктов. В этом отношении наиболее показательны цифры из области так называемой тяжелой индустрии, так как с развитием общественных производительных сил происходит их непрерывное перераспределение в сторону производства постоянного капитала, и особенно основной его части. Развитие производительности общественного труда совершается таким путем, что все большая часть этого труда затрачивается на подготовительные операции производства средств производства; наоборот, все меньшая доля совокупного труда общества затрачивается на производство средств потребления, и именно поэтому неимоверно растет масса последних in nature как потребительных ценностей. Экономически этот процесс выражается, между прочим, в повышении органического состава капитала, во все большем росте постоянного капитала по отношению к переменному и в падении нормы прибыли. Но если в капитале, разложенном на его постоянную и переменную часть, происходит непрерывное относительное увеличение постоянной части, то и эта последняя обнаруживает неодинаковый рост своих ценностных составных элементов. Если мы разложим постоянный капитал на основной и оборотный (к которому, вообще говоря, принадлежит и переменный каптал), то обнаружится тенденция к более сильному росту основного капитала.


МИРОВОЕ ПРОИЗВОДСТВО

Годы

Угля
(в млн. т.)

Годы

Железн.руды
(в 1000 млн. т.)

Годы

Чугуна
(в 1000 млн. т.)

Годы

Меди
(в 1000 млн. т.)

Годы

1850

82,5

1850

11 500,0

1850

4 750

1890

346

1902

298 812 493

1875

283,0

1860

18 000,0

1875

14 119

1900

561

1903

329 475 401

1880

344,2

1880

43 741,9

1900

41 086

1901

586

1904

349 088 293

1890

514,8

1890

59 560,1

1901

41 154

1902

557

1905

378 411 054

1900

771,1

1900

92 201,2

1902

44 685

1903

629

1906

405 551 022

1901

793,2

1901

88 052,7

1903

47 057

1904

654

1907

411 294 458

1902

806,7

1902

97 134,1

1904

46 039

1905

751

1908

443 434 527

1903

883,1

1903

102 016,9

1905

54 804

1906

774

1909

459 927 482

1904

889,9

1904

96 267,8

1906

59 642

1911

959,4

1910

469 365 610

1905

940,4

1905

117 096,3

1907

61 139

19011

473 383 543

1906

1 003,9

1906

129 096,3

1911

64 898

1907

1 095,9

1910

139 536,8

1911

1 165,5

-


<...> ЛЕНИН КАК РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТЕОРЕТИК

1920 г.

Теперь уже весь мир знает, что тов. Ленин — величайший вождь масс, гениальный тактик и революционный стратег. Это знают не только широкие рабочие массы, но даже политические противники, квалифицированные вожди мирового империализма, которые с удовольствием увидели бы труп пролетарского вождя, открыто признают его колоссальное значение. Но сравнительно не многим тов. Ленин известен как блестящий теоретик. тонкий аналитический ум, несравненный мастер общественных наук. А между тем нам ясно, что текущая политическая борьба есть такое сложное дело, что правильная тактика должна покоиться на точном учете сил, покоиться на глубоком понимании данной конъюнктуры, на способности предсказывать будущее. Эту возможность дал метод, выработанный гением Маркса. Марксистский метод явился превосходнейшим оружием в руках рабочего класса. Но никто из марксистов не владел и не владеет этим методом так, как владеет им Владимир Ильич. «Философы до сих пор объясняли мир, а все дело в том, чтобы его изменить»13. В этих словах Маркс характеризовал самую глубину своего метода и своего собственного существа. Марксизм есть теоретическая практика и практическая теория, изменяющая мир. Тов. Ленин, как никто более, воплотил это существо революционного марксизма. Теория как обобщенная практика, практика как прикладная теория—это синтез теоретической и практической борьбы. Революционное их единство с необычайной выпуклостью выражено во всей деятельности Владимира Ильича. Он всегда, даже среди классовой борьбы, занимался теоретическими вопросами, но никогда эти теоретические вопросы не были оторваны у него от практики. Его практика и есть практика революционера. Такой же является и его теория.

Еще на заре марксистского движения, когда обсуждался Вопрос о «судьбах капитализма в России», тов. Ленин занял выдающееся место среди русских экономистов. Его ум подмечал все противоречия развития, всю его революционную сущность. Народники в крестьянстве видели трудовую идеальную гармоническую крепость, на которой созиждется церковь будущего. Ленин беспощадно высмеивал бардов этой приглаженной действительности. А правда ли, что это – единый класс, а не выделяются ли кулацкие хозяйства с наемным трудом, а не растет ли число безлошадных? Вот вопрос, который ставил тов. Ленин, и в ряде блестящих работ («Критика экономического романтизма»14 и другие статьи, потом вошедшие в сборник «Аграрный вопрос»15 , «Развитие капитализма в России»16 и т. д.) тов. Ленин показал, как развивается в России капитализм, как растет пропасть между кулаком и бедняком, как кулак, ростовщик, капиталист начинает выплывать на поверхность. Народническое «мирное житье», учение, что «все на Шипке спокойно»17, что все крестьяне одинаковы, что капитализму в России не бывать, – тов. Ленин разнес в пух и прах, как вздорную болтовню тех, кто хочет прикрыть разницу между кулаком и бедняком, но защищает интересы кулака против интересов бедняка.

Книгу тов. Ленина, которую он писал в сибирской ссылке18, некоторые марксисты называли блестящей, но сухой и чересчур ученой работой. Что она была ученейшим сочинением, которое вынуждены были рекомендовать студентам все мало-мальски грамотные профессора, ибо ее нельзя было замолчать,— с этим нужно согласиться. Ленин показал себя здесь как единственный в своем роде софистик 19 и крупнейший аналитик. Но неправда, что она суха, что мысль ее безжизненна. Гораздо более прав был наш прежний соратник, а теперь враг, В. Базаров 20, который писал, что у Ленина каждая цифра дышит революционной ненавистью к господствующим классам.

Против народников выступили не только марксисты-революционеры. В марксистской школе появились и будущие деникинские министры, рыцари российского капитализма, грядущие соратники Рябушинских21 и Путиловых22, профессора, приват-доценты, ученые: Струве, Туган-Барановский23, Булгаков и пр. Струве написал даже первый социал-демократический манифест. Но тов. Ленин в ученом лике Струве сразу почувствовал предателя и лжеца. Струве также называл себя марксистом. Он также проповедовал против народников. Но его марксизм был не Марксово учение о ниспровержении капитализма, а тщательный анализ «хороших свойств» этого капитализма, его прогрессивности, благопристойности, необходимости и пр., не тем анализом роста противоречий, которые приводят к восстанию пролетариата. А в этом последнем и состоит душа марксизма. Владимир Ильич пошел в бой с открытым забралом. Выхолощенный буржуазный, фальсифицированный марксизм Струве, который провозгласил основным лозунгом: «на выучку к капитализму», – тов. Ленин опрокинул навзничь теоретическим оружием настоящего революционного марксизма. Во всех вопросах теории, был ли то вопрос о рынках, или вопрос о дифференциации крестьянства, или вопрос об общинах, или вопрос о русской промышленности и ее судьбах, – тов. Ленин с удивительной зоркостью подмечал то, что было скрыто от других, – все явления, все силы, которые двигают вперед, ведут к росту пролетариата, к его сплоченности, к его восстанию, к его победе.

Когда в германской социал-демократии возникло реформистское течение, критиковавшее Маркса и его учение о неизбежности пролетарской революции и выставлявшее положение о мирном характере капиталистического развития, тов. Ленин выступил снова с рядом работ. Особенно излюбленной темой был у него аграрный вопрос. Самую сухую теоретическую вещь (вроде спора о законе убывающего плодородия почвы, о теории ренты) тов. Ленин анализировал так точно, ясно и так революционно, что его работы являются образцом (такова, например, его небольшая работа «Аграрный вопрос и «критики Маркса»).

Глубочайшее теоретическое понимание развития подготовило ту ясную тактическую позицию, которую наша партия заняла в революции 1905 г.

Но вот наступает полоса контрреволюции. Начинается усвоение пережитого, вместе с тем и поиски дальнейших путей. Среди части социал-демократов обнаруживаются колебания в сторону от материалистической философии. Владимир Ильич бросается в бой и на этом фронте. Он выступает с толстым томом «3аметки об одной реакционной философии», дающим острую критику нематериалистической теории познания. В одном «серьезном» буржуазном издании рецензент книги тов. Ленина писал, отдавая должное ясности мысли, что не было книги, в которой самые абстрактные философские понятия сочетались бы с такими ругательными эпитетами, как в этой работе. Но смиренно-мудрый автор рецензии не догадывался, что и здесь у тов. Ленина была борьба, в которой противнику не могло быть пощады, если он заслуживал осуждения, ибо и в философии для тов. Ленина дело шло не о самоуслаждении глубокомысленными изысканиями, а об основательной борьбе.

На заре нового подъема движения разражается война. Перед спутанным сознанием рабочего класса встает ряд важнейших проблем.

Корни войны, ее смысл и значение – все это прежде всего нужно понять. На сцену выступили под марксистским флагом самые наглые осквернители марксизма. Владимир Ильич садится за изучение вопроса об империализме и в ряде новых работ вскрывает всю фальшь каутскианских теорий. Противоречивый характер Развития, неизбежность хода к катастрофе – вот что прежде всего отмечал Ленин. «Финансовый капитализм может быть мирным», – говорил Каутский. «Все, что происходит, имеет свое оправдание», – писал Кунов. И те, и другие плевали на Маркса. А Ленин брал сухие цифры, анализировал капиталистическое развитие последних лет и с точностью астронома швырял в лицо врагам революции безусловное, мужественное, научное предсказание революционной грозы.

Жизнь оправдала теорию Ленина, потому что эта теория глубочайшей теорией общественного развития, которая видит на несколько лет вперед, потому что она была революционной теорией. Но, быть может, самым гениальным теоретическим построением Владимира Ильича было его учение о диктатуре пролетариата, его роли, о ее формах, о ее значении. Здесь тов. Ленин не только разрабатывал учение Маркса, но создал целую новую теоретическую школу. Маркс мог в самых острых чертах наметить линию. Ленин завершил это дело. Учение о диктатуре пролетариата и Советской власти – евангелие современного пролетарского движения, которое Ильич с величайшей теоретической смелостью впервые изложил в своих знаменитых «Тезисах» на апрельской конференции 1917 г. Маркс писал однажды, что суть его учения состоит не в теории классовой борьбы, ибо классовая борьба была открыта до него, а в том, что развитие капитализма приводит неизбежно к диктатуре пролетариата. Учение Ленина касается лишь следующей исторической ступени, и, так как Ленин не только гениальный теоретик, обществовед, но и популярный работник-писатель, его теория становится силой, ибо ею овладевают массы.

Творца научного коммунизма Маркса буржуазно-либеральные профессора травили за «его бездушность», «пафос ненависти» и пр. Маркс был пламенным революционером, действительно ненавидящим священной ненавистью рабский строй, в котором кучка «цивилизованных варваров» угнетала миллионы рабов. Но все видели гигантский рост этого великана мысли.

Теперь, когда раскрыты все классовые карты, буржуазные идеологи начинают признаваться, что большевизм и есть самый доподлинный марксизм. Так пишет профессор Зомбарт в своей новой работе «Основы социализма», так пишет Струве. Но они в ужасе смотрят на большевизм и его мирового вождя, ибо «красный призрак коммунизма» одевается плотью и кровью, вооружается острым оружием критики и критикой оружия ниспровергает ненавистный капитализм.

Живое воплощение теоретического и практического разума рабочего класса, тов. Ленин, руководит этой победоносной борьбой. Мы все, его ученики и товарищи, твердо надеемся, что вместе с ним увидим и день нашей мировой победы, с которой начнется действительная история освобожденного человечества. <...>

Печатается по книге Ленин – вождь трудящихся (1870—1924): Сборник статей. Росток н/Д: Изд-во«Прибой», 1924, с. 37 – 40.

<...> УЧЕНИЕ МАРКСА
ЕГО ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ

1933 г.

ВВЕДЕНИЕ

В грозную и суровую эпоху катастрофического крушения капитализма, войн, революций, пролетарского Sturm und Dranģa могущественной, энергичной, разрушительной н творящей, выводящей из хаоса идеологией является революционный марксизм, который в своей развитой и обогащенной форме выступает как марксизм-ленинизм. Этот факт не могут отрицать даже заклятые враги пролетариат, даже те, кто в героической борьбе и циклопических творческих усилиях нового, идущего к мировому господству класса видят мрачное пришествие люциферова начала и кровавое подавление современного освободительного движения пролетариата рассматривают как элементарную предпосылку иллюзорного обновления гнилой буржуазной культуры. Марксизм есть действительно великая доктрина нашего времени. Учение красного доктора, как звали лондонские филистеры гения пролетарской революции, овладело миллионами: оно овладело массой и масса овладела им. Но революционный пролетариат чрезвычайно далек от «vita cotemplativa»: он является носителем «vitae aktivae», жизни бурной и деятельной; это он выражает все напряжение и все освобождающее «мучение» общественной материи, в победе разрешающуюся трагедийность исполинской исторической борьбы. Именно поэтому марксизм сформировался как его классовая идеология: марксизм есть мировоззрение пролетариата, которое, выросши из практики его борьбы и переплавив в реторте революционной критики все ценные завоевания эпохи в драгоценнейший сплав, является самым совершенным практическим орудием революционного преобразования мира. Марксизм есть «не догма, а руководство к действию».

Здесь налицо небывалый охват масс in praxi: все действительно революционное движение века идет под этим знаменем, на всех континентах, во всех государствах, среди всех рас и наций.

Марксизм есть самое глубокое во всей истории человечества – революционное учение. Как и сама пролетарская революция, он имеет две ипостаси единого целого: разрушительную, деструктивную, острый меч которой направлен против всего капиталистического миропорядка, от его экономических глубин до его ядовитых философских и религиозных рефлексов, и созидательную, силы которой направлены на постройку новых, социалистических форм общественного бытия и новой, социалистической культуры. В СССР марксизм стал государственно-признанной идеологией, вся концентрированная мощь которой является великолепным орудием грандиозного созидания нового общества «Совокупный», «собирательный» рабочий в СССР, т. е. всеединство разнообразных рабочих сил этой стройки, есть коллективный «философ», который не только «объясняет» мир, но и самым решительным образом его «изменяет» *.

По своему огромнейшему массовому влиянию, по своей могучей революционно-преобразующей роли марксизм есть сам по себе явление совершенно своеобразное и исключительное. Между тем его противники и классовые ненавистники нередко трактуют его лишь как новое массовое вероучение. Верно, конечно, что человечество на разных этапах своего развития, в лице совершенно разных классов выдвигало идейные течения, которые поднимались мощными горными кряжами на поверхности общественной жизни. будучи идеологическими доминантами в течение длительных исторических периодов. Сюда относятся, прежде всего. владевшие миллионами умов религиозно-философские концепции, так называемые «мировые религии»: культы Египта и Вавилона, парсизм, религия Ягве, христианство, буддизм, конфуцианство, учение Магомета; сюда относятся европейские идеологии новейшего времени: идеология так называемого «Просвещения» в первую очередь. Последняя грандиозная философская доктрина европейской буржуазии – всеобъемлющая система Гегеля – уже никак не может идти в сравнение с ними по широте и глубине своего действительного влияния: да она и не претендовала никогда на то. чтобы рассматривать себя, например, как конкурента исторически сложившегося христианства: наоборот, она объявила себя его философской опорой. Марксизм выходит за все эти рамки: и по своему социальному генезису, и по своему логическому составу, и по своему общественному значению. В то же время он претендует на исключительность: он есть воинствующее учение, он «нетерпим» (хотя он критически усваивает все действительно ценное наследство буржуазной культуры), он рассматривает себя как единственного последовательного носителя всех удушаемых капитализмом прогрессивных тенденций эпохи. Его социологическое самопознание выражается в формуле: выход из капитализма есть выход из прежних форм мышления, смена «способов представления» Марксизм сознает свое всемирно-историческое право на идеологическую гегемонию веков. И несмотря на это – вернее отчасти и поэтому – он превращается во всемирно-историческую массовую силу.

Одной из распространеннейших форм идеологической классовой борьбы с марксизмом является его трактовка как учения эсхатологического, со всеми сопутствующими моментами хилиазма. сотериологии, мифа. С этой точки зрения теория кризиса капиталистической системы, революционного переворота и т. д. представляется как апокалиптические «последние вещи» (τάέσχατα) коммунизм – как «тысячелетнее царство хилиастов»; пролетариат - как Мессия, спаситель, Σώτή; прогнозы Маркса – как «пророчество» или «обетование»; анализ капиталистических противоречий – как обличение грехов мира; переход к социализму – как его «преображение» и т. д. * Все эти аналоги – словесная игра. Верно то, что различные тины эсхатологических идеологий (национально-революционных, революционных и даже контрреволюционных) были связаны с более или менее крупными национальными и социальными движениями «еретические» движения в Азии, и иудейские «пророки» и первичное христианство, и огромное движение Ислама, и средневековые анабаптисты, и английские «истинные», «левеллеры», и целый ряд других движений «за веру» на самом деле выражали глубокие сдвиги общественного порядка. Но этого как раз и не понимали противники Маркса; между тем то, что раньше трактовалось с точки зрения суеверной религиозной мысли, подлежит целиком научной трактовке, которая может быть лишь историко-материалистической. Следовательно, приводимая историческая «аналогия» должна быть обращена против теологических исторических концепций, которые за религиозными формами борьбы, исторически неизбежными на определенных этапах общественного развития, проглядывают материальное содержание этой борьбы, то движение «общественной материи», которое имеет своих классовых носителей с исторически адекватными идеологическими «формами сознания».

Однако общее положение, гласящее, что любая идеология, любое мировоззрение, любое вероучение и любая доктрина имеют свои земные корни, отнюдь не есть аргумент за суммарное, безжизненно-пустое и абстрактное, внеисторическое рассмотрение этих идеологий. Наоборот, общественная детерминированность их связана с проблематикой морфологического порядка, проблематикой конкретной фазы исторического развития, конкретного «способа производства», конкретного «способа представления», конкретных национальных и социально-классовых группировок, конкретных вопросов конкретной исторической борьбы. Это – с социологической стороны. Логический же состав, соответствующий своему социологическому эквиваленту, точно так же подлежит конкретному анализу. Только после такого анализа возможно научное суждение.

1. Социологически марксизм есть идеология революционного пролетариата, основного эксплуатируемого класса капиталистического общества, с его могущественной техникой, с его специфически-исторической экономической формацией, с его огромной культурой вообще и научной культурой в частности, со специфическими «законами движения», со специфическими противоречиями и такими же специфическими перспективами перехода в другую общественно-историческую фазу развития. Как бы нас ни восхищали циклопические стройки Египта или Ассирии, римские дороги и акведуки, индийская архитектура, ткацкие изделия Китая, – все же ни одна из «техник» прошлых исторических формаций не идет ни в какое сравнение с техникой машинного капитализма, с его паровыми двигателями, дизель-моторами, сверхмощными электрическими машинами, с системой совершенных станков, телефоном и радио, авиацией и автотранспортом, телевидением и кино. Как бы внимательно мы ни анализировали развитие денежного хозяйства и зародыши ростовщического и торгового капитала в Вавилоне и Китае, в Греции и Риме, в Карфагене и на берегах Малой Азии, эти моменты не идут ни в какое сравнение с современным мировым рынком. Как бы мы ни оценивали удельного веса рабских «мануфактур», вроде греческих «эргастерий», или незначительные порции наемного труда в прошлых исторических эпохах, все же – и это основное – только новейшее время создало специфические отношения между владельцами средств производства и неимущими: отношения наемного труда в массовом масштабе как основу совершенно специфической формы эксплуатации. Пролетариат – это не античные рабы, не люмпены Рима, не ремесленники Греции, не крепостные и не колоны: это класс, лишенный средств производства, продающий свою рабочую силу, концентрированный в огромных массах, вышколенный механизмом капиталистического производства, способный к организации, самостоятельному действию и самостоятельному революционному мышлению. И точно так же капиталистическая буржуазия – не египетские теократы и не греческие торговцы времен Аристофана. Это новые социальные категории, это новые классы нового способа производства. Наконец, как бы мы ни Ценили ученых старого Китая, блестящие догадки гениальных греческих натурфилософов, александрийских изобретателей, египетских геометров, алгебру Индии и арабов, астрономию Вавилона,— это только эмбрионы того, что дает могущественная точная наука современного капитализма. Марксизм есть продукт совершенно своеобразной эпохи и идеология совершенно особого класса, которого не знали прежние времена.

2. Логически марксизм есть научная система, научное мировоззрение и научная практика и уже по одному этому не подлежит нелепому «сведению» к иудейским пророкам, средневековым таборитам и т. д. с соответствующими эсхатологиями. Совершенно вздорным является приравнивание научных прогнозов Маркса к эсхатологическим утопиям. Все попытки логического разгрома марксизма, опровержения его прогнозов, попытки quasi- научных доказательств его логической несостоятельности сами потерпели грандиозное крушение под тяжелыми ударами действительности. Мечущимся буржуа остается объявить теперь мифом самый факт всеобщего кризиса капитализма, самый факт пролетарских революций, самый факт существования СССР. Но это значит ставить на голову действительный мир действительных отношений. В 1909 г. В. Зомбарт писал: «В 1883 г. Маркс считался всеми теоретиками буржуазной ориентации (bürgerlicher Observanz) давным-давно «опровергнутым». В том же сочинении сам он заявлял: «Маркс теоретически и практически «преодолен» («überwunden»), он исчерпал свою историческую миссию». А в 1923 г, его ученик Arthur Prinz приходит к такому заключению: «Если когда-либо «одна-единственная мысль» давала столетиям другую форму (Gestalt), если когда-либо отдельный человек тем, что от него исходило, навязывал целой эпохе (Zeitalter) специфические черты (das Gepräge), то это – Карл Маркс и его теория крушения капитализма. Если половина земного шара, от Тихого океана до Атлантического, лежит сейчас в тяжелейших судорогах, которые К. Маркс приветствовал бы как родовые муки нового общества, то его деяния (sein Werk) являются одной из главных причин этого». С точки зрения своего логического генезиса марксизм был гениальным творческим синтезом, возникшим на основе наиболее ценных мыслительных продуктов эпохи: великая идеалистическая философия Германии, критически переработанная и поставленная на ноги, преодоление фейербахианства и создание теории диалектического материализма, революционизирование английской политической экономии от В. Петти до Рикардо и построение своей замечательной экономической теории; французский социализм и превращение социализма из утопии в науку – вот главные магистрали идейного генезиса марксизма, имевшего свои социальные корни в росте и оформлении как класса промышленного пролетариата. На базе изумительного и совершенного знакомства со всеми дисциплинами, на основе упорного изучения современного естествознания, от математики до геологии, исключительного знакомства с литературой по истории всех времен и народов, самостоятельной упорной работы над первоисточниками, первоклассного знания мировой литературы и мирового искусства вообще марксизм вырос как всеобъемлющая идеология титанического класса, оформленная титаническим гением Маркса. Поэтому эсхатологические фантазмы мятежных движений прошлых тысячелетий относятся к научным прогнозам Маркса, как магические формулы шамана к радиовещанию или книги по начальной алхимии к таблице Менделеева. Диалектический материализм как учение о всеобщих связях и законах бытия и становления; теория исторического материализма как учение о законах общественного развития; теория капиталистического хозяйства, его развития, его крушения; теория пролетарской революции и диктатуры пролетариата; гениальное научное предвосхищение дальнейшего развития (диктатура пролетариата, социализм, коммунизм) – это грандиознейшее научное мировоззрение, каких не знала ни одна прежняя эпоха. И именно поэтому революционная теория Маркса, организуя, сплачивая, ведя в бой миллионные массы пролетариев, оказала такое исключительное влияние на весь ход исторического развития.

Ее влияние огромно не только на все международное рабочее движение, но и на официальную буржуазную науку. Оно выражается в разных формах: марксизм то является объектом ожесточенной критики, ибо мимо него пройти нельзя никому; то он является причиной антитетических построений, и его могущественный напор сказывается в теориях, где каждое принципиальное положение его берется с другим логическим знаком; то он служит источником, откуда усваиваются отдельные части, с обычным смягчением» всех революционных «углов»; то он «принимается» для того, чтобы быть задушенным «посредством объятий». и т. д. При жизни Маркс, страстно ненавидевший буржуазию и ее идеологов и, в свою очередь, смертельно ненавидимый ими, как известно, был окружен «заговором молчания». Его «признание» началось с признания как экономиста, затем оно продвинулось в область истории и методологии истории, и теперь оно начинает оказывать все большее влияние на философию и естественные науки. В 1878 г. Adolf Held, один из немногих экономистов, знавших работы Маркса, писал, что у него нужно различать два момента: «...с одной стороны, элемент экономического социализма. т. е. теорию ценности л дохода, которая, будучи рассматриваема сама по себе, правда, неверна и утопична (!! – Н. Б.), но вполне, достойна того, чтобы быть обсужденной (diskutiert zu werden), и, с другой стороны, политически-революционный момент и лежащую в его основе материалистическую, противоречащую всем признанным законам морали (allen anerkannten Sittengesetzen widerstrebende) тенденцию. Этот богобоязненный профессор, у которого, кстати сказать, Зомбарт почерпнул свое учение о дуалистической природе Маркса-ученого и Маркса-революционера, не подозревал, что в скором времени именно эта «тенденция» охватит даже его коллег железными клешами своей несокрушимой логики и что даже крупнейшие теологизирующие историки религий такого калибра. как Е. Troeltsch, должны будут делать заявления, вроде следующих: «Из всех имевшихся решений вырастали новые проблемы... И тогда с величайшей силой захватило меня марксистское учение о базисе и надстройках...» После Маркса, который дал могучее оружие в руки пролетариата, буржуазная общественная наука переживает хронический упадок, ее действительно ценные моменты, поскольку они вообще есть, в огромной степени имеют своим источником Маркса, который тем ожесточеннее критикуется, чем больше служит объектом трусливого обкрадывания и сознательного искажения. В области экономической литературы достаточно назвать учение Бем-Баверка как пример антитетического построения, опиравшегося на «критику» всех основ Марксовой теории. учение, одно время господствовавшее в широчайших кругах университетской официальной науки; сюда же относятся Vilfredo Pareto и M. Pantaleoni. Всем известно исключительное влияние Маркса на Зомбарта, Туган-Барановского, Бюхера, Ф. Оппенгеймера. В европейской экономической литературе нет ни одного мало-мальски крупного ученого, который теперь осмелился бы просто «замолчать» Маркса. В области истории и методологии истории теперь уже никто не решается пройти мимо так называемого «экономического фактора». Все выдающиеся историки так или иначе подпадают под влияние Марксова гения: Максим Ковалевский. Эдуард Мейер, Лампрехт, Л. Гумплович, фон Белов, Допш, Матьез, Эритье, Зелигмэн, Виппер и др.; методологи и философствующие' историки, а затем и философы отдают дань гению пролетариата: Бенедетто Кроче, Штаммлер, Макс Вебер, Трельч, Теннис, Зиммель, Лориа, Р. Михельс, Джентиле (теперешний официальный философ фашизма) — все они вкусили от древа познания добра и зла. Даже философы ультрановейшей формации, такие, как Max Scheler, теоретик католической философии современности, в огромной степени черпают «свои» идеи из величайшей сокровищницы Марксова гения. Целые школы в других областях знания, смежных с историей, иногда развиваются под обаянием Марксовой доктрины: такова была, например, вся антропологическая школа в Италии, во главе с Энрико Ферри. Наконец, за самое последнее время, в особенности под влиянием русской марксистской литературы, началось проникновение марксизма в область теоретического естествознания. Если раньше это наблюдалось главным образом в связи с вопросами биологии (специально тема: марксизм и дарвинизм), то теперь представители теоретической физики (например, Ph. Frank) начинают вовлекаться в орбиту марксистских постановок различных методологических вопросов. Специально-критическая литература о Марксе необозрима. Маркс есть центральная проблема идеологической жизни современности, точно так же, как коммунизм есть центральная проблема всего общественно-исторического развития нашего времени.

Разумеется, это влияние Маркса на официальную науку имеет и другую – более важную – сторону: буржуазная наука и сама, и через теоретиков социал-демократии, этой агентуры буржуазного влияния на пролетариат, фальсифицирует и извращает Маркса: она его выхолащивает, она вытравляет из него революционное содержание, она до неузнаваемости извращает его здесь между революционным марксизмом и ею – настоящие идейные баррикады. Но то обстоятельство, что она вынуждена таскать кое-какое оружие из арсенала своего противника, показывает, насколько велика идейная мощь великого теоретического творения Маркса.

Марксизм есть синтез революционной теории и революционной практики. Если небывало велико значение теоретической концепции Маркса, если под знаменами научного коммунизма сейчас идут миллионы, одни – на штурм капитализма, другие – напрягая свои мускулы и нервы над практическими проблемами социалистической стройки, то тем самым дано общественно-функциональное значение марксизма. Человечество переживает эпоху наиболее критическую. Катастрофа капитализма развивается. Мир расколот. Могучие массивы нового, социалистического миропорядка уже сложились как результат творчества победоносного пролетариата СССР. Марксизм начинает завоевывать себе все новые области. Маркс, многажды убиенный критиками и фальсификаторами, поднимается во весь свой рост как всеобъемлющий гений веков. Марксизм непосредственно превращается в теоретическую практику и практическую теорию величайшего общественного переворота. Против него ополчаются в бешеной классовой борьбе все террористические и боевые силы умирающего старого мира во главе с фашизмом, все их пособники, все их резервы, Лозунг фашизма: искоренить марксизм – имеет поэтому глубочайший исторический смысл. Гегель говорит, что философия есть эпоха, выраженная в мыслях. Но наша эпоха есть эпоха величайшего раздвоения, ибо она есть эпоха рождения нового общественного строя, социализма; ибо она есть эпоха классовой борьбы, поднятой на такую принципиальную высоту, как никогда; ибо она есть эпоха, когда на всемирную арену истории как ее грядущий творец выступает новый класс, пролетариат, уже овладевший рулем власти, хозяйства и культуры на огромной территории Союза; ибо она есть эпоха, когда противоречия отживающего свой век капитализма свели его организм небывалой судорогой небывалого кризиса; ибо она есть эпоха, когда все действительные силы и потенции нового мира идут под лозунгами нового, беспощадно смелого, научного и в то же время революционного учения, охватившего всю сумму проблем нашего времени, мировоззрения, творцом и основоположником которого был Карл Маркс. Буржуазия, напуганная и потерявшая уверенность в прочности своего режима, уходит в мистику и сочиняет свою апокалиптическую контрреволюционную эсхатологию. Пролетариат идет под знаменем революционной науки.

<...> III. ТЕОРИЯ КАПИТАЛИЗМА

Капиталистическое общество берется у Маркса как специфически-историческая категория. Это – общество, опирающееся на машинную технику, экономическая структура которого обладает особыми отличительными признаками: это есть общество, производящее на рынок (товарное производство); это есть общество, где товаром становится и рабочая сила (наемный труд); это есть общество, где средства производства принадлежат особому классу, покупающему рабочую силу (капиталистическая буржуазия) и противостоящему своему антиподу, лишенному средств производства и продающему рабочую силу (пролетариат). Только при совокупности таких условий средства производства становятся капиталом, решающая масса продуктов и рабочая сила – ценностью, труд – производством прибавочной ценности; при таких условиях общественное производство есть капиталистическое производство, процесс самовозрастания капитала. Открыть особый «закон движения» этого специфического общества и есть задача теоретической экономии в «узком смысле» (в отличие от политической экономии в «широком смысле», которая охватывает и другие историко-экономические формации). Уже самая постановка проблемы есть целая революция в науке, ибо до Маркса (и после Маркса, поскольку речь идет о буржуазной науке) категории политической экономии брались как «вечные» и «естественные» категории всякого производственного процесса; в этом именно и состоит «вся премудрость современных экономистов, которые доказывают вечность и гармонию существующих социальных отношений». Таким образом, «капитал есть не вещь, а определенное, общественное, принадлежащее определенной исторической общественной формации производственное отношение, которое проявляет себя в вещи и придает этой вещи специфический общественный характер». Только когда средства производства (вещи) являются средствами эксплуатации, и притом на товарного производства. и притом наемной рабочей они становятся капиталом. Марксизм отвергает всякую общую всеисторическую, вещную постановку вопроса, вульгарно-натуралистическую, исходящую непосредственно из вещи, или "психологическую», исходящую из отношения человека к вещи: закономерности экономической теории суть общественно-исторические закономерности. Но марксизм неизбежно отвергает и попытки оторвать общественные отношения от вещей и тем самым спиритуализировать эти отношения. Капитал не есть вещь, но отношение, проявляющееся в вещи, т. е. но голое отношение между людьми, вне материальной отнесенности к вещи. Вещь не была бы капиталом, если бы не было определенного общественного отношения; но, с другой стороны, если бы не было «вещи» (средств производства), то не было бы и капитала. По отношению к процессу труда. как таковому. общественно-историческая структура является формой; по отношению к исторической структуре труд является содержанием, но это содержание всегда дано в своей конкретно-исторической форме: вне ее оно просто немыслимо, оно — тощая и бессодержательная абстракция. Отсюда вытекает, что объектом экономической теории капитализма является процесс производства и воспроизводства в его исторической форме. Марксова теория капитализма опирается ведь не на идеалистическую социологию, а на материалистическое понимание истории. Материалистическое понимание истории теоретически схватывает, как мы видели, «всеобщие законы» (Энгельс) общественного развития, в то же самое время включая законы движения» различных исторических структур в целом, воспроизводство всей общественной жизни, от ее материальных основ вплоть до ее идеологических сублиматов. Экономическая теория анализирует воспроизводство только этих материальных основ. Экономическая теория капитализма (политическая экономия в «узком смысле») анализирует специфические «законы движения» одной только, исторически ограниченной структуры, законы движения капиталистической экономики, т. е. воспроизводство (понимаемое в его возникновении, развитии и неизбежной гибели) материальной основы капиталистического общества. Таким образом, материалистическое понимание истории логически является предпосылкой теории капитализма. Величайшая стройность теоретического здания. построенного Марксом, сказывается и здесь. Совершенно нелепыми являются, следовательно, попытки оторвать экономическую теорию Маркса от его социологической теории, как нелепо отрывать его социологическое учение (теорию исторического материализма) от его философского учения (теории диалектического материализма). Если процесс труда имеет такое огромное значение с точки зрения теории исторического материализма. то совершенно ясно, что он должен иметь решающее значение и в теории политической экономии. Если понятие способа производства является одним из основных понятий теории исторического материализма, то совершенно ясно все значение этой категории для экономической науки и т. д. Не случайно, конечно, что классическое изложение историко-материалистической концепции дано Марксом как предисловие к «Zur Kritik der politischen Oekonomie». Здесь речь идет не только о внешности: здесь заложен глубочайший внутренний смысл: материалистическое понимание истории есть предпосылка («предисловие» в широком смысле слова) экономической теории вообще, экономической теории капитализма в частности. Следовательно, марксизму совершенно чужды и глубоко враждебны все виды теоретического экономического идеализма, субъективизма, внеисторичности. «Отношения между людьми» берутся здесь не как формы психологической связи, а как объективно-историческое оформление материального трудового процесса. Отрыв этой исторической формы от содержания ведет неизбежно к отрыву и от материализма, и от диалектики: ибо основное противоречие и лежит в плоскости конфликта между этим содержанием и его формой. Анализ этого объективного, действительного противоречия есть стержень всей теории. Категории политической экономии поэтому должны отражать материальный процесс производства в его специфическо-исторической социальной форме.

Капиталистическое производство есть обобщенная форма товарного производства, когда товаром становится и рабочая сила, что сообщает всей экономической структуре совершенно своеобразный вид. Товарное производство вообще имеет одну чрезвычайно существенную особенность, не известную ни одной форме натуралъного хозяйства, Особенность эта состоит в том, что общественная связь между отдельными товаропроизводителями создается через обмен. Общественный характер труда в этом расчлененном общественном целом, агенты которого формально независимы друг от друга, не осознается хозяйствующими субъектами. Здесь налицо стихийный характер развития, его «слепой» ход; здесь стихийная и иррациональная общественная закономерность прямо противостоит отдельному товаропроизводителю. Здесь, следовательно, налицо особая связь между каузальным и телеологическим рядом явлений. Товарное и товарно-капиталистическое общество не есть целеполагающий субъект, не есть «телеологическое единство» как, например, при социалистическом способе производства. Оно раздроблено, хотя относительно и едино. Оно не есть механическая сумма частей, отдельные товаропроизводители и предприятия не суть membra disjecta: – общество все же существует, как таковое. Но тип междухозяйственной связи через обмен есть совершенно особый тип: характер общественного единства здесь чрезвычайно оригинален; это не есть единство целеполагающей организации, а стихийное, анархическое, в высокой степени противоречивое и относительное единство формально самостоятельных, но объективно связанных друг с другом через обмен агентов товарного производства. Общество, как целое, не может тебе здесь, – по самому своему существу – ставить какие-либо цели, ибо оно не есть объединенный субъект, а всего лишь стихийно функционирующая анархическая совокупность (не сумма!) связанных друг с другом своих «сочленов»: они, отдельные товаропроизводители, ставят себе цели, ибо каждый из них есть «целеполагающий субъект», подчиняющий свои действия принципу хозяйственной рациональности (sub specie) прибыли. <…>

1 Экономисты, идеализирующие мелкое производство, возлагали большие Надежды на электричество, ввиду делимости и легкой передачи его энергии, как фактор воскрешения ремесла: им предоставлялись самостоятельные мастерские, рассеянные в городах и деревнях, с мелкими моторами, питающимися от центральных станций. Нечего и говорить, что самостоятельного мелкого производства таким способом не получилось бы: оно оказалось бы в кабале у крупных электрических предприятий. В настоящее же время гибкость электрической энергии всего лучше эксплуатируется именно крупным производством для того, чтобы избавиться от сложных, дорогих и занимающих много места передаточных приспособлений, распределяющих энергию генератора между станками. Так, текстильная промышленность переходит к системе отдельных маленьких электромоторов для каждого станка.

2 Сводка цифр по Annalen des seutschen Rrich, 1911, Zahn (Анналы Германского государства, 1911, Цан.  Ред.).

3 Satistical Abstract of the United States 1912, р. 202 (Статистический сборник Соединенных Штатов за 1912 год, стр. 202. Ред.).

4 «Финансовый капитал», рус. пер., стр. 286—287.

 Dr. Riesser. “Die deutschen Großbanken und ihre Konzentration in Zusammenhange mit der Entwicklung der Gesamtwirtschaft in Deutschland“. 4. Aufl. 1912, S. 149. – R. Liefmann. „Kartelle und Trusts und die Weiterbildung der volkswirtschaftlichen Organisation“. 2. Aufl., 1910, S. 25 (Д-р Риссер. «Германские крупные банки и их концентрация в связи с общим развитием хозяйства в Германии». 4 изд., 1912, стр. 149. – Р. Лифман «Картели и тресты и дальнейшее развитие народнохозяйственной организации». 2 изд., 1910, стр. 25. Ред.)

** Dr. Fritz Kestner. «Der Organisationszwang. Eine Untersuchung über die Kämpfe zwischen Kartellen und Auβenseitern» Brl., 1912, стр. 11 (Д-р Фриц Кестнер. «Принуждение к организации. Исследование о борьбе между картелями и посторонними». Берлин. Ред.)

 R. Liefmann. «Beteilligungs- und Fiananzierungsgesellschaften». Eine Studie über den modernen  Kapitalismus und das  Effektenwesen». 1. Aufl., Jena, 1909, стр. 212 (Р. Лифман. «Общества участия и финансирования. Исследование современного капитализма и сущности ценных бумаг». 1 издание, Йена. Ред.)

 Там же, стр. 218.

 Dr. S. Tschierschky. «Kartell und Trust». Gött., 1903, стр. 13 (Д-р З. Чиршки. «Картель и трест». Гёттинген. Ред.)

 Th. Vogelstein. «Organisationsformen», стр. 275.

 Alfred Lansburgh. «Fünf Jahre d. Bankwesen», «Die Bank», 1913, № 8б стр. 728 (Альфред Лансбург. «Пять лет деятельности немецких банков»б «Банк». Ред.).

 Центральные товарные биржи (нем,), Ред.

13 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т.3, с.4: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»

14 Имеется в виду работа В. И. Ленина «К характеристике экономического романтизма» (см.: Полн. собр. соч., т. 2, с. 119 – 262).

15 Сборник Вл. Ильина «Аграрный вопрос» вышел в начале 1908 г.

16 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 3, с. 1 – 609.

17 «На Шипке все спокойно» - образное выражение, означающее внешнее благополучие при тяжелом положении, по названию картины В. В. Верещагина.

18 Имеется в виду книга В. И. Ленина «Развитие капитализма в России» (см.: Полн. собр. соч., т. 3, с. 1 -609)

19 Здесь – в смысле профессионал-исследователь.

20 Базаров В. (Руднев В. А.) (1874 - 1939) – философ, экономист.

21 Рябушинский П. П. (1866 – 1924) – лидер русской контрреволюционной буржуазии, из семьи русских промышленников и банкиров. Один из основателей партии «прогрессистов». Вдохновитель корниловщины и калединщины. После Октября 1917 г. эмигрировал.

22 Путилов А.И. (1866 – после 1924) – русский капиталист. Служил в министерстве финансов. Директор Русско-китайского, затем Русско-азиатского банков. Член правлений многих акционерных обществ. После Октября 1917 г. эмигрировал.

23 Туган-Барановский М. И. (1865 – 1919) – русский экономист, в 90-х гг. – один из теоретиков «легального марксизма».

 Созерцательная жизнь (лат.). Ред.

 Активная жизнь (лат.). Ред.

 На практике (лат.) Ред.

 Отсюда бешенство против марксизма со стороны идеологов и практиков капитализма. См.: Th. Nixon Carver. Capitalism survives. Current History, april 1932$ сводную работу W. Sombarta. Der proletarische Sozialismus, 2 Bände; современную фашистскую литературу и т. д.; антимарксистская литературная продукция поистине необъятна.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

8856. Оценка хозяйственных средств и калькуляция себестоимости продукции (работ, услуг) 54.74 KB
  5 Оценка хозяйственных средств и калькуляция себестоимости продукции (работ, услуг) Цель лекции: студент должен познакомиться со способами оценки хозяйственных средств. Содержание 1. Оценка хозяйственных средств 1 2. Способы оценки хозяйственных сре...
8857. Бухгалтерский баланс, его структура и виды 219.66 KB
  Бухгалтерский баланс Цель лекции: студент должен познакомиться с понятием бухгалтерский баланс, его структурой, видами. Содержание. Понятие бухгалтерского баланса. Структура бухгалтерского баланса. Виды бухгалтерских балансов...
8858. Документация хозяйственных операций 146.44 KB
  Документация хозяйственных операций Цель лекции: студент должен познакомиться со способами ведения документации хозяйственных операций Содержание. Документация. Классификация бухгалтерских документов. Характеристика первичных документов...
8859. Виды и назначение отчетности 84.27 KB
  Виды и назначение отчетности Цель лекции: студент должен познакомиться с видами отчетности и системой их показателей Содержание. Понятие отчетности. Классификация отчетности. Виды отчетности. Требования, предъявляемые к отчетно...
8860. Сценарий экологического праздника. И кошке доброе слово приятно. Сценарий экологического праздника 63.5 KB
  Сценарий экологического праздника И кошке доброе слово приятно Цель: представить и обобщить результаты коллективной творческой деятельности учащихся в ходе реализации экологического проекта Кошкин дом. Задачи: обобщить и дополнить знания уча...
8861. Гуманному отношению к животным посвящается 273 KB
  Гуманному отношению к животным посвящается Цель: Формирование системы ценностных ориентаций учащихся через осознание своей роли в экомире расширение положительных нравственных качеств личности, таких как гуманизм, сострадание, милосерди...
8862. С любовью к животным. Класный час 69.5 KB
  Классный час, посвященный Всемирному Дню Защиты животных С любовью к животным ( 3 -7 кл) Цель: Воспитание учеников, как активных, отзывчивых людей. Воспитание гуманных общечеловеческих качеств у детей - забота, сострадание. Воспитание чув...
8863. Классный час на тему: Мы в ответе за тех, кого приручили 46.5 KB
  Классный час на тему: Мы в ответе за тех, кого приручили! Цель: определить причины появления на улицах бездомных собак, обратить внимание жителей на эту проблему. Задачи: Узнать, как собака стала домашним животным, чем является собака для чело...
8864. Классный час: Собака - друг человека. А друзей не бросают в беде 124 KB
  Классный час: Собака - друг человека. А друзей не бросают в беде Цель: воспитание гуманного отношения к бездомным животным и ответственности за домашних питомцев. Прогнозируемый результат: получение школьниками опыта переживан...