79324

ИНФОРМАЦИОННЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В КОНТЕКСТЕ ПОСТМОДЕРНИСТСКОЙ ФИЛОСОФИИ

Диссертация

Логика и философия

Постмодернизм как мировоззрение информационного общества. Речь идет об активном вхождении в жизнь общества новейших информационных технологий произошедшем в результате бурного развития электроники; а также о формировании и распространении особого типа умонастроения и мироощущения...

Русский

2015-02-11

779 KB

7 чел.

211

PAGE  153

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

им. М.В. лОМОНОСОВА

ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

КАФЕДРА СОЦИАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ.

                                                                          На правах рукописи

Емелин Вадим Анатольевич

ИНФОРМАЦИОННЫЕ ТЕХНОЛОГИИ

В КОНТЕКСТЕ

ПОСТМОДЕРНИСТСКОЙ ФИЛОСОФИИ

Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук

Специальность: 09.00.11 –  социальная философия

Научный руководитель:

Доктор философских наук, профессор

Демин М.В.

Москва

1999
Содержание.

   

[1]
Введение.

[2] 1. Постмодернизм как мировоззрение  информационного общества.

[2.1] 1.1. Понятие постмодернизма.

[2.2] 1.2. Постиндустриальное общество и культура постмодерна.

[2.3] 1.3. Сегодняшнее состояние и перспективы развития                 постмодернизма.

[3]
2. Информационное пространство постмодерна.

[3.1] 2.1. Виртуальная реальность и симулякры.

[3.2] 2.2. Масс-медиа и имиджевые технологии.

[3.3] Слияние власти и знака.

[3.4] Знаки и вещи рекламного дискурса.

[3.5] Телевидение как стиль и образ эпохи.

[3.6] 2.3. Глобальная сеть и киберкультура.

[3.7] Ризома и Интернет.

[3.8] Киберпанк и сетевой либерализм.

[3.9] Гипертекст и постгутенберговая эра.

[4] Заключение.

[5]
Библиография.


Введение.

Последние десятилетия ХХ века отмечены событиями, существенным образом трансформировавшими современную социокультурную реальность. Речь идет об активном вхождении в жизнь общества новейших информационных технологий, произошедшем в результате бурного развития электроники; а также о формировании и распространении особого типа умонастроения и мироощущения, концептуализированного в ряде философских, социологических, литературоведческих и культурологических теорий и получившего широкую известность под общим названием "постмодернизм". Именно необходимость философского осмысления этих двух знаковых для нынешней эпохи феноменов и определяет актуальность настоящего исследования.

Начиная с середины 60-х годов западными социологами и социальными философами  (Д. Белл,   Д. Рисман, О. Тоффлер, А. Турен и др.) активно обсуждается вопрос о вступлении наиболее развитых стран в качественно иную стадию социального развития, охарактеризованную ими как постиндустриальное или информационное общество, главным отличающем критерием которого является определяющая роль информационных технологий во всех сферах жизнедеятельности людей. Но если в 60-е годы идеи об информационном обществе имели скорее характер футурологических прогнозов, то в ходе совершенствования электронной техники и цифровых технологий, большинство из предсказанных   теоретиками событий обрели свое реальное воплощение, выразившееся в бурном развитии средств массовой коммуникации, в особенности телевидения, в создании и широком распространении персональных компьютеров, в построении глобальных информационных сетей, в разработке технологий виртуальной реальности и других технологических новациях. в своей совокупности, эти достижения коренным образом изменили жизнь общества, не только выдвинув на передний план информационную деятельность, т.е. деятельность, связанную с производством, потреблением, трансляцией и хранением информации, но и усложнив и трансформировав мир так, что осмыслить его в рамках традиционных подходов становится все труднее и труднее.

Вообще, информационные технологии нельзя более рассматривать как нечто принадлежащее исключительно миру техники, ибо они настолько глубоко проникли в жизнь людей, вплелись в саму ткань ее повседневности, что вычленить последние из общего мировоззренческого и культурологического контекста уже не представляется возможным. качественный скачок в информационной индустрии настоятельно указывает на необходимость анализа технологических новаций сквозь призму мировоззренческих изменений. Мы считаем, что эти изменения наиболее адекватно отражены в постмодернистской философии, задача которой заключается не только в деконструкции основных категорий предшествующей европейской философской мысли, но и в формировании основных мировоззренческих принципов, коррелирующих  с типом мироощущения распространяющимся в информационном обществе.

Здесь необходимо отметить еще одну сторону, определяющую актуальность избранной тематики. Термины "постмодернизм" и "постмодерн", столь широко употребляемые в настоящее время, не получили удовлетворительной теоретической разработки, что стало одной из причин появления различных вариантов их толкований, многие из которых отнюдь не способствуют прояснению сущности этих "ускользающих" понятий. Выявление генетического родства между информационными технологиями, создавшими уникальные возможности для нового видения и восприятия социальной реальности на рубеже третьего тысячелетия, и постмодернистскими концепциями, формулирующими специфику мироощущения этой реальности, позволит придать понятиям "постмодерн" и "постмодернизм" более конкретный и весомый теоретический статус, тем самым оградить их от односторонних и излишне предвзятых интерпретаций.

Особую актуальность рассмотрение информационных технологий в контексте постмодернистской философии обретает применительно к реалиям современной России, которая несмотря на экономические и политические сложности, активно включается в глобальное информационное пространство, развивая и осваивая новейшие телекоммуникационные технологии, решая проблемы свободы в сфере распространения информации, формируя законодательную базу, регулирующую информационную деятельность и т.п. Данный процесс, по нашему мнению, не может не сопровождаться, а иногда предваряться, утверждением постмодернистского мировоззрения, и поэтому особенно важно в сложившейся ситуации иметь четкое представление о характере взаимозависимости технологических и мировоззренческих составляющих реальности информационного общества.

Степень разработанности проблемы непосредственно определяется наличием в философской литературе работ, обнаруживающих параллели между постмодернистским мировоззрением и технологическими новациями в информационной деятельности. Этому вопросу посвящен ряд исследований, среди которых в первую очередь следует выделить работу Ж.-Ф. Лиотара "Состояние постмодерна" (1979 г.), в которой впервые было заявлено вступлении культуры развитых стран в постмодерную эпоху, и связано это событие было со становлением постиндустриального или информационного общества. Проблема оценки роли и места информационных технологий в современном обществе выносится в центр внимания и других представителей постструктуралистской и постмодернистской мысли, среди которых можно выделить Ж. Бодрийяра, Ж. Делеза и Ф. Гваттари, У. Эко, А. Крокера и Д. Кука и др.1

Что касается отечественной философской литературы, то в последнее время в ней прослеживается пристальный интерес к постмодернизму, что подтверждает ряд публикаций, в которых делается попытка отразить данный феномен культуры конца ХХ века. Среди них выделяются работы А.В. Гулыги, Л.К. Зыбайлова, И.П. Ильина, В.А. Кутырева, И.В. Цуриной, В.А. Шапинского и др.2. Вместе с тем, многие из отмеченных работ имеют зачастую лишь обзорный, ознакомительный характер и в них не дается удовлетворительного теоретического анализа феномена постмодернизма.

Если же сосредоточить внимание на философском рассмотрении наиболее значимых современных информационных технологий, в частности, телевидения, рекламы, глобальной сети Интернет, то сложившееся положение дел также нельзя считать удовлетворительным. Из имеющихся работ наиболее близки к излагаемому пониманию проблемы статьи М.М. Кузнецова и В.М. Розина, в которых авторы в ходе разработки проблем, связанных с технологиями виртуальной реальности, активно применяют категории постмодернистской мысли3. В целом, исследования, в которых бы детально и комплексно прослеживалась бы взаимосвязь и взаимозависимость постмодернистского мировоззрения и технологий информационного общества в отечественной философии практически отсутствуют.

 Методологической основой и научно-теоретической базой диссертации являются исследования, относящиеся как непосредственно к области общетеоретической постмодернистской философии, так и работы из области социологии, исследующие роль информационных технологий в современном обществе.

К первым мы относим труды Ж. Деррида, Ж. Делеза, М. Фуко, Р. Барта, Ж.-Ф. Лиотара, Ж. Бодрийяра − классиков постструктурализма, сформулировавших основной категориальный аппарат постмодернистской философии, который собственно и является теоретическим и методологическим фундаментом настоящего исследования.

Вторую группу источников составляют работы социологов Д. Белла, О. Тоффлера, А. Турена и других авторов теории постиндустриального или информационного общества, а также исследования в области средств массовой коммуникации М. Маклюэна.

В силу необходимости дать общую оценку постмодернизму и определить его значение в философии, в предлагаемой работе используются историко-философская литература, и особое место в этой связи отводится идеям Ф. Ницше. Исследование также опирается на труды отечественных философов, социологов, культурологов, искусство- и литературоведов, занимающихся разработкой проблем постмодернизма и постструктурализма, среди которых можно выделить Н.С. Автономову, А.В. Гараджу, Б.Л. Губмана, А.А. Костикову и др.

Цели и задачи исследования заключаются в сопоставлении получивших распространение в конце ХХ века феноменов постмодернизма и информационных технологий. Основной замысел диссертации состоит в том, чтобы выявить их генетическое родство и осуществить теоретический анализ ряда информационных технологий с помощью средств постмодернистской философии. Учитывая недостаточную степень разработанности рассматриваемой проблемы, достижение заявленной цели сопряжено с решением следующих основных задач:

– во-первых, необходимо четко определить понятие постмодернизма, выявить его основное философское содержание и определить основополагающие характеристики;

– во-вторых, аргументировано показать, что постмодернизм по существу представляет собой мировоззрение информационного общества;

– в-третьих, проиллюстрировать специфику информационных технологий на современном, или, если быть более точным, на постмодерном этапе развития общества;

– в-четвертых, продемонстрировать адекватность ключевых категорий постмодернистской философии для анализа новейших информационных технологий.

 Научная новизна исследования заключается в следующем:

 – разрабатывается концептуальное содержание понятий "постмодернизм" и "постмодерн" на основе анализа различных точек зрения, имеющейся в философской литературе по данному вопросу;

– сопоставляется теория постиндустриального общества и философские концепции постмодернизма, при этом обнаруживается взаимосвязь между развитием информационных технологий и становлением постмодернистского мировоззрения и постмодерной культуры;     

         – обосновывается определенная правомерность введения в тезаурус социальной философии понятия "постмодерное общество";

– дается оценка сегодняшнему состоянию и прослеживаются тенденции дальнейшего развития постмодернизма, рассматриваемого как мировоззрение информационного общества;

– анализируются виртуальные технологии при помощи специфических категорий постмодернистской философии "симулякр" и "симуляция", а также обозначается ряд проблем, связанных с вхождением виртуальной реальности в современную социальную действительность;

– рассматриваются имиджевые и рекламные технологии, используемые в современных средствах массовой информации, в особенности телевидении, выявляется их постмодернистская сущность и обосновывается тезис о недопустимости использования технологий масс-медиа в модернистских целях;

– осуществляется философский анализ глобальной сети Интернет и дается оценка социокультурных импликаций, связанных с вхождением сетевых компьютерных технологий в жизнедеятельность общества.

 Научно-практическая значимость работы состоит в том, что ее результаты могут быть использованы для решения дискуссионных проблем в области современной социальной философии, для оценки роли и места информационных технологий в сегодняшнем мире, а также при разработке программ и чтении лекций и спецкурсов по проблемам современного общества и культуры.

 Апробация работы. Основные положения и выводы диссертации были использованы в сообщениях и докладах автора на научных конференциях и семинарах, а также опубликованы в статьях "Постиндустриальное общество и культура постмодерна" (депонирована ИНИОН РАН № 54741 от 21.06.99. ) и "Ницше и постмодернизм" (депонирована ИНИОН РАН № 54741 от 21.06.99.). Материалы диссертации применялись при чтении лекций по философии и культурологии в Международной академии маркетинга и менеджмента и при ведении семинаров в Московском медицинском стоматологическом институте им. Н.А. Семашко.

Диссертация обсуждена на заседании кафедры социальной философии философского факультета МГУ 20 сентября 1999 года и рекомендована к защите.


1. Постмодернизм как мировоззрение  информационного общества.

1.1. Понятие постмодернизма.

Пожалуй, в наше время нет более часто употребляемого и, при этом, более туманного понятия, чем постмодернизм.  И дело не только в его обширности, многогранности и эклектичности, – ведь  постмодернизм  связывается с широким кругом явлений в различных областях культуры конца ХХ века: искусстве, философии, науке, политике, – что уже само по себе создаёт трудности в его интерпретации. Основная проблема состоит в отсутствии более-менее четкого представления о сущности постмодернизма, о том, что скрывается за этим броским и чем-то завораживающим словом, которое так часто можно услышать по телевидению и в кино, столкнуться с ним в журналах и художественной литературе. Подавляющему большинству употребляющих этот термин, вряд ли удастся толком разъяснить его смысл, но, при этом, каждый старается наделить его любым удобным  ad hoc значением. Возникает парадоксальная ситуация, что "под вывеской постмодернизма можно не только ставить спектакли и писать стихи, но и печь блины, носить экстравагантные костюмы, заниматься любовью и ссориться, а также зачислять себе в предшественники любых понравившихся авторов из пантеона мировой культуры"4. Постмодернизм стал моден: модно как и быть его приверженцем, так и его критиковать. В своё время Жан Поль Сартр столкнулся с подобной ситуацией в случае с экзистенциализмом, когда под именем "экзистенциалист" мог подписаться кто угодно: "слово приобрело такой широкий и пространный смысл, что в сущности, уже ничего ровным счетом не означает"5, – писал он по этому поводу. Практически также обстоят дела и с постмодернизмом,  и поэтому прежде чем непосредственно
перейти к рассмотрению информационных технологий, для нас крайне важно уяснить сущностные характеристики данного понятия, чтобы увидеть в нём не спонтанно возникшее интеллектуальное течение, а выражение совокупности специфических взглядов на мир, новых методов познания природной и социальной действительности, отражение глубинных изменений, произошедших в обществе в  последние десятилетия ХХ века.

Исходным пунктом нашего анализа будет утверждение, что постмодернизм – это мировоззрение, выражающее основные тенденции, установки и ориентиры общества, достигшего определённого уровня развития. Причём, оно не сводится к какому-либо единому учению или теории, скорее его надо рассматривать как широкий спектр различных подходов и точек зрения, касающихся разных областей знания, но, несмотря на это, имеющих нечто общее, объединяющее. То общее, лежащее в основе любой интеллектуальной деятельности определённой эпохи, образно называют "духом времени", существующим независимо от того, хотим ли мы этого или нет. постмодернизм как комплексное идейное течение  представляет собой квинтэссенцию этого духа времени, ибо именно он наиболее адекватно отражает состояние духовности в наши дни, связанное с ощущением неприемлемости в новых социокультурных реалиях господствующих ранее представлений о мире и человеке. Главной, отличительной чертой постмодернизма считается исходная установка на невозможность описания мира как некого целого с помощью каких-либо общих теорий, претендующих на истинное, единственно верное знание о действительности.

Итак, мы отметили, что под постмодернизмом будет пониматься не какое-то отдельное течение в литературе, архитектуре, науке e.t.c. а общее выражение мировоззрения конкретной эпохи, которая собственно и носит название "постмодерн". Как правило, принято различать эти два понятия6 – "постмодерн", что буквально означает период, наступающий после "модерна"; и "постмодернизм", означающий самосознание  культуры на данном историческом этапе.

Термины "постмодерн" и "постмодернизм" образуются с помощью приставки "пост". Такой способ образования философских равно как и находящихся за пределами философии понятий получил распространение в конце ХХ века. Термины, образованные таким образом – постструктурализм, постпозитивизм, постиндустриализм, посткоммунизм и т.п. – являются  парадоксальными, поскольку они не указывают напрямую на свою сущность, свой предмет, а лишь фиксируют связь с содержанием непосредственно предшествующего понятия. Как правило, эта связь представляет собой своеобразное отрицание, которое в отличие от диалектического или негативного отрицаний – состоит в том, что оно не преодолевает предшествующую форму, а ограничивает её значение. Исходя из этого, можно заключить, что понятия, начинающиеся с приставки "пост" не предполагают элиминации предыдущих состояний, скорее здесь речь идёт о переходе на новый качественный уровень с сохранением достижений минувшего, причём последний уже теряет своё право на всеобъемлемость и исключительность. Правильное понимание смыслового содержания приставки "пост" имеет большое значение для раскрытия сущности постмодернизма, а также ограждает от возможного отождествления постмодернизма с антимодернизмом, ибо в результате такого подхода мы пришли бы к полному отрицанию рациональных категорий модернистской философии, что поставило бы под сомнение саму возможность научного анализа ситуации "постмодерн".

Но тем, что понятие "постмодернизм" образовано не совсем обычным способом, терминологические трудности не заканчиваются. Немалые проблемы в определении его смысла обусловлены многозначностью трактовок "модерна", ведь от того, что мы будем понимать под модерном и модернизмом, будет зависеть  наше понимание постмодерна и постмодернизма. Эту зависимость можно проиллюстрировать на примере позиции А. В. Гулыги, который исходя из перевода "постмодерна" как "постсовременность", заявляет что данный термин неудачен: "“Post” означает “после”, а после современности возникает новая современность, ничего другого быть не может!"7. В связи с этим, Гулыга предлагает ввести понятие "сверхсовременность", которое должно нести более ясную смысловую нагрузку, чем непосредственно термин "постмодерн". По нашему мнению, подобные нововведения вряд ли имеют смысл – призванные прояснить смысл спорного понятия, они на деле лишь ещё более затуманивают его. Зачем умножать термины? Как отмечает Л.В. Карасёв, "удачен термин “постмодернизм” или нет, – не столь важно: мы понимаем о чём идёт речь, и это уже не мало"8. Хотя, следует добавить: понимаем лишь приблизительно, но, по крайней мере, мы можем утверждать, что этот термин стал для нас привычен. Да и суть не в том, как мы назовём то или иное явление, а в том, что мы будем под ним понимать. тем более, подход Гулыги  основывается лишь на одном из вариантов перевода слова "модерн". Поэтому, для того, чтобы раскрыть содержание понятия "постмодерн", крайне важно отчётливо понимать, что мы подразумеваем под термином "модерн", который является неотъемлемой частью эпитета, отличающегося лишь приставкой "пост".

Прежде всего, следует отметить, что слово modern, переводящееся как "современный", имеет два различных смысловых значения: первое соответствует современному как "отвечающему требованию времени", а второе – модерну как таковому, то есть модернизму. В свою очередь, непосредственно термином "модерн" (во втором значении) обозначается довольно широкий круг культурных явлений. В самом узком смысле под "модерном" понимается художественно-литературное движение конца ХIХ – начала ХХ века. В более широком смысле  понятие "модерн" обозначает определённый исторический период, отождествляемый с Новым Временем (Modernity) – эпохой, следующей за Античностью и Средневековьем, которые в совокупности можно назвать "Pre-modernity" (предмодерн"). Модерн как историческая эра характеризуется особым философским и научным мировоззрением – модернизмом, символизируемым такими фигурами как Бэкон,  Декарт,  Ньютон,  Гегель,  Маркс и др. Основной идеей этого мировоззрения была вера в возможность человеческого разума познать мир как некое целое, как единую систему, подчиняющуюся определённым объективным законам, а также убеждение в том, что выявление основных законов природы и общества не только будет способствовать историческому прогрессу, но и даст право на переустройство мира в соответствии с ними. Таким образом, модернизм в своих теоретических построениях исходит из того, что человеку доступно абсолютное знание, которое можно воплотить в реальности. Здесь следует отметить, подобная установка возникла намного раньше, чем собственно мировоззрение Нового времени, скорее в эту эпоху она получила наиболее полное теоретическое и практическое воплощение. Данный фактор нельзя упускать из виду, так как  от него во многом зависит что мы будем понимать непосредственно под "постмодернизмом": состояние конкретной исторической эпохи, наступившей после "модерна" и ставящей своей целью его преодоление; или же это идейное течение, одной из задач которого является критика основополагающих категорий европейской философской мысли, итогом развития которых и стал "модерн". По нашему мнению, постмодернизм нельзя сводить только лишь к отрицанию модернизма: во-первых, потому что данный подход редуцирует сложное культурное явление до уровня негативной критической теории предшествующей эпохи; во-вторых, потому что критическая мысль постмодернизма направлена не столько на развенчание мировоззрения Нового времени, сколько на отказ от любых общих идей, метафизических построений, пытающихся вписать реальность в жесткие теоретические схемы, и упорядочить мир в соответствии с ними. Попытки применить к действительности созданные человеческим разумом идеальные конструкты, как уже отмечалось выше, начались не с рационализма Нового времени, не с Просвещения, с его верой в прогресс; они восходят к древнегреческой философской и научной мысли. Собственно говоря, ппппервым мыслителем, поставившим идеальный мир над реальным, можно считать Пифагора, для которого идеи-числа были более реальны, чем чувственные объекты. Именно отсюда берёт начало вера в вечные и совершенные интеллигибельные истины, довлеющие над действительностью, которая во многом определила направление развития европейской цивилизации и привела к тому тупиковому состоянию культуры, которое констатировал постмодернизм9.

Здесь следует подчеркнуть ещё один немаловажный фактор, определяющий сущностные характеристики "модерна": модерн – это не только (и не столько) конкретная историческая эпоха, – это  определённая мировоззренческая позиция, которая рассматривает историю как процесс восхождения от низших форм к высшим, причём, новая ступень развития, с данной точки зрения, должна "преодолевать" или даже отменять предшествующую. Собственно говоря, само слово "modern" происходит от латинского modo – "недавно"; и уже в этимологии этого слова заложен приоритет настоящего перед прошлым, которое рассматривается как нечто изжившее себя и подлежащее замене. Таким образом, можно сделать вывод, что модерн – это эпоха, отличительной чертой которой является ориентация на новое, которое должно исправить "заблуждения" минувшего и, в свою очередь, стать фундаментом для будущего развития, конечная цель которого, по-видимому, будет чем-то сродни установлению "царства Божьего" на земле. Идеологии модерна свойственно видение истории как единой прямой восходящего прогресса, в этом сходятся как гуманисты эпохи Возрождения, так и просветители и марксисты: все они были склонны к созданию социально-научных утопий, к  построению "земных эдемов".

Завершая обзор значений термина "модерн", нельзя не обозначить ещё один вариант его трактовки. Как отмечает П. Козловски, существует предельно широкое толкование "модерна", отождествляющее его с эпохой христианства. Так, христиане периода поздней античности называли себя moderni в отличие от язычников, которых они называли antiqui. Соответственно с пониманием модерна как века христианства, понятия "современное" и "христианское" П. Козловски предлагает рассматривать как синонимы. А если принять во внимание тот факт, что христианское понимание истории рассматривает Ветхий завет и Новый завет как единое целое, то эпоха модерна начинается уже с изгнания первого человека из рая10. Исходя из этого, человека можно считать современным существом уже со времени "вкушения запретного плода" с древа познания. Данное толкование не имеет в настоящее время широкого распространения, но, тем не менее, оно используется в поисках определения понятия "постмодерн". Так, например, ему созвучна позиция Г. Рормозера, характеризующего нынешнюю эпоху не только как "постмодерную", но и как "постхристианскую". Он утверждает, что мир более нельзя называть огульно  христианским или нехристианским: одно неуловимо перетекает в другое, так что практически невозможно провести грань между ними. "Мы находимся в исторически беспримерном положении – заявляет он, – ибо нехристианами или антихристианами мы не являемся, а суть постхристиане"11. Таким образом, трактовка модерна как христианской эпохи имеет под собой определённые основания, и открывает еще одну грань содержания понятия "постмодернизм".

Итак, мы рассмотрели основные смысловые значения термина "модерн" и при этом убедились, что не существует единого понимания данного явления, остающегося предметом непрекращающихся споров и дискуссий. Тем не менее, попытаемся обозначить свою позицию в этом вопросе и высказать обобщённую интерпретацию содержания понятия "модерн". Мы склонны рассматривать модерн не как отдельный исторический период (вышеприведённый обзор показал, что практически невозможно чётко определить его хронологические границы), а как некий исторический проект, берущий своё начало в Древней Греции, проходящий сквозь христианскую эпоху и обретающий наиболее полное воплощение в Новое время. Этот исторический, а значит и мировоззренческий проект, который можно обозначить удачным выражением Хабермаса как "проект модерна", обладает следующими чертами:

  •  стремление к созданию универсальной картины мира, сводящей всё многообразие действительности к единым основаниям;
  •  убеждение в доступности человеческому разуму абсолютного знания об этих основаниях;
  •  стремление к полному воплощению этого знания в действительности;
  •  убеждение, что такая реализация будет способствовать увеличению человеческого счастья;
  •  уверенность в поступательном развитии человечества, в приоритете настоящего перед прошлым, а будущего перед настоящим.

Трактовка модерна как исторического проекта, напрямую не связанного хронологическими рамками, на наш взгляд, поможет избежать многих трудностей, связанных с многозначностью данного понятия. Также, подобное понимание модерна согласуется с тем фактом, что наряду с главенствующими модернистскими тенденциями, во всех периодах европейской истории, начиная с Античности, присутствуют и антимодернистские веяния. Так, в Новое Время, когда господствовало модернистское мировоззрение, творили такие маргинальные фигуры как де Сад,  Ницше, Джойс и др., чьё творчество никак не вписывалось в сложившиеся мыслительные практики (равно как и в постмодерном обществе сохраняются значительные фрагменты модернистского мышления). этот фактор нельзя сбрасывать со счетов, ведь если рассматривать модерн как отражение всего мировоззрения Нового времени (или какой-либо другой эпохи), то включёнными в модернистский дискурс оказываются и те идеи, которые по своему духу модернистскими не являются. Подобного рода смешения можно избежать в том случае, если под модерном понимать  определённые тенденции, пронизывающие всю историю европейской цивилизации и имеющие разную степень воплощения в различные её периоды. Предлагаемая интерпретация понятия "модерн" также будет способствовать более полному раскрытию содержания термина "постмодерн".

Обратимся к вопросу, когда, собственно говоря, зарождается постмодернистское мировоззрение – где  та хронологическая грань, которая разделяет эпохи "модерна" и "постмодерна"? Именно возникающие здесь неопределённости, прослеживающиеся в различных вариантах ответов на данный вопрос, препятствуют осмыслению определяющих факторов постмодерна, ибо никто из исследователей не может четко обозначить время, когда "модерн" уже стал прошлым, а "постмодерн" вошёл в свои права. Первое затруднение, которое возникает при рассмотрении данного вопроса, связано непосредственно с возникновением термина "постмодерн". Дело в том, что понятие "постмодерн" появляется намного раньше наступления обозначаемой им эпохи – тогда оно ещё не имело того  значения, которым обладает сейчас; и, в тоже время, данная эпоха начинается до того времени, когда для её обозначения стали применять понятие "постмодерн". Поясним нашу мысль. Как отмечает А.В. Гулыга, термин "постмодерн" был впервые употреблён в 1917 году немецким философом Рудольфом Панвицем применительно к эре новых людей, призванных преодолеть упадок европейской культуры. Но в данном случае мы имеем лишь парафраз ницшеанской идеи "сверхчеловека". Если отвлечься от спорадических употреблений данного понятия (например термин "постмодерн" фигурировал у Фредерико де Ониза в 1934 году и у Арнольда Тойнби в 1939 году12) в дальнейшем мы сталкиваемся с ним в шестидесятые годы, когда в ходе литературоведческой дискуссии в США "постмодерном" обозначали кризисное состояние авангардистской литературы, а затем, придав ему положительный смысл, с ним связали надежды на преодоление этого кризиса13. Приблизительно в это же время "постмодерном" начали называть новый архитектурный стиль, сочетающий в себе последние достижения с традиционными элементами, возникший как реакция на безликую рациональность функционалистской архитектуры и отражающий тягу человека не только к удобству, но и к зрелищности, к эстетическому удовольствию.

Как видно из вышеприведённого, термины "постмодерн" и "постмодернизм" не сразу приобрёли нынешнее смысловое значение; приблизительно до конца семидесятых – начала восьмидесятых годов ими обозначались какие-то отдельные культурные явления и события, но никак не мировоззрение эпохи в целом. Соответственно, не входил этот термин и в область рассмотрения философии. Впервые статус философского понятия "постмодернизм" получает в книге Ж. Ф. Лиотара "Состояние постмодерн", вышедшей в свет в 1979 году, и в которой термин "постмодернизм" употребляется уже применительно к выражению "духа времени"  fin du siècle. Определяя задачу, поставленную в своём сочинении, Лиотар говорит: "Предметом этого исследования является состояние знания в современных наиболее развитых обществах. Мы решили назвать его "постмодерн". Это слово … обозначает состояние культуры после трансформаций, которым  подверглись  правила игры в науке, литературе и искусстве, в конце ХIХ века"14. Таким образом, Лиотар связывает постмодернизм с ощущением изжитости основных принципов или метанарративов, на которых базировалась западная цивилизация. "Метанарратив"– это особый тип дискурса, возникший в эпоху модерна, и претендующий на особый статус по отношению к другим дискурсам (наррациям), стремящийся утвердить себя не только в качестве истинного, но и в качестве справедливого, т.е. существующего на законных основаниях. Этим термином и его производными ("метарассказ", "метаповествование", "метаистория", "метадискурс") Лиотар обозначает все те "объяснительные системы", которые, по его мнению, организуют буржуазное общество и служат для него средством самооправдания – религию, историю, науку, психологию, искусство (иначе говоря, любое "знание").  Согласно Лиотару, о ситуации "постмодерн" можно говорить "как о недоверии в отношении метарассказов"15, разочаровании в них. Именно в устарелости метанарративного способа обоснования легитимности французский мыслитель видит причины кризиса метафизической философии. Таким образом, главной отличительной чертой эпохи постмодерна по Лиотару будет эрозия веры в "Великие метаповествования", легитимирующие, объединяющие и тотализирующие представления о современности, среди которых в качестве основных он выделяет гегелевскую диалектику духа, эмансипацию личности, идею прогресса, просветительское представление о знании как о средстве установления всеобщего счастья и т.п.

Характеризуя эпоху постмодерна, Лиотар рассматривает её как сложившийся факт, он констатирует тенденции, которые уже утвердились в обществе, поэтому связывать возникновение постмодернистского мировоззрения с введением в область философии "постмодерна" в качестве понятия, на наш взгляд, не будет соответствовать реальному положению вещей. Мы склоняемся к мнению, что становление постмодернизма как особого ощущения новых жизненных реалий начинается приблизительно в конце шестидесятых годов ХХ века. Именно в этот период происходит некий перелом в сознании людей, пусть ещё пока до конца не осмысленный теоретически и не обозначенный в качестве постмодернистского, но, тем не менее, уже имеющий место как исторический факт, выражающий не единичные случаи, а общие настроения. Вхождение постмодернистской эпохи в свои права представляет собой постепенный, незаметный процесс, да и кто собственно сказал, что перелом истории происходит тогда, когда на улицах раздаются выстрелы, строятся баррикады и дымят костры, на которых догорают старые истины? В отличие от революций Нового времени, переход к эпохе "постмодерн" не является каким-то радикальным, чётко обозначенным хронологически событием. Растянутое во времени, начиная с конца шестидесятых годов, оно, по-видимому, продолжается и до сих пор.

Здесь следует отметить, что нередко высказываются мнения, что постмодернизм вообще не следует связывать с какой-то конкретной эпохой, что постмодернистские взгляды можно обнаружить еще задолго до его непосредственного появления. Так виднейший теоретик постмодернизма Умберто Эко выдвинул предположение, что "постмодернизм не фиксированное хронологически явление, а некое духовное состояние... В этом смысле, – продолжает он, – правомерна фраза, что у любой эпохи есть собственный постмодернизм"16. Созвучен позиции Эко взгляд Н.С. Автономовой, которая оценивает постмодернизм как периодически повторяющееся в западной культуре ощущение некой новизны17. Подобные мнения скорее всего основываются на том, что к "постмодернистам" причисляются фигуры, чье творчество имеет маргинальный характер по отношению к господствующим установкам их времени. Так в числе постмодернистов оказываются не только Ницше, Джойс, Кафка, Борхес, что в принципе  можно понять, но и даже святой Августин, как у канадских политологов Ф. Кроукера и Д. Кука18, а американский культуролог П. Мюнц ведет историю постмодернизма от Жозефа де Местра, еще в конце XVIII столетия объявившего, что не существует человечества как единого целого, тем самым признав эфемерность обобщений, которые хотели бы стать универсальными. В общем, как иронично заметил А. Зверев, постмодернизм теперь обнаруживают разве что не у античных авторов19. Так что к словам Эко: "у любой эпохи есть собственный постмодернизм" – не следует подходить буквально, а принимать их в более или менее переносном смысле. И прежде всего потому, что былые "постмодернизмы" всегда были достаточно локальны. А новейший постмодернизм впервые отмечен глобальностью и потому не нуждается в кавычках20. А глобальным он становится только с конца шестидесятых годов ХХ века, когда и начинается новый период в истории  Западной цивилизации – эпоха постмодерна.

Аргументируем наше предположение: почему именно концом шестидесятых годов мы датируем возникновение постмодернизма, или, если быть точнее, его первого этапа, на котором была сформирована идеологическая основа этого течения. Главными историческими событиями, с которыми можно связать начало становления эпохи постмодерна – это изменения, произошедшие в экономически развитых странах во второй половине шестидесятых годов, которые можно в общем виде охарактеризовать как начало перехода от индустриального общества к постиндустриальному, или информационному обществу. Именно в это время начинают развиваться новейшие электронные технологии, которые в дальнейшем составят базис культуры постмодерна. Учитывая, что основная
часть нашей работы будет посвящена анализу информационных технологий, данный аспект постмодернизма будет рассмотрен более детально в следующем параграфе.

Другой причиной, по которой мы предлагаем считать конец шестидесятых временем возникновения постмодернизма как массового умонастроения, будет то, что именно тогда происходит окончательное разочарование в возможности насильственного переустройства мира согласно "великим историческим проектам", начиная с проекта Маркса и заканчивая проектом Маркузе. Переломной точкой в данном случае послужили социально-политические события, произошедшие в  1968 году. Особенное значение имеют майские волнения во Франции – выступления леворадикальных сил, требующих революционного переустройства общества. Движение протеста, основу которого составляла студенческая молодёжь, вдохновлённая разворачивающейся в китае "культурной революцией", идеей Э. Че Гевара о возможности "революции без бюрократии", теориями "спонтанности революционного действия", восходящих к Бакунину и Прудону, а также теорией  Маркузе о решающей роли маргинальных групп в социально-политическом преобразовании буржуазного общества, столкнулось с вездесущностью отлаженных механизмов власти и оказалось неспособным претворить  свои требования в реальность. "Май 1968 года" вызвал большой резонанс в среде французских философов, которые расценивали эти события как выражение кризиса всего западного общества. Попутно ими был поставлен вопрос об ответственности интеллектуала за свои идеи, которые обретают в обществе независящую от него жизнь и зачастую становятся причинами человеческого горя. Поражение леворадикальных сил в 1968 году имело своим следствием отход от идеалов революционного преобразования и вульгарных версий марксистской теории, да и вообще разочарование в самой возможности изменения общества по "модернистскому сценарию". "Май 1968 года", таким образом, можно считать условным рубежом, символизирующим начало становления постмодернистского мировоззрения. кроме того, с этими событиями связывается оформление в самостоятельное идейное течение постструктурализма, непосредственно сформулировавшего философскую базу постмодернизма, а также, нельзя не отметить влияние 1968 года на формирование школы "новых философов" во Франции, которая  является одной из версий постмодернистской философии.

Здесь же нельзя пройти мимо того, что 1968 год связан не только с событиями во франции, он печально знаменит и другими социально-политическими потрясениями, влияние которых прослеживается и по сей день. Речь идёт о так называемой "Пражской весне", когда под гусеницами танков окончательно погибла вера в социализм "с человеческим лицом". также имеется в виду волнения в американском обществе, связанные с осознанием бессмысленности и трагичности Вьетнамской войны, ставшей парадигмальным образцом всех войн, в ходе которых, обусловленные имперскими амбициями, попытки развитых стран навязать свою "прогрессивную" идеологию "отсталым" государствам и народам, оборачивались крахом и внутренними социальными взрывами. Все эти события бесспорно наложили отпечаток на самосознание европейской культуры и в дальнейшем послужили одной из причин пересмотра и изменения её мировоззренческих установок.

Становление постмодерна связано не только с социально-политическими процессами в обществе. Как известно, индикатором смены эпох всегда являлось возникновение новых течений в искусстве. "Именно в духовной культуре – отмечают  Л. Зыбайлов и В. Шапинский, – начинает складываться модели постмодернистской ментальности, которые наиболее рельефно показали себя в искусстве, где расшатывались модернистские догмы и выворачивались наизнанку стереотипы модернистско-авангардистской логики"21. вторая половина шестидесятых годов ознаменована утверждением и распространением принципиально отличных от существующих ранее форм и подходов в сфере :  ::::художественной деятельности, которые стали выразителями начального процесса постмодернистских трансформаций западного общества. Особенно ярко это прослеживается в области литературы. В шестидесятые годы такие авторы, как Владимир Набоков, Ален Роб-Грийе, Джон Барт, Хулио Кортасар, Томас Пинчон, Уильям Берроуз, Курт Воннегут и др., независимо друг от друга, создают литературные произведения, которые оказываются довольно близкими по своему духу. Их произведения роднит специфический "стиль письма", характерными чертами которого являются смешение жанров, отсутствие заданной структуры, цитатность, ирония или "пастиш". Этот особый стиль и принято считать проявлением постмодернизма в литературе. Не менее отчётливо постмодернистские тенденции наблюдаются в этот период и в архитектуре, где к концу шестидесятых постмодерн закрепился уже как самостоятельный стиль.

Не можем мы пройти мимо проявлений постмодернизма в науке. Так, постмодернистской  по своему духу является гипотеза Ильи Пригожина о нестабильности вселенной, исходя из которой мир находится в неустойчивом равновесии, балансируя на грани порядка и хаоса22. Взгляды Пригожина положили основу теории самоорганизации (синергетики), коренным образом пересматривающей традиционные подходы в области естествознания23. Здесь же нельзя не отметить фрактальную геометрию Бенуа Мандельброта, положившую начало мировоззренческому прорыву в способах объяснения природы24. В общем для постнеклассической науки характерен отказ от господствующего представлении о мире как о ригидном универсуме, подчиненном сумме неизменных законов, в котором нет места хаосу, неустойчивости, нелинейности, неопределенности, и переход к его пониманию в качестве постоянно меняющейся, аморфной, многовариантной в своем развитии и бесконечно сложной реальности.

Происходящие в обществе и культуре изменения не могли остаться вне поля зрения философии: во Франции возникает новое идейное течение, которое получило название постструктурализм. Уже в самом термине выражается определённая реакция на структурализм – влиятельное идейное течение 50 – 60-х годов, из которого непосредственно вырастает постструктурализм. Последний,
развивая идеи структурализма, вместе с тем ставит задачи по преодолению его основных положений, в основном связанных с понятием "структура". По мнению постструктуралистов, к которым относят Жака Деррида, Мишеля Фуко, Ролана Барта, Жиля Делёза и др., понятие структуры упорядочивает и фиксирует действительность, а тем самым вписывает её в жесткие рамки и  лишает возможности изменения.

Наиболее ярко идеи постструктурализма выражены в работах Жака Деррида. Именно им был заложен философский базис не только самого постструктурализма, но и постмодернизма в целом. Исходным понятием концепции Деррида является деконструкция. Оценивая современное состояние философии как кризисное в связи с исчерпанностью её классических форм, французский философ видит выход в новом методе – деконструкции, которая должна расширить горизонты философской мысли. Основы этого метода Деррида изложил в своём программном произведении "О грамматологии", увидевшем свет в 1967 году.  Эта книга является критической рефлексией традиционной западной метафизики. По мнению Деррида, европейская философия оказалась в тупике в виду того, что не может выйти из выбранного круга проблем, пытаясь ответить на одни и те же вопросы. Философская мысль Запада оказалась "заключённой в карцер" своего категориального аппарата, жёстко определяющего методы познания действительности и навязывающего свой смысл любому рассматриваемому явлению. Единственный способ преодоления навязанных реальности смыслов Деррида видит в их деконструкции с помощью глубинного анализа языка, что сделает возможным свободное мышление, в котором нет предписанных схем, а обретение смысла происходит в процессе философствования. Таким образом, деконструкция направлена на уничтожение "привнесённого", связанного с исторической и культурной традицией. Она нацелена против историзма, линейности, прогрессивизма.

Другим ключевым понятием для постструктурализма, а равно как и постмодернизма, получившим разработку в трудах Деррида, является децентрация. По его мнению, любая структура предполагает фиксацию относительно некоторой центральной точки. Децентрация – это попытка разомкнуть, рассеять структуру, сделать её открытой. Как отмечает Г.К. Костиков, свою задачу французский философ видел прежде всего в том, "чтобы оспорить непререкаемость одного из основополагающих принципов европейского культурного сознания – принципа "центрации". Действительно, нетрудно заметить, что имея дело с любыми оппозициями (белое/черное, мужчина/женщина, душа/тело, содержание/форма, означаемое/означающее, денотация/коннотация и т.п.), мы невольно стремимся поставить в привилегированное положение один из членов этих оппозиций, сделать на нём ценностный акцент. Принцип центрации пронизывает буквально все сферы умственной деятельности европейского человека: в философии и психологии он приводит к рациоцентризму, утверждающему примат дискурсивно-логического сознания над всеми прочими его формами, в культурологии – к европоцентризму, превращающему европейскую социальную практику и тип мышления в критерий для "суда" над всеми прочими формами культуры, в истории – к презенто- или футуроцентризму, исходящему из того, что историческое настоящее (или будущее) всегда "лучше", прогрессивнее прошлого, роль которого сводится к "подготовке" более просвещенных эпох и т.п."25. Таким образом, из вышесказанного следует, что децентрация по сути дела означает пересмотр фундаментальных принципов модернизма и является первым шагом для формирования постмодернистского мировоззрения.

Уже на примере обзора таких ключевых категорий постструктурализма как деконструкция и децентрация чётко прослеживается взаимосвязь постструктурализма и постмодернизма. Остановившись главным образом на рассмотрении позиции Жака Деррида, как наиболее яркого представителя, а также в силу того, что нами не ставится цель провести детальный анализ непосредственно постструктурализма, мы оставили в стороне не менее видных  постструктуралистов таких как Мишель Фуко, Жиль Делёз, Ролан Барт, чьи взгляды оказали также значительное влияние на становление постмодернистской филосо-
фии.

Возвращаясь к вопросу возникновения постмодернизма, отметим следующее: хотя постструктурализм и опережает появление философии постмодернизма на десять лет, тем не менее мы будем настаивать на том, что постструктурализм по своему духу, идейной направленности и методологии является версией постмодернистского мировоззрения. Ведь главным будет  не название той или иной концепции, а ее фактическое содержание. Постмодернизм, как философское течение вырастает из постструктурализма и настолько тесно с ним связан, что провести чёткую грань между ними довольно затруднительно. Вся философская проблематика, разрабатывавшаяся в лоне постструктурализма перекочевала в более поздние постмодернистские теории. Причём, если постструктурализм мы склонны рассматривать как негативную теорию, главной задачей которой являлось "расшатывание" модернистского мировоззрения, то вырастающие на его базе постмодернистские концепции уже ставят перед собой другие цели, а именно, – преодолеть   негативный пафос постструктурализма и сформулировать позитивные предпосылки нового видения мира. Последние, по нашему мнению связаны с такими чертами постмодернистского умонастроения как плюрализм, изменчивость, фрагментарность, многогранность, ирония и др., причем, указанные характеристики генетически связаны с категориями разрабатывавшимися представителями постструктуралистской мысли. Таким образом, постструктурализм мы будем понимать как первый, основополагающий этап развития философии постмодернизма.

Исходя из этого, мы не согласимся с И. Ильиным, который справедливо оценивая степень влияния постструктурализма на формирование идей постмодернизма, а также отмечая трудность их разграничения, предлагает ввести понятие "постструктуралистско-деконструктивистско-постмодернистский комплекс"26. По нашему мнению, оно является неудачным, так как в нём объединяются разноуровневые и разноплановые понятия: постструктурализм – опреде
лённое течение в философском и социально-гуманитарном познании; деконструктивизм – критическая практика теорий постструктурализма; и постмодернизм – общее выражение мировоззрения общества конца ХХ века. В данном случае понятие  деконструктивизм будет являться подчинённым по отношению к постструктурализму, а последний, в свою очередь, подчинён понятию постмодернизм. кроме чисто логических нестыковок, данный подход подчеркивает  деконструктивистскую сторону постмодернизма, превращая его по сути дела в негативную, антимодернистскую теорию. Бесспорно, постмодернизм – противоречивая позиция, и в ней содержатся как негативные, деструктивные, так и позитивные, конструктивные тенденции. Но если мы будем завышать роль негативного в постмодернизме, то, тем самым, мы откажем ему в реализации позитивных тенденций, что, в свою очередь приведёт нас в тупик исторической безысходности.  

Резюмируя вышеизложенное, отметим, что именно хронологические неопределённости в сочетании с терминологическими двусмысленностями, создают главные трудности в интерпретации постмодернизма. Но этим проблемы, связанные с осмыслением этого "ускользающего" понятия не заканчиваются. объективная оценка постмодернизма осложняется тем, что он принципиально не завершён, да и не может быть завершён в силу того, что он выражает мировоззрение нынешнего времени. Нам довольно затруднительно непредвзято рассматривать мировоззрение исторической эпохи, которая находится в стадии становления, постоянного изменения и корректирования выбранных направлений развития. Мы слишком близки, чересчур включены в эти социальные процессы, чтобы окончательно и беспристрастно их оценить.

Ещё одно затруднение, возникающее в процессе  поиска определения постмодернизма связана с его поливариантностью. Постмодернизм не представляет собой единую, целостную теорию. Только в области философии он включает в себя широкий спектр различных по своей направленности идейных течений, среди которых наряду с постструктурализмом Деррида, Фуко, Делеза, Барта можно выделить французскую "новую философию", представленную Леви и Глюксманом и др.; непосредственно исследователей постмодернизма, таких как Лиотар, Бодрийяр, Джеймсон, Хассан, Бауман, Велш, Марквард, Кроукер и др.; а также близкие по духу постмодернизму взгляды Рорти и социологические теории Белла и Тоффлера. Причём, следует заметить, что различные версии, даже если они являются альтернативными, не взаимоисключают друг друга, а скорее наоборот,  признают законность претензий каждой из них на равноправное сосуществование.

Так или иначе, большое количество вариаций постмодернизма (а приведённый список можно расширить за счет привлечения примеров из областей науки и искусства) затрудняют выработку единой дефиниции данного явления. Как иронично замечает В. Новиков, концепций постмодернизма, по-видимому столько же, сколько имеется университетов, а может быть, и столько, сколько там работает профессоров27. Такая ситуация – одна из причин бесконечных споров о том, что такое постмодернизм; причём насколько бесконечных, настолько и безрезультатных: никому не удаётся дать его чёткое определение, хотя трудно отрицать, что постмодернизм существует, развивается и при этом обладает характерными чертами и признаками. Быть может, определить какой-либо феномен – значит упростить его, ограничить? Или же "всегда остаётся зазор между термином и явлением и, в конечном объективно-историческом счёте, постмодернистами могут оказаться и те, кто себя таковыми не считали"28. Собственно говоря, чертой, отличающей постмодернистское мировоззрение, является осознание исчерпанности возможностей модернистского мышления; более того, тот, кто говорит о  постмодерне, уже тем самым, не желая того, выражает мысль, что модерн в прошлом. Так, например, последний из великих апологетов проекта модерна Юрген Хабермас, вступая в дискуссию в качестве непримиримого противника постмодернизма, оказывается в результате включённым в постмодернистский дискурс, ибо даже им овладевает озабоченность, что проект модерна может провалиться.

Конечно, здесь следует  избегать крайностей, а именно, соблазна распространения постмодернизма на всю современную реальность и тем самым превращения последнего в тотализирующую концепцию, претендующую на единственно верное объяснение мира. Несмотря на свою плюралистичность и недоверие к общим идеям, в постмодернизме потенциально имеется возможность превращения как раз именно в такую общую идею, что будет противоречить его исходным принципам и установкам. В связи с этим заслуживает внимание мнение российского исследователя постмодернизма И. Ильина: "Как и всякая теория, претендующая на выведение общего знаменателя своей эпохи на основе довольно ограниченного набора параметров, постмодернизм судорожно ищет подтверждения своим тезисам везде, где имеются или предполагаются признаки, которые могут быть истолкованы как проявления духа постмодернизма. При этом частным и внешним явлениям нередко придаётся абсолютизирующий характер, в них видят выражение некого"духа времени", определяющего всё существующее. Иными словами, постмодерном пытаются объяснить весь современный мир, вместо того чтобы из своеобразия этого мира вывести постмодернизм как одну из его тенденций и возможностей"29. С такой позицией можно согласиться в том отношении, что постмодернизм не должен ставится выше реальности, которую он описывает, ведь реальность всегда богаче любой, даже самой обширной и многогранной теории. Но, тем не менее, нельзя не признать, что концепции постмодернизма наиболее адекватно описывают современное состояние общества, передают широко распространённое умонастроение интеллигенции. Как отмечает известный сторонник постмодернизма Вольфганг Велш, "в целом необходимо иметь в виду, что постмодерн  и постмодернизм отнюдь не является выдумкой теоретиков искусства, художников и философов. Скорее дело заключается в том, что наша реальность и жизненный мир стали "постмодерными". В эпоху воздушного сообщения и телекоммуникации разнородное настолько сблизилось, что везде сталкивается друг с другом; одновременность разновременного стала новым естеством. Общая ситуация симультанности и взаимопроникновения различных концепций и точек зрения более чем реальна. Эти проблемы и пытается решить постмодернизм. Не он выдумал эту ситуацию, он лишь только её осмысливает" 30.

Завершая обзор различных интерпретаций постмодернизма, попытаемся определить смысл этого "ускользающего" понятия. Мы считаем, что постмодернизм следует понимать как специфическое мировоззрение, получившее распространение в конце ХХ века, главной отличительной чертой которого является плюрализм, т.е. допущение одновременного сосуществования разнообразных точек зрения. По нашему мнению, принцип плюрализма является фундаментальным для осмысления постмодернизма, и уже непосредственно из него вытекают такие производные его характеристики как фрагментарность, децентрация, изменчивость, контекстуальность, неопределенность, ирония, симуляция. В своём исследовании постмодернизма мы будем подходить к нему как к реально существующему историческому факту, и, главным образом, нас будет интересовать философская сторона этого факта, а именно, проблема соотношения философии постмодернизма и современной социальной действительности информационного общества и влияние на нее новейших информационных технологий. Под философией постмодернизма будет пониматься совокупность различных теорий, получивших распространение в конце ХХ века, в которых теоретически обобщается постмодернистское мировоззрение. задачи, которые ставят перед собой эти теории можно резюмировать следующим образом:

  •  критика принципов классического рационализма и традиционных ориентиров метафизического мышления;
  •  интерпретация процессов, происходящих в современном обществе;
  •  разработка основ нового мировоззрения, которое будет способствовать преодолению кризисных явлений в культуре ХХ века, ставших следствием внедрения модернистских проектов.

Завершая предварительный обзор постмодернизма и ещё раз подчеркивая всю противоречивость этого явления последних десятилетий ХХ века, мы предлагаем избегать крайностей в его оценке. Не следует панически бояться постмодернизма, видеть всё связанное с ним в чёрном цвете", уподобляясь печально известной прорицательнице Кассандре; но, в тоже время, нельзя восторженно принимать всё то, что он нам несёт, видя всё в "розовом цвете", подобно восторженному Панглоссу. В своём исследовании мы попытаемся, насколько это возможно, показать постмодернизм не как некую "химеру", сочетающую в себе несоединимое – "лев головою, задом дракон и коза серединой", – а как отражение реальных, хотя и противоречивых, не вписывающихся в привычные рационально мыслимые рамки процессов, происходящих в современном фантастически сложном обществе.

1.2. Постиндустриальное общество и культура постмодерна.

Говоря о становлении постмодерна,  мы не можем ограничиться лишь только событиями, происходящими в области философии, науки, искусства, политики, или, используя терминологию Маркса, надстроечными явлениями. По нашему мнению, существенным фактором для становления и развития постмодернистских тенденций, явились преобразования в производственной сфере. Эти изменения наиболее адекватно описываются теорией постиндустриального общества, основу которой положили Д. Белл, Д. Рисман, А. Тоффлер, З. Бжезинский, Дж. Гэлбрейт, А. Турен и др. Термин "постиндустриальное общество" родился в США – на рубеже пятидесятых-шестидесятых годов  американский социолог Даниел Белл широко его использовал в своих лекциях для характеристики нового этапа американского капитализма. Первоначально постиндустриальное общество рассматривалось в рационалистических понятиях линейного прогресса, экономического роста и повышения благосостояния, связанных с процессами технизации труда. Затем данный термин наполняется новым содержанием. С конца 60-х начинает развиваться теория постиндустриального общества31, отличительными чертами которого называют массовое распространение творческого, интеллектуального труда, качественно возросший объем и значение научного знания и информации, развитие средств коммуникации, преобладание в структуре экономики сферы услуг, науки, образования, культуры над промышленностью и сельским хозяйством. Постиндустриальное общество начинает рассматриваться  как качественно новая ступень развития не только Запада, но и всего человечества32. В 70-е и 80-е годы концепция постиндустриального общества развивается главным образом как футурологическая и социологическая теория, призванная описать воздействие новейших информационных технологий на социум. Так, Д. Белл заявляет, что в наступающем столетии решающее значение для экономической и социальной жизни, для способов производства знания, а также для характера трудовой деятельности человека приобретет развитие нового социального уклада, зиждущегося на телекоммуникациях. Становление, постиндустриального общества он связывает с развертывающейся революцией в организации и обработке информации и знаний, в которой центральную роль играет компьютер33. Компьютер, по мнению американского социолога, является символом и одновременно материальным носителем технологической революции  – именно компьютер коренным образом трансформирует общество второй половины  ХХ века34. Таким образом,  ключевая роль в новом обществе отводится информации  и электронными средствами, обеспечивающим техническую базу для ее использования и распространения. В связи с этим, широкое распространение получил термин "информационное общество", в общем-то дублирующий понятие "постиндустриальное общество", и использующийся для обозначения цивилизации, в основе развития и существования которой лежит особая субстанция, именуемая "информацией",
обладающая свойством взаимодействия как с духовным, так и с материальным миром человека и, тем самым, определяющая одновременно и социокультурную жизнь человека, и его материальное бытие.

Следует отметить, что у теоретиков постиндустриального общества не наблюдается единого мнения по поводу названия новой стадии – так для ее характеристики наряду с понятием "информационное общество" используются довольно широкий спектр эпитетов: "сверхиндустриальная цивилизация" (Тоффлер), "научное общество" (М. Понятовский), "телематическое общество" (Д. Мартин), "технотронное общество" (З. Бжезинский)  но чаще всего для обозначения нового общества употребляются термины, содержащие приставку "пост". Так, У. Дайзард отмечает, что стремление выразить сущность нового информационного века вылилось в целый калейдоскоп определений. Дж. Лихтхайм говорит о постбуржуазном обществе, Р. Дарендорф – посткапиталистическом, А. Этциони – постмодернистском, К.Боулдинг – постцивилизационном, Г. Кан – постэкономическом, С. Алстром – постпротестантском, Р. Сейденберг – постисторическом, Р. Барнет вносит в этот калейдоскоп прагматическую нотку, предлагая термин "постнефтяное общество". Большинство этих эпитетов восходят к понятию "постиндустриальное общество", популяризованному гарвардским социологом Д. Беллом. Общая приставка этих терминов, по мнению Дайзарда отдает каким-то осенним чувством увядания, свойственным нашему веку, – ощущением конца35. Что касается "ощущения конца", то с этим можно согласиться, но, конечно, не "конца света", а скорее законченности определенной исторической эпохи. А употребление терминов, содержащих приставку "пост" для характеристики наступающей эпохи во многом обусловлено тем, что она находится лишь в стадии становления, и у теоретиков в полной мере не сложился ее образ, позволивший бы им оперировать более содержательными понятиями.

 Идеологи постиндустриального общества в своих социально-философских построениях предлагают особое видение исторического процесса, которое можно охарактеризовать как трехстадийную концепцию. Они утверждают, что социум проходит три стадии развития – аграрное или доиндустриальное, индустриальное, постиндустриальное или информационное общество. Так, рассуждая в рамках данной парадигмы, Тоффлер называет зарождающуюся цивилизацию "обществом третьей волны", хотя, следует отметить, этот эпитет получил меньшее распространение и, по нашему мнению, для научного понятия носит несколько образный и  излишне метафоричный характер.

Так или иначе, наиболее распространенными эпитетами, применяемыми для обозначения новой стадии социального развития, будут "постиндустриальное общество" и "информационное общество". Возникает вопрос, какое из этих понятий наиболее адекватно описывает реальность на рубеже третьего тысячелетия, и какому из них отдать предпочтение?  Мы склонны считать данные термины близкими, если не идентичными по своему содержанию, ведь постиндустриальное общество по своей сути является информационным, так как определяющим в нем видом деятельности является информационная деятельность36. В этом смысле понятие "информационное общество" более конкретно чем "постиндустриальное", но, вместе с тем, их общий недостаток в том, что они  в определенной мере абсолютизируют научно-технологическую составляющую наступающей эпохи, а последняя отнюдь не исчерпывает всего социокультурного пространства. Очевидно, наиболее заметными процессами, характеризующими современное общество, будут процессы информатизации, но, нельзя не отметить, что наряду с ними происходят и другие, не менее знаковые для эпохи события, например,  смена мировоззренческих установок, изменение подходов в научном познании, пересмотр ориентиров в социально-политической практике и т.д.. Таким образом, характеристика общества в качестве "информационного" или "постиндустриального", указывает на довольно ограниченный срез социальной действительности, главным образом, связанный с развитием новых информационных технологий. Такой подход  может быть уместен на социологи-
ческом уровне рассмотрения, но недостаточен для философского обобщения всей совокупности перемен, происходящих в обществе  конца второго тысячелетия.

Наиболее удачным для обозначения формирующейся с конца 60-х годов социокультурной реальности будет понятие "постмодерн", и, в нашем понимании, оно охватывает все сферы и подсистемы общества. Мы склонны считать теорию постиндустриального общества одной из социологических доктрин, выражающих постмодернистское мировоззрение. Но значение этой теории для осмысления сущности постмодерна довольно велико, так как она дает ключ к пониманию научно-технической основы постмодерной культуры. Исходя из этого предположения, попытаемся сопоставить постмодернистские тенденции в культуре с результатами распространения новейших технологий, характеризующих постиндустриальное общество и отличающих его от предшествующих стадий развития социума.

Как правило, когда описывают постмодерное общество, то рассматривают произошедшие в последние десятилетия ХХ века изменения в культуре и при этом оставляют за бортом достижения научно-технического плана. Или, в лучшем случае, разграничивают понятия "постиндустриальное" и "постмодерное", относя первое к обществу, а последнее к культуре, проводя между ними искусственный рубеж. Быть может, подобные взгляды связаны с ощущением несовместимости постмодернистского мировоззрения, которое отказывает разуму в его притязаниях на всемогущество, и теорией постиндустриального общества, отдающей фундаментальную роль информационной деятельности, невозможной без посредничества науки и техники,  то есть,  в итоге, рационального знания. Но мы не видим оснований для того, чтобы считать постмодернизм антисциентизмом. Если постмодернизм отвергает глобальные проекты переустройства мира средствами разума или метарассказы тотализирующие социальную реальность, то это еще не значит, что он выступает вообще против развития научных технологий. Да и как возможно говорить о современном обществе, рассматривая его вне технологического контекста: уже сам факт, что данный текст, набран на клавиатуре персонального компьютера, а не напечатан на пишущей машинке, говорит сам за себя. Влияние новейших электронных технологий на жизнь общества и отдельного человека столь велико, что попытка абстрагироваться от них при рассмотрении любой области реальности конца ХХ века, едва ли выглядит разумной. Постмодернизм признает технологический характер современности, стремиться осмыслить и воплотить его в своих категориях. Если обратиться к классической работе Ж.Ф Лиотара "Состояние постмодерна", то мы увидим, что вхождение в общества в постсовременный период французский философ связывает с процессами всеохватывающей информатизации, которые стали одной из причин изменения статуса знания и возникновения специфического постмодернистского видения мира37.

Обоснуем нашу позицию, и для этого рассмотрим, в чем именно сходятся постмодернистская и постиндустриальная теории, и  на основании чего мы можем провести между ними параллели. Для этого обозначим специфику  происходящих изменений в экономике развитых стран Запада в последние десятилетия. В производственной сфере главные перемены в основном связаны с переходом от массового характера производства к мелкосерийному – принцип стандартизации постепенно сменяется принципом разнообразия. С технической точки зрения, это стало возможным благодаря внедрению новейших компьютерных технологий. В свою очередь, успех технологий, разрушающих унифицированный подход в производственно-экономической сфере, во многом обусловлен стремлением человека вырваться из оков единообразия, которые породила механизация докомпьютерного периода. С философской точки зрения, массовое производство и потребление, массовое тиражирование культурных стандартов и норм восприятия действительности, является выражением примата целого над частным, общего над отдельным, единого над множественным. Подобные установки свойственны индустриальной стадии капитализма, которая наиболее полно выражает идеологию модерна как "великого проекта" европейской культуры. Многие считают апофеозом модерна лагеря Дахау и Освенцим38, в которых радикальным образом устранялись национальные различия (путем устранения самих наций), но есть и другая, не менее показательная сторона модернистского проекта – устранение различий между людьми под воздействием массовых технологий. О каких индивидуальностях в индустриальном модернистском обществе может идти речь, если миллионы людей просыпаются в одно и тоже время, затем покидают свои квартиры, устремляясь в переполненном транспорте из пригородов к месту работы, где их ждет рутинный механический труд. Отработав положенные часы, они одновременно  возвращаются в свои типовые квартиры, где проводят досуг  читая одинаковые газеты и смотря одни и те же телепрограммы, предлагаемые индустрией бездумного времяпровождения. Почти в один момент со своими соседями они гасят в комнатах свет, а следующий их день будет мало отличаться от предыдущего. У человека не только не остается времени побыть наедине с собой, о чем в свое время говорил Герберт Маркузе39, но вообще возможности быть собой. Такова плата за подмену индивидуальных ценностей общими идеями, которые при использовании индустриальных технологий превращают общество в тотальность, подавляющую конкретную личность.

Возможность преодоления подобной ситуации теоретики постиндустриального общества  видят в развитии технологий, главным образом электронных. Таким образом, резервы гуманизации техники, по их мнению, следует искать в развертывании самого технического прогресса. Как уже отмечалось выше, только с развитием компьютерной технологии, стал возможным отход от массификации производства – производство стало более гибким и нацеленным на удовлетворение самых разнообразных потребностей. Но, вместе с тем, связывать переход к новому историческому периоду только лишь с научно-техническими достижениями, было бы не слишком корректно: в этом случае мы скатились бы на позиции технократизма, что идет в разрез с постмодерни-
стским мировоззрением, так как утверждает приоритет одной сферы над всеми остальными. Рассуждая в данном русле, Тоффлер подчеркивал, что демассификация производства происходит параллельно с утверждением новых стилей труда, новых ценностей, нового разнообразия, и эти изменения не сводятся только лишь к экономической сфере, они носят глобальный характер, проникая во все области жизнедеятельности людей. По его мнению, изменения в неэкономических сферах как раз и помогут определить, что происходит в сфере экономической
40. Пожалуй, именно Тоффлер, был наиболее глубоким мыслителем из плеяды теоретиков постиндустриального общества; именно он  подчеркивал масштабность изменений в обществе конца ХХ века, выводя их далеко за рамки технических и телекоммуникационных новаций. "Во все большей степени, – отмечал он, –  люди  осознают, что вокруг нас формируется новая культура. И дело не только в компьютерах… Это новые установки по отношению к труду, полу, нации, досугу, авторитетам и так далее"41. Таким образом, можно сделать вывод, что преобразования в производственно-экономической и научно-технической сферах  следует описывать в контексте общекультурных изменений, происходящих в последних десятилетиях ХХ века, то есть исходя из реалий культуры постмодерна и особенностей постмодернистского мировоззрения.

Для того чтобы получить интегральную картину общества, называемого постиндустриальным или информационным, попробуем охарактеризовать его в терминах постмодернистской философии. Будем исходить из того, что основными категориями, описывающими реальность постмодерна, являются  плюрализм, децентрация, неопределённость, фрагментарность, изменчивость, контекстуальность.  Рассмотрим, какие реальные процессы в обществе "третьей волны" могут быть описаны с помощью данных понятий.

Принципы плюрализма, децентрации, фрагментарности, являющиеся определяющими для постмодернизма, выражаются прежде всего в утверждении разнообразия как основного лейтмотива постиндустриального общества. Если
говорить об экономике, то разнообразие обнаруживается не только в типах техники, товарном ассортименте и видах услуг, но и в потребности в широком спектре различных профессий. Причем рабочий "третьей волны" мыслится уже не как придаток конвейера, которого можно заменить любым другим, а как разносторонне развитая, изобретательная, инициативная личность. Как справедливо отметил Тоффлер, если технология второй волны содействовала единообразию, технология третьей волны обеспечивает социальное разнообразие
42. Естественно, разнообразие как характеристика постиндустриального общества воплощается не только в области экономики – оно пронизывает все сферы и подсистемы общества, изменения в которых  могут быть описаны при помощи категорий постмодернистского мировоззрения. Утверждение разнообразия как некой фундаментальной основы гарантирует плюрализм, то есть равноправное существования самых разнообразных позиций, и постиндустриальное общество создает определенные условия для реализации этого постмодернистского принципа.

С принципом плюрализма неразрывно связан принцип децентрации, воплощение которого мы также можем обнаружить в постиндустриальном обществе, ведь последнее фактически лишено того единого и основополагающего центра, вокруг которого вращается вся социальная жизнь. Это в полном смысле "мозаичное общество", которое то и дело меняет центры притяжения и отличается предельной подвижностью своих связей и зависимостей43. Как отмечает социолог-постмодернист Зигмунд Бауман, время начальственных кабинетов, в которых рождались всеобъемлющие планы, во имя которых от каждого можно требовать послушания и согласованности действий, уходит в прошлое вместе с эпохой модерна. Мир больше нельзя моделировать как объект администрирования, обозреваемый с высоты стола генерального директора44. Принцип единоначалия, который символизировал индустриальную эпоху, становится неуместным в постиндустриальном обществе. Децентрация охватывает практически все сферы общества наших дней: в производстве мы наблюдаем процессы демассификации и разукрупнения предприятий, в сфере управления происходит перераспределение властных полномочий центра в пользу регионов, а базисное планирование переносится на локальный уровень, а что касается доступа к информации, то новейшие электронные технологии предлагают невиданные доселе возможности для пользователей самостоятельно получать необходимые им сведения, независимо от цензуры центра.

Здесь следует отметить, что наряду с процессами децентрации и дифференциации в современном обществе налицо и интеграционные тенденции. Так,  налицо процессы экономической интеграции и образования наднациональных экономических и властных структур, например Европейское сообщество. Одновременное наличие процессов дифференциации и глобализации мы имеем в средствах массовой информации. Но, интеграция в эпоху постиндустриализма не предполагает господства центра, в данном случае речь идет скорее о некой координации, цель которой – успешное функционирование и развитие составных частей. Таким образом, в постиндустриальном обществе "третьей волны", налицо постмодернистские по своему духу процессы децентрации, но никак не анархии, так как децентрированные части не пытаются обособиться, а наоборот, стремятся к совместной деятельности, но уже с учетом индивидуальных, самобытных особенностей.

Принципы плюрализма и децентрации вытекают из общей установки постмодерна неприятия господства целого над отдельным. На эту же установку опирается и принцип фрагментарности. В общем его содержание сводится к утверждению, что универсальный мир модерна распался на бесчисленное множество разнородных фрагментов, и в этой пестрой мозаики уже невозможно выделить нечто абсолютное. Как отмечает Бауман, "для наших дней наиболее характерна внезапная популярность множественного числа… Сегодня мы живем проектами, а не Проектом"45. В постмодерном мире уже нет места суперпроектам, вовлекающим людей в единое поле с целью их осуществления. "Техническая болезнь" гигантизмом, связанная с фетишизацией величины и размеров, уходит в прошлое. Постиндустриальному обществу чужды глобальные, "титанические" начинания, будь то "великие стройки коммунизма",  "поворот рек" или отправка человека на луну, и не в силу того, что они не нужны, а из-за того, что им не предается излишнего значения. Эти, и подобные им "великие" проекты, интегрирующие огромные массы людей, а также  связанный  с ними пафос, неотвратимо уходят в прошлое.  

Дефрагментируется также и социальная структура общества. Некогда монолитные классы распадаются на подвижные социальные группы, с которыми индивид себя уже не идентифицирует. Если еще 30 – 50 лет назад жизненный путь человека и круг его общественных связей определялись в первую очередь тем, к какому классу или социальному слою он принадлежит, и лишь во вторую – его личными способностями, то "многомерный человек" постиндустриального общества может выбирать и строить по своему усмотрению те отношения, в которые он вступает с другими людьми, тем самым, последние все меньше и меньше слепо господствуют над ним, как это было в эпоху индустриального капитализма46. В наши дни мало кто сомневается в искусственности и поверхностности любых стереотипов, как метко заметил Мишель Турнье, "униформа выходит из моды"47. Что касается проблемы расовых и межэтнических отношений, то, по мнению Тоффлера, более ни одна расовая или этническая группа, ни одна религия или национальность не имеют монополии на привилегированное положение в мире: будущее не принадлежит какой либо расе, а белая интермедия будет заменена "техноцветным будущим"48. Нет места в сегодняшнем обществе и всеобщему признанию отдельных личностей, – фактически дело обстоит так, что узкие группы людей признают своих собственных гениев. "Отождествление" с великими именами, героями современной истории становится все более затруднительным и менее уместным.

Социальная дефрагментация неразрывно связана с утверждением фрагментарного, децентрированного образа мышления людей: постиндустриальное общество уходит из-под власти всеобъемлющих универсалий. А их власть, иногда агрессивную, иногда мягкую и незаметную, но, при этом не менее действенную, не следует недооценивать. Еще Герберт Маркузе, исследуя специфику развитого индустриального общества отмечал, что его характеризует господство над сознанием человека общих понятий типа "Нация", "Государство", "Партия", "Конституция", "Университет" и т.п. Казалось бы, отмечал он, что этим универсалиям не соответствует ничего, кроме тех предметов, которые они представляют, но, тем не менее, они начинают действовать как самостоятельные сущности, причем сущности, зачастую решающие вопросы жизни и смерти. Таким образом,  люди начинают выступать не как индивиды, а как "представители" Нации, Корпорации, Университета. происходит процесс идентификации личности со стоящей над ней сущностью – организацией, классом, национальностью, расой, и т.п., в результате чего,  индивидуальность подменяется довлеющей универсальной реальностью49.

процессы преодоления господства общих понятий и отождествления индивидов с ними постепенно набирают силу в постиндустриальном обществе, – Тоффлер смотрит на эту проблему гораздо оптимистичнее Маркузе, ведь, по его мнению, приход общества "третьей волны" качественно изменяет проблему идентификаций,  которые становятся более кратковременными, так как люди принимают или отказываются от каких либо компонентов своих идентичностей быстрее, чем когда либо50.  Таким образом, мы можем сделать вывод, что сознание перестает быть "универсальным" и становится "клиповым", то есть отходит от общезначимых и постоянно воспроизводящихся схем мышления, отдавая предпочтение коротким, но при этом нестандартным и насыщенным мыслям.

Здесь уместно провести аналогию с характеристикой культуры информационного общества как блип-культуры. По мнению Тоффлера, вместо длинных
"нитей"  идей, связанных друг с другом, в сегодняшнем мире мы имеем дело с новыми образами и представлениями –  "блипами"    информации: короткими сообщениями, объявлениями, командами, заголовками новостей, отрывками из песни или стиха,  коллажами и т.д., которые не согласуются со схемами и не поддаются классификации – отчасти потому, что они не укладываются в старые категории, отчасти потому, что имеют странную, текучую, бессвязную форму. Тоффлер считает, что сталкиваясь с блипами люди "третьей волны"  чувствуют себя свободнее, так как не пытаются втиснуть новые данные в стандартные категории и рамки "второй волны" или просто заимствовать готовую идеальную модель реальности; вместо этого они желают устроить все на свой собственный лад, снова и снова изобретая приемлемые для себя модели, что ложится грузом тяжкого бремени, но вместе с тем и открывает большие возможности для развития индивидуальности, демассификации личности и культуры.
51

Вхождение фрагментарности в жизнь современного общества также связано с возникновением так называемой контркультуры. Как отмечает Этциони, движение контркультуры еще глубже подорвало рациональное мышление и легитимацию основного проекта, возвысив до уровня добродетели психологическое удовлетворение от небольшой работы, скромного потребления и открытых отношений с другими людьми, природой и самим собой, отношений, не измеряемых вещами. Подлинный рост, по его мнению должен  усматриваться не в экономике, а в гармоничных отношениях между людьми и более глубоком понимании себя и других. Жизненность, которую люди потеряли в конце длинной цепи рациональностей, контркультура, какие бы она формы не принимала – "дети цветов",  культура наркотиков, "коммуны", определенные культы – находит в непосредственном удовольствии, в свободном проявлении порывов, в нерациональном или иррациональном поведении, в заботе скорее о личностных, чем производственных нуждах52. На самом деле, понятие "контркультура" представляется нам не совсем удачным, в том смысле, что по сути она не является единым целым, –  речь  должна идти скорее о множестве "контркультур", то есть различных маргинальных движений, противостоящих или просто расходящихся с основными, "легитимными" моделями поведения в обществе. Более того, со времени шестидесятых, когда контркультурные движения стали играть заметную роль в западном мире, произошло решительное изменение отношения к ним и вообще изменился их статус. Дело в том, что пласт контркультуры охватывает значительную часть  сегодняшнего общества, что, в свою очередь, дает основание охарактеризовать его как общество "контркультур", причем последние утрачивают свой негативный оттенок. Таким образом, в обществе конца ХХ века мы вообще не имеем единой культуры – существует множество различных культур, что и указывает на фрагментарную структуру современного общества. Положение дел таково, что некогда маргинальные субкультуры выходят на передний план: возникает парадоксальная ситуация – меньшинства, будь то национальные, сексуальные, религиозные в своей совокупности оказываются в большинстве. По нашему мнению, обозначенная ситуация указывает на то, что мир становится ближе к человеку: последнему уже больше не надо подстраивать свою индивидуальность под общую идею, он может полноценно жить своей собственной жизнью, выбирая собственноличный фрагмент культурного пространства, не оглядываясь на общепринятые стереотипы. Собственно говоря, мир является фрагментарным  с точки зрения стороннего наблюдателя, но, с точки зрения того, кто непосредственно включен в данный фрагмент – мир выглядит  довольно целостным,  ведь, зачастую,  из всего многообразия реальности человеку доступен лишь его  мир, его фрагмент, его собственноличная "контркультура", за пределы которой ему не суждено вырваться – не из за того, что это в принципе невозможно, а из-за того, что  за пределами для него нет ничего значимого. Как писал профессор Сорбонны М. Маффезоли, "можно сказать, хотя бы в гипотетической манере, что homo economicus, устремленный вдаль, к господству над природой, и homo politicus, зачарованный властью и голосующий за или против нее, могли бы уступить место тому, кого можно назвать homo aestheticus, который интересуется прежде всего тем, как ощутить некие эмоции в рамках принадлежности к тем или иным малым группам"53. Примечательно, что ведущие теоретики постструктурализма Ж. Делез и Ф. Гваттари, исследуя специфику проявлений маргинальности, также пришли к выводу, что в современном обществе налицо тенденция дробления макроскопических социальных образований с  устоявшимися и определенными культурными стереотипами на малые группы со своей локальной культурой и маргинальными интенциями. Подобные микрогруппы французские мыслители назвали "племенами", обладающими собственной "племенной психологией", и в общей сложности образующие  "племенную культуру", интегрированной на уровне "групповой солидарности". Постулируемый Делезом и Гваттари "новый трайбализм" является еще одним подтверждением реальности процессов культурной фрагментации в постиндустриальном обществе.

Несомненно, особую роль в формировании фрагментарной культуры играют телекоммуникационные электронные технологии. Именно они создают техническую возможность для создания сверхнасыщенного информационного поля, которое практически повсеместно окружает современного человека, но, при всей его вездесущности, воздействие его, носит скорее выборочный, адресный характер. В постиндустриальном обществе происходит отход от централизованного распределения информации, что проявляется в развитии телевидения в направлении увеличения числа каналов, адресованных на различные аудитории, а также распространения кабельного и спутникового телевещания. Практически неограниченные возможности для доступа к интересующей информации и для общения дает глобальная сеть интернет. Влияние информационных и телекоммуникационных технологий на дробление общества на множество различных малых групп заключается в том, что благодаря им, человек может находиться в том "фрагменте" информационного пространства, который ему наиболее интересен. Если телевидение – это коммуникативная система с односторонней связью, то сетевые компьютерные технологии дают возможность для
двустороннего, интерактивного общения людей в режиме реального времени. В связи с этим можно отметить
В связи с этим  можно  амбивалентность сложившейся ситуации: с одной стороны, индивиду предоставляется потенциально неограниченный круг общения и информационного обмена, а с другой этот круг замыкается на довольно узком, но при этом, следует заметить, и наиболее близком для данного человека секторе. Налицо реальные возможности для свободного выбора предпочтительного круга интересов и общения, причем благодаря индивидуальному доступу к информационной сети, нейтрализуется влияние среды "номинальных" групп, в которые индивид включен и вынужден, так или иначе, подстраиваться под стереотипы принятого в них поведения.

Завершая рассмотрение проблемы фрагментарности в постиндустриальном обществе, следует отметить, что наряду с процессами дефрагментации, имеют место тенденции к так называемому "стиранию граней" между когда-то противоположными сущностями. Так, стираются не только  грани, разделяющие классы, расы, нации и государства, не только границы между реальным и виртуальным, но и  меняются специфические модели половой принадлежности: и это проявляется не только в повсеместной эмансипации, но и вообще в новом отношении к сексуальной идентификации, ведь не случайно "унисекс" как стиль поведения и самовыражения стал популярен в последнее время. С первого взгляда, может показаться, что "стирание граней" противоречит фрагментации, что эти две направленности противоположны по своему духу и взаимоисключают друг друга. Да, бесспорно, фрагментация предполагает прочерчивание новых граней, но, при образовании новых происходит стирание старых, в основном искусственных границ54. таким образом, речь идет лишь о другом способе организации действительности, не накладывающем на реальность сетку из бинарных оппозиций, таких как истина/ложь, вещь/знак, мужчина/женщина, норма/отклонение и т.п. Конечно, здесь возникает ряд проблем, связанных с потерей самости, растворением в обезличенном пространстве и т.п., но так или иначе, мир постиндустриального общества более не является разделенным на антагонистические пары, типа черное/белое – это  мир, представляющий скорее мозаику, коллаж с бесконечным набором цветов, граней и форм.

постмодернистская культура характеризуется особым отношением к игре как специфической человеческой деятельности, ведь именно свобода "языковых игр", по мнению Лиотара, является основой постмодернистского мировоззрения. Технологии постиндустриального общества позволяют расширить вхождение игрового начала в деятельность человека. В постиндустриальном обществе неожиданно воплощаются идеи Герберта Маркузе о том, что на смену "принципу производительности" должен прийти "принцип удовольствия"55. По его мнению, человеку необходимо вырваться из пределов материального производства – царства отчужденного труда и погрузиться в мир игры и фантазии. Труд должен стать средством самовыражения и реализации индивидуальных способностей, и по мнению Маркузе, это возможно при превращении его в игру, в разновидность отдохновения. По мнению В. Красильщикова, леворадикальные идеи Маркузе находят воплощение в… персональном компьютере. Компьютер открывает реальную возможность сделать труд своеобразной "игрой" и вывести человека из-под контроля технобюрократии. Характерно то, что первый персональный компьютер, собранный в 1976 году инженерами Джобсом и Возняком, был создан именно для игры, т. е. для того чтобы удовлетворить потребность "быть", потребность в самовыражении и творчестве56. Таким образом, постиндустриализация связывается с превращением процесса труда в разновидность творческой деятельности, возможности для которой увеличиваются с вхождением в жизнь людей не подавляющей человека техники.

Еще одну параллель между постмодерной культурой и технологиями постиндустриального общества можно проследить на примере вхождения так называемого культурного измерения в производственно-экономическую сферу. Как отмечает П. Козловски, стандартные продукты для оптового рынка, т. е. продукты, имеющие нейтральный фасон, форму и пр. сегодня больше не пользуются спросом, в отличие от продуктов, чья мотивация на продажу не отвечает общему удовлетворению потребности, а обращена на какой-то определенный культурный слой57. В экономике постиндустриального общества особая роль отдается символической, эстетической и психологической составляющим общей стоимости товара. Особое внимание начинает уделяться красоте технического изделия, которая состоит не просто в целесообразности, но в том, как данная вещь  "входит в человеческое бытие"58. Наиболее показательно тенденции гармоничного сочетания функционального, традиционного и эстетического компонентов проявляется в современном подходе к строительству. Сооружение современной архитектуры должно быть не только приспособлено к  определенным функциям и обладать эстетической ценностью, но и обладать культурной значимостью, выражать дух и идентичность города и нации. О смене подходов в области архитектуры и строительства свидетельствует событие, произошедшее в 1973 году в американском городе Сен-Луис, где был взорван квартал новых благоустроенных домов, отмеченный в 50-е премией как образец воплощения самых прогрессивных строительных идеалов, но в которых никто не хотел жить: слишком стерильно и монотонно выглядело все. Таким образом, новейшие технологии в постиндустриальном обществе не могут рассматриваться вне контекста культуры, творения рук человеческих должны быть одухотворены, в этом залог того, что они не станут чуждой ему силой.

Научно-техническая революция поставила вопрос об использовании технологий, ведь последствия их необдуманного применения стали угрожать существованию самого человечества. Еще в 1964 году Герберт Маркузе заметил, что более невозможно придерживаться концепции "нейтральности" технологии, ибо технологию как таковую уже нельзя изолировать от ее использования59. В связи с этим, к семидесятым годам возникла потребность в новой идеологии, которая могла бы оградить человека от подавления силой техники, которая, заметим, порою более эффективна, чем сила террора. По нашему мнению, такую идеологию смогло предложить только постмодернистское мировоззрение. Мы будем настаивать на том, что именно утверждение постмодернистских взглядов, направленных против любых попыток абсолютизации и наделения привилегированным статусом какого-либо знания,  ограждает современное общество от реальной возможности превратиться в некое подобие оруэлловского государства, а ведь тотальность охвативших сегодня весь мир информационных сетей могла бы при определенном стечении обстоятельств, стать весомой предпосылкой для утверждения тоталитарного господства. Тем не менее, несмотря на установившуюся гегемонию информационной деятельности, попытки подчинить единому центру средства массовой коммуникации в настоящее время обречены на провал. Причину следует искать в том, что модернистская идеология больше не работает, ведь мир уже не представляет собой систему с четко выраженной осевой иерархией и императивным центром. В мире иронии и языковых игр более никакой текст не наделен особыми привилегиями и не может более звучать как манифест, претендующий на выражение общезначимой истины. Постмодернизм, таким образом, выступая против любых монополизирующих тенденций в культуре, является залогом недопущения тоталитаризма любого вида, а в особенности технологического.

Бесспорно, в рамках нашего исследования мы не можем охватить всех изменений, произошедших в обществе в последние десятилетия, но уже на примере описанных нами процессов, видно, что теория постиндустриального-информационного общества не может в полной мере раскрыть их сущность. Когда мы начинаем говорить о современном мире, мы неизбежно начинаем применять термины постмодернистской философии. Как уже отмечалось выше, сам эпитет "постиндустриальное общество" носит несколько сциентистский, технократический оттенок, невольно замыкается на научно-технической сфере и уводит в сторону от изменений в культуре в целом. Теория постиндустриального общества имеет скорее описательный характер, и лишь констатирует происходящие и назревающие изменения в обществе, а также дает некоторые футурологические прогнозы. Дополненная постмодернистским содержанием, она выходит с социологического на философский уровень рассмотрения нового общества и расширяет теоретическую базу его рассмотрения. Мы считаем, что необходим обобщающий взгляд на весь информационный спектр, включающий электронные, телекоммуникационные, медиа- и виртуальные технологии , на их место и роль в жизни современного общества, и только с помощью средств постструктуралистской и постмодернистской философии возможно его достичь.

В свете особой роли постмодернистского подхода в осмыслении тенденций в обществе конца ХХ века, мы предлагаем охарактеризовать его не только как постиндустриальное или информационное, но и как постмодерное, причем, по нашему мнению, данный термин более полно и адекватно описывает всю глубину перемен в современном нам мире. Этот термин указывает на то, что определяющим фактором в его становлении является не только приход новых технологий, но и смена мировоззренческих установок – модернистский способ мышления уступает место постмодернистскому умонастроению.
В свое время Даниэл Белл ввел особую социологическую категорию "осевой принцип", с помощью которой стремился доказать, что общественные институты, отношения и духовные процессы не обусловлены каким-то одним фактором. Одни из них располагается по одной оси, другие по иной. Все зависит от того, какой осевой принцип избрать60. Так, формационное деление в марксистской философии располагает ряд схем, построенных вдоль оси, за основу которой приняты отношения собственности. Цивилизационный подход строит свою периодизацию вокруг оси, представляющей собой  социокультурные типы. Понятия прединдустриальное, индустриальное и постиндустриальное общества представляют собой ряды вдоль оси, за которую принято производство и виды используемых технологий. Следуя такой же логике, можно предложить другую схему, основанную на специфике знания, которая разграничивает общество напредмодерное, общество модерна и постмодерное общество.  Под "спецификой
знания" здесь понимаются основные категории мышления, основные религиозные установки и способы мировосприятия. В рамках такого подхода наступление эпохи модерн можно связать с началом установления особого отношения к знанию, со стремлением человека осознать бытие в целом. В самом широком смысле наступление модерна совпадает с точкой отсчета "осевого времени" Карла Ясперса. По его мнению, ось истории следует отнести ко времени около 500 лет до н. э. Именно тогда набирает силу духовный процесс, который ознаменовал самый резкий поворот в истории. В эту эпоху во всех направлениях совершается переход к универсальности: разрабатываются основные категории, которыми мы мыслили до последнего времени, закладываются основы мировых религий, которые и сегодня не потеряли своего значения
61. Тогда появился человек такого типа, который сохранялся до последнего времени, т. е. современный человек, человек модерна. Когда Мишель Фуко констатировал "смерть человека"62 – теоретическую смерть – он выражал мысль о конце определенного периода, явившего нам образ современного человека. Сейчас формируется новый образ человека, обладающего специфической "постмодернистской чувственностью" – особым, плюралистичным отношением к миру, избегающим излишнего обобщения и диктата тоталитаризирующих истин. Это не сверхчеловек и не последний человек – это просто другой человек, мировоззрение которого как раз и призвана описать постмодернистская философия.
Как отмечалось выше, наступление постмодерна связывается с отказом от универсальности, от стремления охватить все многообразие бесконечной реальности несколькими общими идеями или какой-то исчерпывающей философской концепцией. Предлагая ввести в социальную философию схему предмодерн-модерн-постмодерн, мы не претендуем на ее исключительность и общезначимость. Данная парадигма не должна полностью отменять как стадиальный, так и формационный, цивилизационный и другие подходы к видению исторического процесса. Каждый из них имеет свои достоинства и недостатки, в каждом из них
фиксируется та или иная грань социальной реальности, исходя из выбранной точки отсчета, и, все они имеют право на существование. Главное –  избегать попыток объяснения множества явлений исходя из монистического решения, то есть не класть в основу социального познания какой-то всеобъемлющий "базис",  будь то отношения собственности, научные технологии, изменения в культуре, этнические различия. Утверждение постмодерного общества требует и соответственного преобразования устоявшихся способов социального познания. Постмодернистскому мировоззрению чужда "фундаменталистская"  установка". По мнению Н.Т. Абрамовой, в настоящее время происходит  расшатывание устоев фундаменталистского идеала, о чем свидетельствуют следующие факторы. "Во-первых, идея об отсутствии инвариантных базисных истин для объектов различных классов (о неадекватности представлений о единых критериях истинности по отношению к любым утверждениям); во-вторых, идея о мозаичности, гетерогенности современных объектов познания; в-третьих, идея о смене тактики выбора базисного основания; наконец, в-четвертых, идея о приоритете индивидуального над целокупным"
63.
Таким образом, научно-технологические достижения конца второго тысячелетия, неразрывно связанные с изменениями в культуре в целом, формируют новый образ реальности, утверждение которого и позволяет говорить о сегодняшнем обществе не только как об информационном, но и как о постмодерном.

1.3. Сегодняшнее состояние и перспективы развития                 постмодернизма.

В настоящее время в отношении к постмодернизму наблюдается широкий спектр противоречивых позиций – начиная от полного отрицания существования этого социокультурного явления и заканчивая попытками тотальной "постмодернизации" всего общества. В этой связи, мы считаем, необходимым дать оценку данному явлению, а для этого ответить на следующие наиболее часто задаваемые в ходе дискуссий вопросы: существует ли на самом деле постмодернизм, либо это лишь умозрительная конструкция, неоправданно растиражированная философами и литературоведами; если постмодернизм все-таки существует, то какие тенденции – конструктивные  или деструктивные – в  нем преобладают; каковы дальнейшие перспективы развития постмодерна.

Несомненно, ответ на первый вопрос будет утвердительным, и не только потому, что если постмодернизма не существует, то наш разговор становится беспредметным. Уже из вышеизложенных взглядов на происходящие в последнее время в обществе перемены, на их масштаб и значение, видно, что человечество начинает входить в качественно новую фазу, отличающуюся специфическим постмодернистским мировоззрением. И постмодернизм существует, конечно, не по причине боязни занимающихся им профессоров остаться без работы. Главным фактором, подтверждающем его объективность, является то, что именно с помощью средств постмодернистской философии мы можем наиболее адекватно описать реальность уходящего века ХХ, и, по-видимому, наступающего ХХI века.

Если попытаться выделить наиболее заметные перемены, произошедшие в последние десятилетия, то мы так или иначе остановимся на распространении информационных и электронных технологий. Именно компьютер  стал подлинным символом достижений общества на рубеже второго тысячелетия, при этом он вытеснил даже символы связанные с космосом, а ведь именно в наше время сбылась вековая мечта человечества вырваться из околоземного пространства. Но, тем не менее, после восторженного пафоса шестидесятых-семидесятых годов происходит заметный спад интереса к космической тематике. И, по нашему мнению, это напрямую связано с особой ролью компьютера, которую он начал играть в сегодняшнем мире: зачем человеку реальный космос, если он может прямо не отходя от монитора получить космос виртуальный. Этот пример свидетельствует о том, что информационное пространство, возможность доступа в которое открыл человеку компьютер, сопоставимо по своему масштабу и воздействию на человека с пространством космическим. И описано это пространство, как мы убеждены, может быть только с помощью категорий постмодернистской теории. Таким образом, можно утверждать, что если связать информационные компьютерные технологии с постмодернистской философией и доказать, что именно ее средствами можно раскрыть их сущность, то характеристика сегодняшнего общества в качестве не только как информационного, но и как постмодерного будет обоснована.

Многие исследователи отказывают в признании постмодернизму, аргументируя свою позицию тем, что он не приносит ничего кардинально нового, а лишь "паразитирует" на достижениях минувшего, заново их переделывая, компилируя, переосмысливая и переиначивая, но, при этом, не переходя на другой качественный уровень, позволивший бы говорить о новой стадии в культуре. Связав постмодернизм с информационными технологиями, мы сможем возразить сторонникам вышеобозначенного  мнения. Да, можно оспаривать, что постмодернизм внес что-то  новое в литературу, живопись или архитектуру, можно скептически относится к характеристике новых подходов в науке в качестве постмодернистских, можно говорить о том, что провозглашаемые философами-постмодернистами идеи уже были высказаны Ницше или кем то еще, но никто не сможет отрицать новизну электронных и телекоммуникационных средств, которые дают возможность говорить о наступлении "информационного века".

Множество выпадов против постмодерна связано с тем, что последний не охватывает в полной мере все страны. и регионы. Бесспорно, в наибольшей степени он проявляется в наиболее развитых странах, а чем менее благополучно государство, тем меньше мы наблюдаем в нем признаков данного феномена. И все же мы не согласимся с тем, что если в мире еще существуют очаги нищеты и нестабильности, то и не стоит говорить о каком-то "постмодернизме". Конечно, подавляющее большинство людей вовсе не имеет понятия о нем, и многие никогда не соприкасались с компьютером, но это не означает, что они полностью выключены из сферы действия знаковых для эпохи событий. В настоящее время практически не остается мест, не охваченных информационным полем. Общедоступность телевидения, и, тем более, радио, является фактором, говорящем о вхождении информационной культуры в жизнь основной массы населения. И все-таки нелепо было бы утверждать, что с приходом телевидения начинается постмодернизм, ведь последний мы рассматриваем не как нечто жестко обусловленное и раз и навсегда обретенное, а скорее как совокупность  определенных тенденций, как некую перспективу развития. И если в наибольшей степени эти тенденции имеют место в западных странах, то это не говорит о полном их отсутствии в менее развитых регионах. Утверждение постмодернистского мировоззрения – это длительный, начавшийся в конце шестидесятых и не завершившийся до сих пор процесс. Причем процесс далеко не однозначный, разноплановый, вызывающий самые противоречивые оценки и споры, что собственно и говоря, характерно для постмодернистского сознания. В процессе создания концепции постмодернизма участвуют литераторы, философы, архитекторы, социологи, искусствоведы, и даже религиозные деятели, все они, скрещивая и противопоставляя, порой парадоксальным образом, самые различные области гуманитарных знаний, пытаются в эклектической пестроте новейшей культуры установить "сложнейший порядок хаоса"64. И все же, становление постмодернистского мировоззрения можно будет считать завершенным тогда, когда его категории из теоретических конструкций, доступных интеллектуалам, превратятся в навыки мышления и умонастроения широких слоев населения. В настоящее время постмодернистский дискурс постепенно охватывает все новые области социокультурного пространства, тем не менее, значительная его часть по-прежнему остается под властью модернистских идей. В общем, в этом нет ничего плохого, и как отмечал Вольфганг Велш, постмодерн – это не антимодерн, ибо он включает в себя модерн65. Но включает он его наряду с другими парадигмами, ни одна из которых не является привилегированной и все они находятся в непрекращающейся конкуренции. В этом плюрализме и заключается главное достоинство постмодернизма.

Тем не менее, попытки вернуть модерну былые привилегии продолжают осуществляться в современной философской мысли. Самый известный из критиков постмодернизма Юрген Хабермас считает постмодернизм неуместным в силу незавершенности проекта модерна66. При этом он признает, что последний, несмотря на неисчерпанные до конца свои возможности, все-таки находится в глубоком кризисе, и главным образом из-за того, что позволил целостному восприятию жизни распасться на независимые друг от друга представления узких групп экспертов67. Хабермас полагал, что сложившуюся ситуацию можно исправить, если добиться примирения между различными "языковыми играми", прийти к некому единству или консенсусу. Против такого подхода категорически выступал его главный оппонент Ж-Ф. Лиотар, утверждая, что попытки завершения проекта "модерн" представляют собой не что иное как трансцендентную иллюзию,  питающуюся ностальгией по целому и единому. Но эта иллюзия, как показал ХХ век, оплачивается террором, и в лице питающих ее, мы слышим ни что иное как "хриплый голос желания снова начать террор, довершить фантазм, мечту о том, чтобы охватить и стиснуть в своих объятьях реальность"68. А по мнению Жака Деррида, любые попытки окончательно завершить какой-либо глобальный проект сравнимы с тщетным желанием достроить "Вавилонскую башню", являющуюся символом недостижимости полноты любой конструкты и структурного порядка69. Таким образом, можно сделать вывод о том, что развернувшаяся полемика вокруг смены социокультурных и мировоззренческих парадигм свидетельствует о сложности и неоднозначности этого процесса.

К сожалению, в наши дни модернистские по своему духу идеи существуют не только в сознании философов, многие реальные геополитические события указывают на то, что с утверждением постмодернистского образа мысли и действия далеко не все в порядке. Когда наиболее развитые страны стремятся к мировой гегемонии, навязывая свои правила игры не только экономическими, но откровенно силовыми методами, когда торжествует непримиримый исламский фундаментализм, отрицая любые альтернативы, когда вновь растут военные бюджеты и разгораются межнациональные конфликты, говорить о том, что постмодернизм окончательно утвердился в сознании людей, становится затруднительным. Бесспорно, эти факторы нельзя сбрасывать со счета, и хотя они и идут вразрез с постмодернистским мэйнстримом, все-таки не стоит говорить, что постмодернизм умер, едва успев родиться. Попытки подчинить социально-политическую реальность единым правилам игры, как показывает история, никогда не завершались успехом. Реальность, будь то общество или природа, противится любым навязываемым ей ограничениям, она всегда сбрасывает с себя оковы чуждых ей предписаний, и все равно рано или поздно возвращается на круги своя.

Как уже отмечалось, рассуждая о постмодернизме, мы не должны, с одной стороны подходить к нему предвзято, но, и с другой стороны, оценивать его в сугубо положительных терминах. Постмодернизм – это неоднозначное, гетерогенное явление, имеющее как положительные, так и отрицательные стороны. Сегодняшнее состояние постмодернизма – это состояние рефлексии, цель которой выявить пропорции между конструктивными и деструктивными веяниями и обозначить пути преодоления всего негативного, что потенциально содержит постмодернизм.

Прежде чем обозначить свою позицию в вопросе о деструктивности постмодернизма, попробуем проследить насколько правомерно бытующее представление о постмодернистских теориях как о негативных, несущих смятение, разочарование, констатирующих бессилие разума и отсутствие ценностей. Бесспорно, в постмодернизме имеется много деструктивных черт, мимо которых мы не в праве пройти, но, вместе с тем, необходимо разграничить его реальное негативное содержание от поверхностной, наносной критики, обусловленной, как правило, приверженностью к идеалам минувшего и нежеланием увидеть в постмодернизме образ мировоззрения информационного общества конца второго тысячелетия.

Чтобы лучше осмыслить некоторые, наиболее часто вызывающие негативную реакцию положения постмодернистских учений, осуществим экскурс в историю философской мысли и обратимся к наследию Фридриха Ницше.  Его фигура выходит на передний план, когда мы говорим о мыслителях, чьи идеи оказали наиболее существенное влияние на формирование и развитие идей, концептуализированных в философии постмодернизма. Немецкий мыслитель, творивший во время господства модернистского мировоззрения, оказался неожиданно современным в эпоху "постсовременности". Почти век понадобился, чтобы философские идеи "посмертного пророка послезавтрашнего дня" получили новое звучание и оказались неожиданно своевременными. Вся основная проблематика постмодернистов, так или иначе, пересекается с главными положениями ницшеанской философии. Во многих произведениях основоположников постмодернистской философии, таких как Жиль Делёз, Мишель Фуко, Жан-Франсуа Лиотар и др. прослеживается пристальный интерес к идеям немецкого философа, которого по праву можно считать первым провозвестником эпохи постсовременности. По нашему мнению, некоторые положения его учения могут быть успешно использованы для ограждения и отпора от надуманной критики в адрес комплекса постмодернистских теорий. Рассмотренная сквозь призму идей Ницше, подобная критика в большинстве случаев обнаруживает свою беспочвенность и несостоятельность.

Одно из наиболее значительных положений ницшеанской философии – идея о "вечном возвращении", может оказать существенную помощь в решении спорной проблемы соотношения традиции и новации в постмодерном обществе. Важность этого вопроса определяется, кроме всего прочего, ещё и тем, что некоторые авторы в своём негативном настрое по отношению к постмодернизму хотят представить его в виде учения, призывающего к разрушению наследия прошлого, сбрасывающего со счетов все достижения предшествующих эпох. Например, можно столкнуться с подобным мнением в одном из учебных пособий, причём рекомендованным для высшей школы. В нём утверждается, что "негативное и даже агрессивное отношение к прошлому, к классике, к традиции – норма для культуры постмодерна"70. И далее: ""отвязавшись" от всякой традиции, постмодерн в своём свободолюбии пошёл на крайности: стёр имена и даты, смешал стили и времена, превратил текст в шизофреническое приключение, в коллаж анонимных цитат, … смешал и уравнял святое и греховное, высокое и низкое"71. Подобного рода высказывания отнюдь не являются единичными, скорее они передают общее настроение тех,  кто не может или не хочет принять постмодерную реальность наших дней. Хотя, казалось бы, нельзя не заметить, что именно  настоящий период характеризуется особым интересом к наследию прошлого: восстанавливаются памятники архитектуры; в литературе, музыке, живописи возвращаются забытые имена; большое внимание уделяется  сохранению особенностей национальных культур. Все эти явления свидетельствуют о новом подходе в осмыслении роли традиции в жизни общества, ориентирующим на реабилитацию отвергаемых ранее ценностей. Но, как уже говорилось выше, может появиться ощущение, что никакого нового, постмодернистского подхода нет: происходит всего лишь извечный круговорот событий, выносящий на поверхность давно утерянные вещи; более того, усиленное внимание к этим вещам может трактоваться  как неспособность создать новые ценности, которые смогли бы составить лицо эпохи постмодерна.Здесь же возникает и ещё одна проблема: всё ли из того что существовало ранее имеет право на вторую жизнь? Ведь прошлое скрывает в себе не только позитивные, но и деструктивные элементы. Для того, чтобы осмыслить трудности, связанные с отношением к ценностям прошлого, обратимся к одной из самых главных идей Ницше – к  идее Вечного Возвращения. Несмотря на то значение, которое придавал ей Ницше, она остаётся одним из самых туманных положений его философского учения. По мнению Жиля Делёза,  трудность в раскрытии сущности этой мысли происходит из-за смешения двух понятий: Вечного возвращения и возвращения Того Же Самого72. Делёз разграничивает взгляды на тему вечного возвращения, которые существовали на Востоке и в Греции, с оригинальной идеей Ницше. Именно Ницше первым в истории представил Вечное возвращение как высшую форму утверждения. Как отмечает Делёз, секрет Ницше состоит в том, что Вечное Возвращение является избирательным73. "Возвращается одно утверждение, возвращается единственно то, что может быть утверждено, только радость возвращается назад. Всё, что можно отрицать и что может отрицать, – всё это отвергается в самом  движении Вечного Возвращения. Правда, можно опасаться  того, что комбинация нигилизма и реакции будет вечно возвращаться назад. Но Вечное Возвращение подобно самокатящемуся  колесу: оно гонит прочь всё, что противоречит утверждению, все формы нигилизма и реакции…"74. Беря за основу данную трактовку ницшеанской идеи, можно сделать вывод, что в эпоху постмодерна происходят именно те процессы, которые могут быть охарактеризованы как проявления Вечного Возвращения, ибо возвращается в качестве жизнеспособного только то, что доказало право на свою значительность, выдержав испытание всепоглощающим временем. Те же негативные моменты, которые неожиданно всплывают из прошлого, обречены на самоуничтожение, поскольку они не несут в себе утверждающей энергии активного становления и в итоге не выдержат сурового отбора колеса Вечного Возвращения. Кроме того, возвращение не означает механический перенос чего-либо из прошлого в настоящее, оно предполагает обновление, синтез старого и нового на основе которого и рождаются те уникальные явления в обществе, которые и определяют своеобразие эпохи постмодерна. Таким образом, используя ницшеанскую идею о вечном возвращении, в целом можно показать несостоятельность попыток обвинить постмодернизм в пренебрежении к ценностям минувшего или же наоборот, в бессилии создать новые ценности. Подобные, заметим, противоречащие друг другу обвинения, во многом связаны с широко распространенном ныне представлении о постмодернизме как произвольной мешанине разнородных элементов – либидо, экономики, цифири, цинизма, электроники и восточной мистики, указывающих на пришествие новой эры и Апокалипсиса  сразу и в одном обличии. В. Велш категорически отметал подобную трактовку постмодерна, называя ее ложной формой, кашей, в которой становится все одинаковым, а плюрализм как раз испаряется75.  Результат такого подхода гораздо ближе к униформирующим тенденциям модернизма, чем к подлинному постмодернизму. Постмодернизм, несмотря на свою нетрадиционность, остается строгим и рациональным знанием, имеющим свои исходные принципы, методы и подходы, и его нельзя редуцировать до уровня эклектизма, который характеризуется Лиотаром как нулевая степень всеобщей культуры наших дней76. Когда-то Лютер сказал: я здесь стою и не могу иначе. Одо Марквард, перефразировал эту мысль следующим образом: я здесь стою, а могу как угодно. Но, все же постмодернизм – это дело серьезное, а не как угодно и что угодно. И если постмодернизм и нацелен на соединение различных точек зрения, стилей, походов и концепций, то это следует понимать как своеобразный коллаж из всего самого ценного, что есть в предшествующей и настоящей культуре. Постмодернизм – открытая система, обращённая как в прошлое, так и в будущее, и одна из главных задач, которую предстоит ему решить – это найти грань, примиряющую новые подходы к восприятию действительности с достижениями культуры минувших эпох.

Возвращаясь к ницшеанскому наследию, выделим еще один пласт идей немецкого философа, существенный для понимания постмодернистских идей, а именно, взгляды Ницше на нигилизм, на его сущность и возможности преодоления. Наш интерес к этому явлению связан с тем, что существует представление о постмодернизме как наиболее радикальной форме нигилизма. Оно основывается на мнении, что если все предшествующие негативные мировоззренческие концепции, отвергая одни "высшие" ценности, возводили на их место другие, то постмодернизм вообще отказывается от каких-либо "высших" ценностей. На самом деле, речь у постмодернистов скорее идет о качественно новом подходе к ценностям, о переоценки роли ключевых категорий, с  помощью которых мы привыкли воспринимать и описывать реальность. И в данном вопросе, они мало что добавляют к сказанному Ницше, который связал пересмотр отношения к господствующим универсалиям, ценностям и идеалам с неизбежностью прохождения через состояние нигилизма, вызванного растерянностью от потери базовых опор, сообщавших смысл человеческому существованию.

Рассматривая природу нигилизма, Ницше утверждает, что европейская культура с давних пор напряженно движется к некой катастрофе, подобно потоку, стремящегося к своему исходу.77 Состояние, предшествующее исходу – последний порог на пути потока европейской истории – это и есть нигилизм, и в зависимости от того, будет ли он преодолён или нет, решится каким будет этот исход.  Чтобы преодолеть это деструктивное состояние, Ницше предлагает задуматься над ценностью идеалов, крушение которых и стало причиной нигилизма. Определяющим фактором в возникновении нигилизма, по его мысли, является разочарование  в основных категориях разума: "сознание отсутствия всякой ценности  было достигнуто, когда стало ясным, что ни понятием "цели", ни понятием "единства", ни понятием "истины" не может быть истолкован общий характер бытия"78. Изъятие этих трех определяющих категорий и имеет результатом полное обесценивание мира –  крайнюю форму нигилизма. Пытаясь вернуть миру ценность, Ницше задается вопросом: "откуда берет начало наша вера в эти три категории, нельзя ли отказать им в нашем доверии?" В результате он приходит к следующему выводу: "все ценности, посредством которых мы доныне сперва пытались сообщить миру ценность, а затем в виду их неприемлемости к нему обесценивали его ... ложно проецированы нами в существо вещей"79. Таким образом, оказывается, что высшие категории, в служении которым должна состоять жизнь человека, воздвигнутые над ним как "реальность", как "истинный" мир, как надежда на грядущий мир, не существуют в действительности и относятся к чисто вымышленному миру. Следовательно, любые утверждения, что с потерей смысла господствующими "незыблемыми" ценностями европейской цивилизации наступит "конец истории", не имеют под собой основания.

Ницшеанский анализ нигилизма подводит нас к мысли, что последний – "патологически  промежуточное состояние"80, и он должен быть преодолен продуктивными силами.  Мы должны убедиться в наивности своих идеалов и осознать, что "мир имеет, быть может, несравненно большую ценность, чем мы полагали"81. Если все наши представления о мире оказались ложными, то это не значит, что ложны вообще все представления о мире. Таким образом, для Ницше нигилизм  – закономерный итог развития европейской цивилизации, неизбежное, но не последнее и не окончательное состояние общества; по его мысли, нигилизм является логической и психологической предпосылкой движения, которое сменит его в будущем, и которое "может возникнуть исключительно после него и из него"82. Ницше уподобляет нигилизм  болезни, которой необходимо переболеть, чтобы прийти к новому мироощущению. Нигилизм, таким образом, это не начало конца, а "великая исходной точка", начало "времени великого полдня", когда старая картина мира уже не соответствует новым реалиям, а новая ещё не выработана. Ницше так характеризует это состояние: "мы потеряли устойчивость, которая давала возможность жить, – мы некоторое время не в силах сообразить, куда нам направиться"83, ибо в открывшихся просторах безбрежного океана нет проторенных дорог.

Таким образом, Ницше является не только провозвестником европейского нигилизма, но и первым человеком, предпринявшим попытку обозначить пути выхода из него. Он, "историк ближайших двух столетий" увидел не толь
ко завтрашний день – эпоху апофеоза и краха модерна, но и
послезавтрашний день – эпоху постмодерна, период переосмысления итогов западной цивилизации. Страшнейшие потрясения человечества в ХХ веке вызывают потребность одуматься. Безудержное развитие, стремительное движение к недостижимым, подобно линии горизонта, целям обернулось разочарованием и, вместе с ним, ощущением необходимости нового мировоззрения. Таким мировоззрением, по нашему мнению, и является постмодернизм, при этом, его нельзя воспринимать как окончательное разрешение противоречий современного общества ("окончательно" дать ответы на все вопросы могли лишь теории модерна), наоборот, это утверждение противоречивости, неоднозначности жизни, которая представляется бесконечном потоком неограниченным никакими преградами в виде высших принципов или абсолютных идей, с помощью которых человек самонадеянно пытался охватить бесконечную в своих проявлениях реальность. Да и саму эпоху постмодерна следует рассматривать как переходный период, пользуясь терминологией Ницше,  это – время "великого полдня", "минута кратчайшей тени", "конец дольше всего длившегося заблуждения", и основная задача ее – освободить общество  от метафизических химер прошлого,  подготовив тем самым почву для дальнейшего существования в мире, где уже нет места идеям, пытающимся подчинить тотализирующим целям Разума гетерогенное, противоречивое, несводимое к единому основанию общество.

Применение ницшеанских идей к трактовке постмодерна наводит на мысль, о том, что последний является промежуточным периодом, или, в лучшем случае, первой фазой новой эпохи, которую еще пока трудно определить. Рассуждая в таком же направлении, Е. Турбина отмечает, что метафизическая неразбериха, отсутствие консенсуса, причисление к искусству того, что никогда к нему не относилось  – признак переходной эпохи84. По ее мнению, новому образу мира, объясняющему, "к чему переходит постсовременность" еще предстоит сложиться, и если это произойдет, то только тогда этот образ получит
свое символическое и метафизическое воплощение. С подобной точкой зрения трудно не согласиться. Все споры и разногласия по поводу сущности постмодерна, все терминологические двусмысленности свидетельствуют о том, что "постмодерный лик современности" еще сложился далеко не в полной мере. Как иронично заметил З. Бауман, спорить надо не о том, в какими являются времена, в которые мы живем, еще "современными" (модерновые), не совсем современными, или уже совершенно "послесовременными" (постмодерновыми). Главное, считает он, описать этот мир как можно вернее и понять происходящее в нем, а уж потом снабдить биркой готовое изображение
85. А пока мы смело можем утверждать, что с нашей современностью не все в порядке, что-то в ней переменилось, что-то ушло, а что-то пришло, но, так или иначе мы более не живем в "современном" мире. Понимая это, мы подбираем новые эпитеты для характеристики происходящих изменений, но все они, следует признать, носят пока еще абстрактный, малосодержательный характер. Наверное в виду того, что мы еще не способны до конца осмыслить суть реальности сегодняшних дней, мы не способны описать его по настоящему содержательными терминами. И поэтому, мы неожиданно оказались в состоянии "постмодерн" в постхристианском мире постиндустриального общества с его постклассической или, если быть точным, постнеклассической наукой и постструктуралистской философией,, постсоветским пространством, посткоммунистическими государствами и посттоталитарными режимами – в мире, "который еще не нашел, как определить себя в терминах того, что он есть, но уже знает, чем только что перестал быть"86.

Таким образом, анализ сегодняшнего состояния постмодерной мысли приводит нас к выводу о ее незавершенности, что, в свою очередь, и определяет перспективы дальнейшего развития постмодернизма, которые, по нашему мнению, должны быть связаны с решением внутренних противоречий в постмодернистских теориях. В качестве основных из них мы выделим следую-
щие: проблема трудности выбора в условиях постулируемой равнозначности, проблема выработки ориентиров в гетерогенном и фрагментарном мире и проблема гармонического сочетания новейших технологий с общегуманистическими ценностями. От решения этих принципиальных вопросов, по нашему мнению, зависит будущее парадигмы постмодерна.

Первая проблема, связанная с затруднением выбора при увеличении количества возможных вариантов, становится практически неразрешимой, когда утверждается, что любое из сделанных решений не будет лучше всех остальных. Здесь мы с сталкиваемся с обратной стороной принципа плюрализма, который оказывается далеко не самым эффективным помощником в реальной жизненной практике. Если общество Модерна предлагало человеку некое фиксированное, стандартное меню, в котором рамки возможного выбора вариантов социального поведения были четко прописаны, то постмодерная культура расширяет этот список, делая последний практически бесконечным. Возникает реальная потребность в определенных ориентирах, иначе – anything goes, все годится, и положительные моменты плюрализма оборачиваются непреодолимыми апориями анархизма. Как утверждает П. Козловски, иметь безграничные возможности выбора столь же плохо, как и не иметь их вовсе, так как не существует прямо пропорциональной зависимости между увеличением возможностей выбора и повышением степени свободы, ведь свобода – это прежде всего самостоятельный выбор в пользу самости человека87. Да и время жизни довольно быстротечно, чтобы допускать слишком много возможностей выбора, а чересчур большая свобода зачастую оборачивается пустотой. Подобная амбивалентность постмодернистской свободы, обуславливает настоятельную необходимость решения проблемы полного выхолащивания смысла при утверждении равноценности всех существующих возможностей, и от ее удовлетворительного решения во многом зависят дальнейшие перспективы постмодернизма.

Вопрос о равнозначности имеет еще одну немаловажную – социально-политическую сторону. Если исходить из того, что более ни одна парадигма не может претендовать на какой-то выделенный статус с точки зрения истинности, то споры по поводу притязаний на значимость превращаются в споры по оводу власти, так, что оказывается прав не тот, кто выдвигает более универсальный аргумент, а тот, кто сильнее в данном пространстве спора. То есть отсутствие правил ведет к тому, что социальные конфликты могут быть решены лишь с помощью силы88. Такой подход, имплицитно содержащийся в концепции Лиотара, немецкий философ М. Франк охарактеризовал как "социал-дарвинистскую философию языка", проводя аналогию между стихийным утверждением дискурсивных практик и выживанием видов в борьбе за существование89.

Социально-политические следствия подобных представлений заключаются не только в скрытом инициировании силовых методов. Другая сторона их негативного влияния состоит в том, что они по сути дела приводят к практике невмешательства в ход событий – так как из имеющихся возможностей ни одна не является наилучшей, то логичней смириться с существующим положением дел. Тем самым теряется критический дух социальной философии, и творчество постмодернистов уже не так волнует политиков, как идеи экзистенциалистов и представителей Франкфуртской школы – власть предержащие могут спать спокойно. Таким образом, импликации постмодернистских положений в политический дискурс приводят к практике неоконсерватизма.

И все же к подобным выводам не стоит подходить односторонне. Да, нельзя не признать, что постмодернисты уходят от прямого вмешательства в сферу политики, в том смысле, что они избегают действий, непосредственно направленных против властных структур. Но, в тоже время, приснопамятные модернистские намерения изменить социальную действительность с помощью революционных методов ни разу не завершались успехом и приводили лишь к плачевным результатам. Именно поэтому, представители постмодернистской по своему духу "Новой философии"  считают иллюзорными любые попытки добиться освобождения путем социального перелома90. Свою позицию они обосновывают всеохватностью общества Властью и отождествлением индивида с Государством. Здесь, по нашему мнению, налицо момент разочарования "новых философов" в самой возможности изменения общества к лучшему, имеющий в своей основе Майские события 1968, роль которых в формировании постмодернистского самосознания была рассмотрена нами выше. Так или иначе, до конца не решен вопрос о том, возможно ли вырваться индивиду из оков власти, которая действует не только на макроуровне структур, но и на "микрофизическом", дисперсном уровне, формируя  жизненные ориентиры и практики поведения индивидов, что было ярко показано в работах Мишеля Фуко91. Единственное, что можно говорить сейчас с уверенностью, так это то, что время утопических надежд и апокалипсических пророчеств неумолимо уходит в прошлое.

Проблема равнозначности различных ценностных ориентаций выводит на другую задачу, решение которой придется искать постмодернистской философии, а именно, на поиск ориентиров, которые позволили бы прожить индивиду полноценную, содержательную жизнь, оградив его от бессмысленного блуждания в бесконечном лабиринте возможностей. Современный  человек подобен покупателю в гигантском супермаркете, который так растерялся среди огромного количества прилавков, товаров, вывесок и продавцов, что позабыл где вход и не уже в силах понять где выход. Специфика эпохи постмодерна заключается в том, что она выходит на высшую точку сложности, дальше которой идти  просто некуда. А раз большей сложности просто уже изобрести нельзя, то, по-видимому стремиться нужно к простоте, то есть к устоявшимся, опробованным, а главное, обозримых и соизмеримых с человеком вещам92. В данном контексте речь не идет о том, что нужно отбросить все, что олицетворяет сложность нынешнего информационного мира, и возвратиться к традиционным
понятиям. Мы не можем отмахнуться от всех достижений цивилизации, результатом которых и стал наш окончательно запутавшийся мир, но, в тоже время, необходимо заново обрести простую и ясную систему ценностей. И как раз сейчас, на новом этапе развития постмодернистская мысль, оставив позади искушения тотальной деконструкции, обращается к, казалось бы, навсегда оставленным в прошлом Модерна, гуманистическим традициям
93. Но в возвращаемом в постмодернистской интерпретации гуманизме уже нет места универсальной этике, диктующей определенную модель поведения, скорее, упор делается на обеспечении особой роли общегуманистических ценностей. Постмодернизм всегда сторонился общих идей, но общечеловеческие ценности – это не общие идеи. Это – конкретные ценности каждого отдельного человека, без которых его собственноличная жизнь теряет смысл. Универсальность их заключается только в том, что они вплетены  в жизнедеятельность всех людей, независимо от принадлежности к различным культурам, расам, народам. Постмодернизм, отвергая универсалии, не может отвернуться от таких  универсальных человеческих ценностей, как право на достойную, мирную жизнь, на свободу выражать свои мысли и чувства, то есть, в конечном счете, выбирать свою судьбу. Осознав то, что нельзя полностью разрывать с гуманистическими традициями, постмодернистская философия обращается к религиозной проблематике. Так, представители "новой философии" (Б.- А. Леви, Г. Лардро, К. Жамбе и др.) напрямую апеллируют к корпусу идей иудео-христианской традиции, а их "теоретический антигуманизм" на поверку оборачивается апологией гуманистических ценностей, ищущей опору в текстах Ветхого и Нового заветов94. По их мнению, совсем неправомерно отвергать библейские заповеди, которые питали европейскую духовную культуру средневековья и Нового времени. Отбросив веру, предав забвению Бога, человек на деле не стал свободнее. Как отмечает Б.-А. Леви, никогда мы не были столь мало свободны, как с того времени, когда мы более не верим95. Приблизительно в том же русле рассуждает и христианский философ постмодернистского толка П. Козловский96, который сообщает особое значение религиозному измерению в культуре постмодерна. Он считает, что анархистско-деконструктивистский постмодернизм должен трансформироваться в "постмодерный эссенциализм", который вберет в себя из античного и современного наследия все то, что может сбыть воспринято в качестве примера, эталона. Таким образом, постмодернистская культура, следуя логике вечного возвращения, обращается ко всему конструктивному и жизнеутверждающему, отдавая особую роль гуманистическим и религиозным ценностям, и именно в этом мы видим залог ее дальнейшего развития.

Вопрос о жизненных ориентирах в постсовременной действительности выводит нас на другую задачу: как добиться органичного сочетания новейших технологий информационного общества с духовными, гуманистическими ценностями. Очевидно, что реальность конца ХХ века на столько "виртуализировалась", что образ человека растворился в бесконечном мерцании симулякров на экранах телевизоров и мониторах компьютеров. На нынешнем уровне развития соотнесенность техники с действительностью становится все более призрачной, ее отличительной чертой становится симуляция, кажимость. Налицо процесс так называемого одухотворения, дематериализации науки и техники, в том смысле, что в них возрастает роль вымышленного, воображаемого. Но не стоит видеть в этом только положительные стороны, ведь имитация действительности с помощью ультрасовременных технологий может привести вместо обогащения реальности к полной ее потере. При этом сами по себе вещи, окружающие человека становятся ему все менее понятными: нам трудно помыслить, что происходит внутри процессора компьютера, как работает лазерный проигрыватель, а тем более представить бесконечность паутины информационных сетей. Но не смотря на эту непонятность, мы уже не можем обходиться без технологических новинок, особенно тех, которые обеспечивают доступ в информационное пространство. Люди конца ХХ века оказались в какой то мере заложниками созданных ими творений, ведь если лишить человека возможности пользования устройствами, так или иначе обеспечивающими получение информации (ТВ, компьютер, телефон и т.п.), то это может  стать причиной сильнейшего стресса и фрустрации. Таким образом, налицо проблема, связанная с тем, что вещи стали посредниками между человеком и реальностью, и здесь нужно четко обозначить грань, дабы избежать Сциллы  полного отказа от услуг техники и Харибды полного в ней растворения. Именно поэтому, мы считаем, что одна из главнейших задач постмодернистской философии – это анализ роли информационных технологий в современном обществе. Важность этой задачи диктуется определяющим характером информационной деятельности для данной стадии развития цивилизации. Мы считаем, что постмодернистская мысль призвана продемонстрировать как возможно сохранить общегуманистические ценности в стремительно меняющемся мире электроники и информатики. От того, насколько она справится с этой задачей, во многом будет зависеть, станет ли постмодернизм мировоззрением будущего.

* * *

Завершая обзор проблем постмодернистской философии и возможных путей их преодоления, подведем итог всему сказанному выше. В ходе общего анализа постмодернизма как мировоззрения общества конца ХХ века мы убедились, что его сложность и даже противоречивость непосредственно обусловлена сложностью происходящих в мире изменений, которые он стремится  объективно отразить. Также, для придания более конкретного социально-философского содержания мы связали становление культуры постмодерна с процессом вхождения общества в постиндустриальную или информационную стадию. Рассматривая сегодняшнее состояние постмодернизма, мы пришли к выводу о его незавершенном характере, при этом, отметили, что возможность дальнейшего его развития зависит от того, насколько будут преодолены реальные деструктивные тенденции, которые мы попытались выделить из множества необоснованно приписываемых ему негативных черт. Резюмируя, мы можем сказать, что под постмодернизмом в настоящей работе будет пониматься мировоззрение информационного общество, характеризующееся такими чертами как плюралистичность, фрагментированность, децентрированность, изменчивость, симулятивность, ирония и др. Что касается философии постмодернизма, то ее мы понимаем как квинтэссенцию этого мировоззрения, концептуализирующую и теоретически обобщающую весь широкий спектр постмодернистских умонастроений информационного общества. В дальнейшем мы сосредоточим свое внимание лишь на одной стороне реальности общества, стоящего на пороге третьего тысячелетия, а именно, на информационных технологиях и их влиянии на жизнь людей, и для этого анализа мы применим средства постструктуралистско-постмодернистского комплекса философских идей, которые, по нашему мнению, наиболее актуальны для отражения реалий сегодняшних дней.


2. Информационное пространство постмодерна.

Осуществив общий анализ постмодернизма мы переходим к рассмотрению информационных технологий постмодерного общества. Сразу отметим, что в настоящем исследовании не ставится цель охватить все имеющиеся на сегодняшний день информационные технологии. Мы считаем целесообразным выделить из них наиболее знаковые, характерные для постмодерной реальности, а именно, технологии виртуальной реальности, масс-медийные, рекламные и имиджевые технологии,  телевидение, а также глобальную сеть Интернет. Но прежде, чем непосредственно приступить к их философскому анализу, следует прояснить значение понятия "технология". Само звучание этого слова относит нас к миру техники, прикладной науки, т. е. к областям, казалось бы, от философии очень далеким. Но, понимание технологий как чего-то относящегося исключительно к научно-производственной сфере, явно не стыкуется с реалиями информационного общества, в котором технологии принадлежат уже не только и не столько материальному миру, а становятся все более и более одухотворенными, выдвигая на передний план интеллектуальные, психологические, эстетические, идеологические составляющие. Соотношение материального и идеального в технологиях наглядно фиксируется в понятиях "hardware" и "software", соответственно означающих материальную часть компьютеров и их программное обеспечение, что в совокупности образует единое целое компьютерных и информационных систем. Если экстраполировать эти понятия на всю область информационных технологий, то к hardware мы отнесем все технические средства –  телевизоры, компьютеры, передатчики и т.п., а к software – содержание, идеи, стилистику и т.д. – все то, что непосредственно оказывает влияние на людей, формирует их мировоззрение и умонастроение. Именно на рассмотрении последней компоненты будет сосредоточено внимание в предлагаемой работе, т. е. говоря об информационных технологиях мы будем прежде всего ставить акценты не на их технической стороне, а на тех содержательных возможностях, которые открываются в результате использования новых технических средств.

2.1. Виртуальная реальность и симулякры.

Если обратить внимание на развитие информационных технологий, то в конце 90-х годов на передний план выходит специфически новая, виртуальная, форма передачи и восприятия данных. Информационное пространство сегодняшнего общества значительно отличается от того, что окружало человека 70 – 80-х годов, и главным образом, тем, что в жизнь людей входит виртуальная реальность. Этот эпитет получил такое широкое распространение, что его можно причислить к так называемым "модным", но при этом, заметим, содержательно туманным понятиям, вроде того же постмодернизма. А ведь еще лет пять назад мало кто и слышал о ставшей ныне пресловутой "виртуальной реальности". Как правило, данный термин так или иначе в сознании связывается с компьютерной сферой. Но, отметим, с большими оговорками, ведь все чаще мы слышим, как понятие "виртуальный" употребляется в контексте совершенно выходящим за рамки области информатики и компьютерной техники. Так, вошли в обиход, еще до недавнего времени бывшие "нереальными" сочетания "виртуальная корпорация",  "виртуальные деньги", "виртуальная демократия", "виртуальное обучение" "виртуальная игрушка" "виртуальная студия" и т.п. Подобные факты говорят о том, что проблема, связанная с распространением виртуальных технологий, выходит за рамки специальных наук и становится проблемой, требующей философского обобщения. Глубина проникновения виртуальности в социальную и индивидуальную жизнь позволяет говорить о "виртуализации" общества. Можно утверждать, что на сегодняшнем этапе информационные технологии постиндустриального общества начинают выступать в своей виртуальной ипостаси.

 Обозначенная трансформация в информационном облике постмодерной культуры требует детального философского анализа понятия "виртуальная реальность", и на этом пути нас ожидает ряд трудностей, подобных тем, с которыми мы столкнулись при рассмотрении сущности постмодернизма. Если "постмодернизм" – термин, которым мы характеризуем состояние сегодняшнего  общества, был употреблен еще в начале ХХ века, то термин "виртуальный" восходит к понятию "virtus", использовавшегося в средневековой христианской философии для обозначения актуальной действующей силы. Посредством этой категории схоласты пытались ответить на вопрос: как абсолютные сущности реализуются во временных, частных событиях. Фома Аквинский с помощью понятия виртуальности решал одну из ключевых проблем средневековой философии – каким образом сосуществуют  реальности  разного  уровня,  например,  душа мыслящая,  душа животная, душа растительная97. Дунс Скотт использовал эту категорию в своей концепции реальности, исходя из которой вещи содержат в себе различные эмпирические качества не формально (как если бы вещь существовала отдельно от эмпирических наблюдений), но виртуально, тем самым он пытался преодолеть пропасть между формально единой реальностью, предполагаемой нашими концептуальными ожиданиями и нашим неупорядоченно разнообразным опытом98. Не углубляясь в специфику средневековой схоластики, можно сказать, что термин "виртуальный" использовался тогда для концептуализации событий, существующих временно и в частичной форме, а также для объяснения связи  всеобщей  абсолютной  сущности  с активностью единичных предметов.  Затем интерес к проблематике подобного рода угас, и "виртуальность", не получив концептуального статуса, надолго выпадает из области рассмотрения философии.

В дальнейшем интересующий нас термин воскрешают физики – он начинает применяться для обозначения мнимых элементарных объектов, так называемых виртуальных частиц. Также понятие "виртуальный" можно связать с распространенным в модальной логике понятием "возможный мир". В общем, до конца 70-х годов  термин "виртуальность" еще не связывался с ни с электронными, ни с информационными технологиями, о чем свидетельствует толкование, которое можно найти в словаре иностранных слов 1979-го года издания: "Виртуальный  – возможный; такой, который может или должен появиться
при определенных условиях". Понятно, что в современных условиях подобная характеристика уже не является удовлетворительной, о чем свидетельствует тот факт, что значение этого термина далеко шагнуло за рамки приведенного определения.

Новую жизнь понятие виртуальность обретает после того, как в употребление входит эпитет "виртуальная реальность", который, как считается, был придуман в Массачусетском Технологическом Институте в конце 1970-х годов для  обозначения трехмерных макромоделей реальности, создаваемых при помощи компьютера и передающих эффект полного в ней присутствия человека99. Первоначально подобные модели применялись в военной области в обучающих целях, например для имитации управления самолетом. В дальнейшем, с легкой руки Жарона Ланье, применившего название "виртуальная реальность" для обозначения нового компьютерного продукта, этот эпитет получает широкое распространение в качестве маркетингового ярлыка и понятия массовой культуры. Во многом это связано с тем, что термин оказался довольно запоминающимся ввиду необычного сочетания слова "реальность" со словом "виртуальный", ассоциирующегося с чем-то мнимым, воображаемым. Это броское выражение оказалось столь популярным, что превратилось в расхожую метафору, довольно далекую от научного понятия. Вместе с тем, лавинообразно увеличивающаяся область распространения "виртуальной реальности", превратившейся чуть ли не в символ современной действительности, указывает на настоятельную необходимость концептуальной разработки данного явления. Таким образом, "виртуальность", долгое время находившаяся на периферии философии, возвращается в ее  тезаурус вновь.

Здесь уместно заметить, что предлагаются варианты интерпретации данного явления, в которых сводится на нет роль электронных компьютерных технологий. Так, Н.А. Носов считает, что ключ к  пониманию категории "виртуальность" следует искать у представителей средневековой схоластики, а "растиражированное массовой культурой выражение "виртуальная реальность" лишь затрудняет "плавное вхождение" виртуальности в нашу культуру100. С подобным подходом нельзя полностью согласиться. Бесспорно, использование философского наследия для анализа этого феномена позволяет более полно и глубоко раскрыть его смысл, что в отношении такого семантически богатого понятия, как "виртуальность", будет вполне уместным. Но, при этом, не следует ни в коей мере умалять значение новейших электронных технологий, ведь именно они послужили тем толчком, который инициировал процессы, в результате которых и началась та экспансия "виртуальной реальности", которую мы имеем в сегодняшнем постмодерном обществе.

По нашему мнению, для того чтобы произвести адекватный анализ столь распространенного в наши дни явления, ни коем образом нельзя абстрагироваться от реалий современного мира. А если исходить из того, что с точки зрения деятельностной доминанты современное общество является информационным, специфическим мировоззрением которого становится постмодернизм, что, в свою очередь, позволяет характеризовать его и в качестве постмодерного, то, по нашему мнению, уместней будет анализировать категорию "виртуальности", используя средства постмодернистских философских теорий. Мы считаем, что ключевой идеей для раскрытия сущности "виртуальной реальности" является теория симулякров, активно разрабатывающаяся в рамках постструктуралистско-постмодернистской парадигмы такими ее представителями, как Ж. Делез, Ж. Бодрийяр и др. Прежде, чем приступить к непосредственному рассмотрению их взглядов, следует отметить, что оттенки смыслового значения понятия "симулякр" или "симулакрум" (от лат. simulare – притворяться), меняется в зависимости от модели применения, а именно, репрезентативной или нерепрезентативной. В контексте репрезентативной модели, наиболее ярко воплощенной Платоном, симулякр следует понимать как копию копии, след следа, удвоение удвоения, которое, также как и копия, претендует на обозначение оригинала, подлинника. Таким образом, для Платона симулякр – это копия копии, искажающая свой прототип, а так как истинность определяется им, исходя из сходства или несходства с идеей вещи, то симулякры лишаются онтологического статуса и осуждаются как подделки, вымыслы, призраки. Характерно, то что, пытаясь исключить из реальности искажающие ее фантазмы-симулякры, Платон первым поставил вопрос о том, что в структуре бытия присутствуют объекты, которые в конце ХХ века мы назвали бы виртуальными. При этом именно им была отмечено то, что симуляция представляет собой бесконечный процесс, подобный "саду расходящихся тропок", где каждый порожденный симулякр является конституирующим для серии других. Для иллюстрации обратимся к диалогу "Софист", где он дает детальное определение софиста, используя дихотомический метод деления (Софист 264с – 268с)101. Придя к выводу, что творчество является либо божественным, творящим природные предметы и их отображения, либо человеческим,  творящим искусственные предметы и их отображения (человек, создавая предметы, симулирует деятельность бога), Платон применительно к софистике обращает внимание на создание отображений искусственных предметов, т.е. подражание (симулируются предметы, созданные человеком). Далее, он говорит, что человеческое подражание бывает также двух видов – творящее образы, соответствующие предметам и творящее призраки, им не соответствующие. Софист творит призраки (симулирует подражание), причем призраки он создает не при помощи специальных средств, например, маски, а создает их своим лицом, голосом, телом (симулякр обретает телесность, становится виртуальным). А так как подражание софиста основывается не на знании, а на мнении,  он подражает, не зная того, чему он подражает (виртуальная реальность симулякра существует по иным законам), и, причем, даже в своем подражании софист настолько искусен, что никогда не сойдет за простеца, а будет сознательным лицемером (виртуальное бытие умело вводит в заблуждение). Но,  последнее, и в своем лицемерии он двуличен – он не преследует никакие общественных и государственных целей, он просто извращает мудрость в частных беседах, запутывая собеседника в противоречиях. (виртуальной реальности чужда социальная действительность).

Таким образом, в рамках репрезентативной концепции симулякр представляется в качестве исключительно искусственной негативной сущности, своего рода ожившей маской арлекина, насмехающейся над действительностью. В тоже время, проинтерпретированный подобным образом отрывок из диалога древнегреческого философа не оставляет сомнения, что внутри репрезентативной модели обнаруживается модель нерепрезентативная, так как симулякры выходят за границы оппозиции подлинник-копия и уже не предполагают соотношения с никакими референтами (конец Софиста – триумф симулякров)102.

Именно в таком русле рассуждают Делез. За основу  своих построений он берет утверждение, что оппозиция модель-копия более не имеет смысла. Само понятие подлинности, соответствия, модели утрачивает смысл, так как, в головокружительной бездне симулякров теряется любая модель. С точки зрения нерепрезентативного подхода к симуляции, последняя представляется имманентной реальности, так как возможность симулякра уже изначально присутствует в структуре бытия. Делез утверждает: "Все стало симулякром. Но под симулякром мы должны иметь ввиду не простую имитацию, а, скорее действие, в силу которого  сама идея образца или особой позиции опровергается, отвергается. Симулякр – инстанция, включающая в себя различие как (по меньшей мере) различие двух расходящихся рядов, которыми он играет, устраняя любое подобие, чтобы с этого момента нельзя было указать на существование оригинала или копии"103. В отличие от Платона, для Делеза симулякр уже не просто копия копии, ослабевающее подобие, "деградирующая икона". Симулякр – это фантасмагорический образ, лишенный подобия; в противоположность иконическому образу, поместивший подобие снаружи, а живущий различием. То есть по Делезу  подобие симулякра представляет лишь внешний эффект, иллюзию,  на самом же деле подлинная его сущность в расхождении, становлении, вечном изменении и различии в самом себе104.

С помощью теории симулякров Делез опровергает Платона, стремившегося установить соответствие хаотического мира и трансцендентной идеи и, причем, аргументы он находит в самой сердцевине платонизма, в тех фрагментах, где Платон, пытаясь изъять из мира призраки и фантазмы, сам того не желая придает им особую жизненную силу, поскольку несхожесть, несоответствие не оказываются недостатками, а становятся образцами в которых развивается действительность.

Делезовская трактовка симуляции в дальнейшем поможет прояснить нам сущность виртуальности, но сделаем мы это лишь после рассмотрения не менее интересной интерпретации рассматриваемого феномена, принадлежащей Жану Бодрийяру. Также как и Делез, он полагает, что симуляция начинается с утопии основного принципа репрезентации, утверждающего эквивалентность знака и реальности. По Бодрийяру, симулякр никаким образом не соотносится ни с какой  реальностью, кроме своей собственной. Если функция знака – отображать, символа – представлять, в отношении симулякра говорить о каком либо соответствии не имеет смысла. В отличие от Делеза, который разрабатывал преимущественно онтологические аспекты симуляции, Бодрийяр сосредотачивает свое внимание на социальных сторонах этого явления и выдвигает тезис об "утрате реальности" в постмодернистскую эру, на смену которой приходит "гиперреальность". "Знаки" больше не обмениваются на "означаемое", они замкнуты сами на себя. Самоподдержание социальной системы продолжается как симуляция, скрывающая отсутствие "глубинной реальности", под которой Бодрийяр явно подразумевает проблемную картину мира Модерна. В свете концепции кардинального изменения в "способе означивания" логичен вывод Бодрийяра о том, что симуляция модернистски понимаемой социальности стала тотальной практикой в постмодернистскую эпоху105. Примечательно, что теоретик постмодерна предлагает рассматривать симуляции как заключительный этап развития знака, в процессе которого он выделяет четыре стадии развития. Первая – отражение некой глубинной реальности; вторая – маскировка и извращение этой реальности; третья – маскировка отсутствия всякой глубинной реальности; четвертая – утрата всякой связи с реальностью, переход из строя видимости в строй симуляции, т. е. обращение знака в собственный симулякр106.

Основываясь на теориях Делеза и Бодрийяра, симулякр можно определить как знак, обретающий свое собственное бытие, творящий свою реальность, и, собственно говоря, переставший быть знаком по сути. Это даже не "кентавр знака и тела". На самом деле, симулякр сам есть тело, но тело виртуальное. То есть он также реален как реально любое тело, являющееся референтом, только реален он виртуально. Именно поэтому симулякр не есть знак, но он сам может быть референтом по отношению к представляющему его знаку-симулякру следующего порядка (вспомним делезовские  расходящиеся ряды, порождающие симулякры). Симулякр начинается там, где заканчивается подобие. Там же и начинается виртуальная реальность, которая есть не что иное, как пространство симулякров. Пример – тамагоччи, виртуальная игрушка. Высшая степень близости между людьми это – любовь. Дружеские отношения – это некое подобие любви. Привязанность человека к домашнему животному – замещение дружбы с человеком. Животное заменяет виртуальный зверек – пластмассовая коробочка с маленьким экранчиком и несколькими кнопками, легко умещающаяся в кармане. Мы можем сказать, что друг подобен любимому(мой), можем сказать, что собака подобна другу, но говорить о том, что примитивная электронная игрушка подобна собаке – живому существу, объекту дружбы и любви, уже не представляется возможным. Но, тем не менее, виртуальный зверек – реален, он инициирует заботу по отношению к себе, вызывает привязанность, отодвигает чувство одиночества. Итак, там где обрывается цепочка по
добия, знак становится симулякром, той самой копией копии, лишенной подобия и живущей различием, о которой писал Делез. И симулякр обретает свое виртуальное бытие, по отношению к которому наша реальность будет конституирующей, порождающей. Но в своей реальности, которую мы воспринимаем как виртуальную, он становится референтом, образцом. Возвращаемся к примеру. Цепочку с тамогоччи можно продолжить. Чем будет являться фотографическое изображение виртуального зверька? Явно, что оно  не будет симулякром, ибо представляет собой лишь копию симулякра, и подобие составляет ее сущность. Но если мы поместим изображение виртуального зверька на экран монитора, "оживим" его, сделав кнопки управляемыми, запрограммируем его в соответствии с прообразом, наделим обратной связью, то копия симулякра обретет собственное бытие и, несмотря на внешнее подобие со своим прообразом, в сущности становится чем-то отличным от него, то есть опять станет симулякром, но уже второго порядка. Таким образом мы получаем симулякр, симулирующий другой симулякр. Этот "эффект вложенных матрешек" наводит на мысль о множестве миров, каждый из которых присутствует виртуально в другом. И, может быть, каждый из них сам по себе обладает полной реальностью,  оставаясь в качестве виртуального лишь по отношению к породившему его миру.

Мы не станем делать столь далеко идущие следствия, которые приведут нас к субъективно-идеалистическим выводам типа "жизнь это сон, в котором мы видим другой сон", тем более что подобная увлеченность может нас увести далеко от исследуемой области. Но, тем не менее, исследователями проблемы виртуальности отмечается, что сама по себе действительность, как природная, так и социальная, может выстраиваться по принципу вложенных, подобно матрешкам, реальностей107. Так, например, государство можно рассматривать как виртуальный субъект, существующий в своей собственной виртуальной действительности, каркас которой составляют законы и решения, принимаемые органами власти, причем этот каркас государство вольно менять, как захочет. Однако для хозяйствующих субъектов законы государства не являются виртуальными, они объективны и обязательны для исполнения. Продолжая по аналогии, можно отметить, что хозяйственный субъект творит свою виртуальную среду, которая для его сотрудников и подразделений будет объективной. То есть налицо своеобразная иерархия реальностей, являющихся генетически родственными и образующих разнообразие108.

Подводя итог рассмотрению онтологического статуса виртуальной реальности, мы охарактеризуем ее как организованное пространство симулякров – особых объектов, "отчужденных знаков", которые в отличии от знаков-копий фиксируют не сходство, а различие с референтной реальностью. В противоположность актуальной действительности, выражающей целостность, стабильность и завершенность, виртуальная реальность является источником различия и многообразия. Таким образом, виртуальность является феноменом, имманентным самой структуре бытия, воплощающим возможность творческой, генерирующей деятельности. Существует мнение, что человек изначально погружен в виртуальную реальность и переходит из одного виртуального состояния в другое. То есть виртуальная реальность – это та ресурсная среда, которая вскормила и воспитала человека109. Так или иначе, но люди всегда стремились обустроить окружающий мир, создавая свои миры, по сути дела являющиеся виртуальными. Их виртуальность обусловлена пресловутыми "идолами" человеческого сознания, из-за которых познание вместо отражения реальности имеет результатом ее симуляцию, то есть создание картины мира, мало что имеющей общего с миром, на ней изображенным. В этом смысли "проект модерна" суть не что иное, как самый глобальный из виртуальных проектов, когда либо осуществлявшихся человеком, перед которым меркнет любая компьютерная реальность.

Однако вернемся к компьютерам и информационным технологиям. Из сказанного выше ясно, что такое явление, как виртуальность, отнюдь не является чем-то сверхновым. Но, как уже отмечалось, осознание роли виртуальной реальности в жизни человека началось с полномасштабного внедрения электронных технологий. Именно информационное общество в полной мере способствовало утверждению виртуальной реальности в качестве общественно значимого феномена, причем значимого до такой степени, что появляются такие эпитеты как "виртуальная цивилизация". Бесспорно, симулякры или виртуальные объекты в различных ипостасях всегда присутствовали в индивидуальной и социальной жизни, но только сегодня они становятся неотъемлемыми характеристиками, во многом определяющими специфический постмодерный лик информационного общества, которое и создало технические возможности для активизации ресурсов, до сих пор остававшихся незадействованных в рамках предшествующей социокультурной парадигмы. Кроме этого, столь бурное развитие ВР-технологий вызвано реальными потребностями в переходе от актуальных к виртуальным способам передачи и освоения информации. В настоящее время мы окружены океаном фактов. Их можно воспринимать как числовые ряды, текст, образы, голос, музыку, но все эти формы актуальны по своей сути, т.е. исключают возможность интерактивного взаимодействия. Виртуально построенные объекты воспринимаются человеком в более "живой" форме, чем объекты актуальные, отгороженные ригидными рамками своей данности и завершенности. Во многом это связано с тем, что  виртуальная реальность строится по принципу "обратной связи", что позволяет осуществить максимальное вхождение человека в информационное пространство. Итак, суммируя сказанное, отметим, что причиной виртуализации постмодерного общества является объективная потребность в переходе информационных технологий на новый качественный уровень, а также, имманентная человеку потребность в творчестве, в создании новой реальности, таких миров, по отношению к которым он являлся бы демиургом.

Ограниченные поставленными задачами нашего исследования, мы вынуждены завершить рассмотрение общетеоретических аспектов виртуальной реальности, и обратиться к конкретным проявлениям этого феномена в  социальной жизни. Изменения, произошедшие в обществе в связи с вступлением в эпоху постмодерна, указывают на то, что именно в их контексте следует рассматривать распространение технологий виртуальной реальности (далее – ВР-технологий). Как уже не раз отмечалось, постмодерная культура рождается на стыке упадка модернистских идеалов и  бурного развития цифровых информационных технологий, которые по мере своего совершенствования все в большей степени приобретают виртуальный характер, начиная не отражать, а симулировать действительность. При рассмотрении влияния виртуальной реальности на жизнь общества, наше внимание главным образом будет сосредоточено на тех ее сторонах, которые так или иначе связаны с информационными и электронными технологиями, т.е. тем базисом, на котором вырастает древо постмодерной культуры. Также, считаем нужным оговорить, что наше исследование будет строиться исходя из положения о нейтральности любых технологий по отношению к человеку, в том числе и виртуальной реальности. То есть вопрос о пользе или вреде данного явления мы будем ставить в зависимость не от его природы, а от того как и для достижения каких целей оно используется человеком.

Обзор возможностей применения виртуальной реальности справедливо будет начать с компьютерной области, где, собственно говоря, и "материализовалась" столь долго остававшееся нереализованным желание создавать альтернативные миры без ущерба миру реальному. Применительно к компьютеру, виртуальная реальность неразрывно связана с графическими технологиями, которые посредством наделенного обратной связью взаимодействия  "человек – компьютер" и дают эффект присутствия в неком другом, отличным от действительного, искусственном мире. Виртуальный мир, в котором оказывается человек в результате слияния компьютерной графики  с возможностью непосредственного воздействия на события, принято называть киберпространством. Этот термин впервые появляется в 1985 году в научно-фантастическом романе Уильяма Гибсона "Neuromancer", где используется для описания вселенной электронной медитации, в которой сосуществуют миллиарды людей. По мнению ведущего исследователя в данной области, Френсиса Хэмита, киберпространство – это сфера информации, полученной посредством электроники. Минимальное его восприятие осуществляется с помощью экрана монитора и нехитрых управляющих приспособлений типа "мыши" или джойстика. Очевидно, что в рамках данного способа взаимодействия, остается зазор между человеком и киберпространством, то есть идея виртуальной реальности воплощается не полностью, ведь для достижения эффекта полного в ней присутствия необходимо, чтобы интерфейсы были не просто представлением, но замещением во всех смыслах: пользователь должен не просто передвигать "мышь" или другое средство контроля, но поворачивать виртуальную ручку так же, как и реальную. Современные технические разработки уже позволяют достичь прямого контакта с виртуальными объектами. Осуществить такое взаимодействие можно с помощью головного дисплея, создающего трехмерное изображение, и так называемой "перчатки данных", рецепторы которой  чутко реагируют не только на положение, но  на форму и изгибы руки. При совмещении данных, полученных от перчатки, со стереоскопическим изображением на экране внутри шлема образуется впечатление полного погружения в виртуальную реальность. Таким образом, технологии способны не только сымитировать, но и полностью симулировать действительность. Входя в киберпространство, человек начинает ощущать себя не просто окруженным какими то странными ландшафтами , нереальными  телами, но и он сам становится таким телом – симулякром, "развеществленным" телом. Данный факт уже выходит за пределы  событий чисто технологического плана. На наш взгляд, подобный прорыв в области информационной деятельности несет в себе довольно значительные следствия, как для индивида, так и для общества в целом. Посредством ВР-технологий, человек обретает возможность специфически по-новому ощутить бытие, обрести новый телесный образ, и возникает вопрос, как такая трансформация может на него повлиять. Кроме того, по другому следует взглянуть на проблему коммуникации, ведь наделенные виртуальными телами люди могут осуществлять непосредственное взаимодействие друг с другом в киберпространстве, и трудно предположить во что могут вылиться такие неожиданно открывшиеся возможности. Пока что мы сталкиваемся с последствиями  переплетения реальной и виртуальной жизни в фантастической литературе и кинофильмах, подобных нашумевшим "Газонокосильщику" и "Нирване", а  положение дел, показанное в них, отнюдь не внушает оптимизма. Так или иначе, но действительность оказывается порою гораздо фантастичнее любой научной фантастики, а брать на себя смелость делать футурологические прогнозы, особенно апокалипсического характера – занятие из разряда неблагодарных.

О чем мы можем говорить сегодня определенно, так это о вхождении в постмодернистскую культуру специфически "новых  технологических способов бытия в мире" (Ларри Маккефри). Смерть субъекта, которую провозгласили постструктуралисты, находит безусловное подтверждение в процессе виртуализации информационных технологий. Субъект в электронную эру уже не может быть описан в парадигме классической философии, и для описания субъективной позиции в контексте киберландшафта современного состояния предлагаются новые термины, например, "техносостояние рассудка" (Брюс Стерлинг), или, "терминальная(конечная) тождественность" (Уильям Берроуз). По мнению Скотта Бьюкетмена, последний эпитет более удачен, так как в нем воплощаются как техно-пророчества Маршалла Маклюэна, провозвестника электронной эры, так и культурные анализы Жана Бодрийяра, теоретика постмодерна. Терминальная тождественность – это безошибочно вздвоенное сочленение, в котором мы находим и конец субъекта, и новую субъективность, сконструированную за пультом компьютера или телевизионным экраном110.

Так, начав с довольно узкой области применения ВР-технологий, мы приходим к фундаментальным философским проблемам, связанным деконструкцией субъекта в культуре постмодерна. И дело даже не в том, что сбываются прогнозы Маклюэна, выдвинутые еще в 60 – 70-х годах, о расширении и продолжении нервной системы человека электронными медиа. И не в том, что в результате  такого расширения происходит слияние человека с машиной и образование "компьютерно-порожденного" субъекта, гибрида человеческого и технологического, создания, имя которому киборг. Главное то, что налицо факт слияния субъекта и симулякра, т.е. субъект обращается в собственный симулякр, и физически, телесно оставаясь в действительном мире, он ментально переходит в мир виртуальный, пространство симулякров111, где наделяется новым телом, не имеющем ничего общего с телесностью. Можно сказать, имеет место шизофреническое состояние, расщепление целостности индивида, который одновременно находится в двух пространствах: уютно расположившийся за столом, окруженный компьютером и периферийными устройствами, он, в тоже время, ощущает себя другим существом, движения которого он видит на экране терминала и управляет ими. Эффект двойного присутствия, обладания двумя самостями. Вопрос: умножая самость, не придем ли мы к ее полной вивисекции? Бесспорно, нельзя умалять опасности, связанной с возможностью полного растворения пользователя в киберпространстве, от чего не перестают предостерегать голоса скептиков или противников виртуальных технологий. Действительно, для подобных опасений есть все основания. Новейшие программные и сетевые технологические разработки уже сейчас позволяют сделать пребывание в виртуальной реальности настолько доступным и притягательным, так, что реальный мир с его несовершенством, исканиями и тревогами начинает сдавать свои позиции  симулятивному  фантасмагорическому миру, где место социальности занимает симуляция. Складывающееся положение дел указывает на то, что мир информационного общества преобразуется в тотальную симуляцию, о чем, собственно, и говорил Бодрийяр в своих социологических построениях.

И все же мы оставляем за собой право смотреть в будущее если не оптимистично, то хотя бы реалистично, не пытаясь "сгустить краски" алармистскими прогнозами. История внедрения технических средств в жизнь общества показывает, что люди всегда изначально пугались  подобных новшеств, опасаясь трансформации своей привычной жизни под их давлением (вспомним, что        
когда-то и паровоз воспринимался как "дьявольская машина"). в тоже время, общество еще пока не отвергало никаких технологических инноваций, способных хоть как улучшить или изменить способы удовлетворения индивидуальных или социальных потребностей, оно  всегда ассимилировало их в свою жизнедеятельность,  пытаясь регулировать проявление негативных следствий. Поэтому можно с уверенностью предположить, что, несмотря на свою потенциальную опасность, ВР-технологии будут неуклонно продолжать развиваться и внедряться в жизнь человечества. Тем более, возможности, которые они открывают во многих областях жизнедеятельности человека, фактически являются безграничными. Да и вообще, не следует рассматривать симуляцию и виртуальную реальность как нечто однозначно негативное, ведь как мы уже говорили, удел расставлять ценностные акценты, обращать во зло или во благо – прерогатива самого человека.

Примечательно, что компьютерные ВР-технологии позволяют реализовать самые фантастические желания человека, исполнение которых в реальной жизни было бы невозможным в силу  действия физических или социальных законов. Речь идет не только о расширении границ творчества, но и о получении удовольствия от новых ощущений, например, человек может виртуально испытать наслаждение от полета – чувство, которое было доступно ему лишь во снах. ВР-технологии открывают практически бесконечные перспективы в конструировании игровой реальности. По поводу влияния компьютерных игр на процесс формирования и воспитания личности в настоящее время ведется много споров. По мнению одних, подобное времяпровождение влечет за собой лишь деградацию, выключение индивида из социального поля. Другие считают, что посредством виртуальных игр, безболезненно для общества реализуются врожденные желания человека, например, тяга к агрессивности, перверсивные сексуальные наклонности и ряд других маргинальных интенций. Так это или иначе, но особая роль игровой деятельности в жизни людей неоднократно подчеркивалась в различных исследованиях112, и у нас нет оснований предполагать,      что компьютерные игры, столь пришедшиеся "по вкусу" как детям, так и взрослым, добровольно сдадут свои позиции.

Итак, использования виртуальной реальности для создания игровых пространств хоть и спорно, но, все же в целом оправдано. Главное здесь,  да и вообще в любой другой области применения ВР-технологий – соблюсти ту грань, когда симуляция перестает способствовать рождению новых реальностей, а начинает заслонять, маскировать события настоящей жизни.  Только тогда, когда симулякры агрессивно начинают вытеснять породившую их реальность, "их нужно собрать где-нибудь далеко от копий, спрятать глубоко под землей, сковать цепями и не выпускать на поверхность"113. Ярким примером подобной деструктивной симуляции может послужить использование виртуальных технологий при ведении военных действий. Война в постмодерном мире воспринимается не как событие, совершающееся в реальности и разрушающую жизни  людей и труды их рук, а как игра в войну, происходящая на компьютерных и телевизионных экранах. "Стиль" ведения современных войн, образцами которых служат Иракская и Югославская кампании, предполагает максимальное отдаление субъекта силового воздействия от жертв и последствий его воздействия. Отгороженные  дисплеями от реального театра военных действий, летчики или моряки, запускающие  смертоносные ракеты, оказываются полностью выключенными из универсума войны, заполненного ужасом, смертью и отчаяньем. Ситуация такова, что происходит столкновение не с виртуальными событиями в чистом виде, а с какой-то видимостью симуляции, выходящей за рамки пространства симулякров и имеющей вполне определенные и совсем невиртуальные результаты: разрушение и смерть. Освоившие новейшие  информационные технологии, "постмодернистские" войны по особому страшны…114

Вернемся к позитивным вариантам использования ВР-технологий, получившим развитие в культуре постмодерна. Не ставя перед собой задачу детального рассмотрения технических аспектов применения виртуальной реальности в той или иной области человеческой деятельности, мы лишь обозначим генеральные направления. Начнем со сферы экономики. Здесь в первую очередь обращает на себя внимание возможность использования ВР-технологий в производстве, а именно в конструкторской деятельности. В этой области виртуальные технологии становятся незаменимыми до такой степени, что разрушают сложившийся порядок разработки промышленного изделия, предполагавший бесконечный ряд чертежей, моделей испытаний и доработок. Сейчас во многом отпала необходимость создавать дорогостоящие модели, их  с успехом заменяют симулякры – виртуальные объекты, а процесс испытания может быть осуществлен, или, если быть точным, симулирован в виртуальном пространстве. Причем, на виртуальной модели мы безболезненно для реальной окружающей среды можем проводить любые эксперименты, что является немаловажным фактором в контексте культуры постмодерна, где экологическая проблематика занимает особое место. Конечно, применение ВР-технологий в экономике не ограничивается одним лишь дизайном. так, в геологии они успешно задействуются для определения залежей полезных ископаемых, например, поиска нефтяных  месторождений, который осуществляется не экспериментальным путем (сомнительным с точки зрения экологии), а с помощью построения виртуальной модели, учитывающей все особенности строения коры земли в выбранной местности и позволяющей путем обработки имеющихся данных получить достаточно достоверные результаты. Виртуальное моделирование природных явлений широко применяется в  метеорологии, что позволяет более точно спрогнозировать погоду, ожидаемую в конкретном регионе Земли. В медицине виртуальная реальность используется в процессе обучения мануальной технике ведения операций. Особо выделим градостроительство и архитектуру, где утвердились постмодернистский подход, требующий вписанности создаваемого сооружения в городской и природный ландшафт, а также учета ряда других важных параметров. Виртуальные технологии позволяют добиться максимальной реализации этих установок, и сделать это можно задолго до начала строительства, что оградит от непоправимых последствий.

В сфере образования виртуальные технологии коренным образом преобразовывают процесс освоения информации, что позволяет представить ее  в качественно иной форме, создавая эффект включенности в обучающую среду; т.е. деконструируется  тип субъект-объектных отношений,  выстраивающийся в оппозицию ученик-учитель. Кроме того, они позволяют ввести игровой элемент в ход обучения, что несомненно поможет сделать его более живым и интересным.  Современные компьютерные сети могут значительно расширить границы доступного информационного, что в сочетанием с ВР-технологиями, создают возможности для новых форм получения информации. Так, уже стали реальностью виртуальные музеи, с коллекциями которых можно ознакомиться не покидая своего дома; идет стремительное развитие виртуальных библиотек, где представленные в дигатальной форме тексты становятся максимально удобными для пользователя; в виртуальном пространстве создают учебные классы, в которых могут проходить реальные уроки с реальными студентами.

Но наиболее интенсивное вхождение виртуальной реальности мы обнаружим в средствах массовой информации. Именно на основании их виртуализации, мы можем говорить о фактах вытеснения отражения действительности ее симуляцией. Ввиду особой роли масс-медиа в культуре постмодерна, в особенности телевидения, мы посвятим их рассмотрению отдельную часть нашего исследования.

Итак, даже беглый обзор возможных направлений использования виртуально построенной реальности, говорит о том, что этот феномен занимает уже довольно значительное социокультурное пространство в постмодерном обществе, и что в дальнейшем его роль будет неуклонно возрастать. Мы считаем, что симуляцию как таковую можно рассматривать в качестве специфической характеристики постмодернистского мироощущения, а посредством виртуальных технологий симуляция вошла неотъемлемым деятельностным компонентом во все подсистемы информационного общества. На самом деле, виртуальные информационные технологии  – это лишь одно из возможных  воплощений симуляции, проявления которой мы можем найти и в сфере межличностных и сексуальных отношений, в искусстве, в политике и т.д. Ввиду того, что более широкий обзор процессов симуляции выйдет за рамки информационных технологий, мы ограничимся лишь констатацией факта виртуализации сегодняшнего общества, в котором симулятивной деятельности принимает такие масштабы, что позволяет говорить об утрате устойчивости социальных структур и об ощущении призрачности и нестабильности социального бытия в ситуации постмодерн.

2.2. Масс-медиа и имиджевые технологии.

Продолжая рассматривать информационное пространство постмодерного общества в рамках подхода, провозглашающего генетическое родство мировоззренческих и технологических феноменов, мы приступаем к анализу средств массовой информации. Именно масс-медиа являются тем инструментом, с помощью которого формируется социальный текст эпохи постмодерн и создается тот специфический образ мира, который охарактеризован как "постмодерный лик современности" (И.П. Ильин). Исследовать этот феномен массовой культуры мы будем главным образом основываясь на понятии симуляции и связанного с ним понятия виртуальности, а также опираясь на такие фундаментальные постмодернистские топики, как ирония, фрагментарность и интертекстуальность.

Слияние власти и знака.

Особый статус средств массовой информации в сегодняшнем обществе зафиксирован в расхожем выражении "четвертая власть". На самом деле, ситуация складывается несколько по-другому: налицо не возникновение нового  властного института, а трансформация старых под влиянием новейших информационных технологий. В настоящее время  власть это не просто политические и административные структуры, а не что иное, как технологический гибрид, обнаруживающий себя в "роковом соединении власти и знака"115. Причем знак предстает уже в качестве симулякра, так как объединяет в себе как означаемое, так и означающее. Такая модификация властных отношений вызывает к жизни новые формы социального бытия, имя которым – симуляции. Когда Бодрийяр впервые совместил понятия власти и симулякра, он получил ту социально-политическую реальность, в которой существует постмодерная культура информационного общества. новые виды информационной коммуникации, связанные с перестройкой знаковой системы, коренным образом изменили способ реализации властных установок, где симуляция является основополагающей деятельностью. Подобное положение дел подтверждается многими фактами, касающимися избирательных технологий, освещения военных, национальных и других конфликтов, создания имиджа власти и другими стратегиями, осуществляемыми с помощью индустрии масс-медиа. Ситуация складывается так, что средства массовой информации фактически перестают отражать действительность, а сами творят образы и симулякры, которые, собственно, и определяют реальность нашей культуры, или, пользуясь терминологией Бодрийяра, гиперреальность, в которой происходит симуляция коммуникаций, и которая оказывается более реальной, чем сама реальность.

Бодрийяровская "гиперреальность" по своей сути близка к более привычному нам понятию "виртуальная реальность", понимаемому в данном случае как информационная среда, созданная  имиджевыми технологиями средств массовой информации и коммуникации,  а также такими родственными с ними практиками, как реклама и мода. Причем, эту виртуальную среду следует рассматривать не просто как совокупность текстов, а как специфическую форму дискурса постмодерного мира. Понятие дискурса мы будем использовать в том смысле, который полагал под ним ведущий теоретик постструктуралистской мысли Мишель Фуко. В его работах дискурс – это социально обусловленная система речи и действия, включающая в себя различные формы речевых высказываний,  а также способы и правила обоснования этих высказываний, принятые в конкретном социокультурном пространстве и опирающиеся на господствующие властные отношения. Таким образом, в понятии дискурса фиксируется неразрывность Текста, Техники и Власти. На характеристики последней мы остановимся подробнее.   

Власть Фуко понимает не как "совокупность институтов и аппаратов", а прежде всего как множественность отношений силы, имманентных области, где они осуществляются. Т. е. она не отделима от дискурса, в рамках которого функционирует и одновременно конституирует его организацию. При этом, отношения власти не находятся во внешнем положении к другим типам отношений, они сами результат генеральной силовой лини, берущей свое начало в глубинах социального тела. Власть, отмечает французский философ, повсюду; не потому, что она все охватывает, но потому, что она отовсюду исходит116. Для подтверждения тезиса о слиянии информационных и властных технологий нам особенно важно фукольдианское понимание неразрывности власти от способов, которыми она осуществляет свои стратегии. "Между техниками знания и стратегиями власти нет никакого промежутка"117 – утверждает Фуко. Исходя из этой позиции, при рассмотрении  "виртуального образа" политического пространства Постмодерна, мы сознательно будем избегать высказываний, будто власть детерминирует деятельность СМИ, заставляя выполнять свои заказы; или же, наоборот, сами СМИ подменяют властные функции, вынуждая политиков подстраиваться в заданные ими рамки. Подобный подход был бы нерелевантным в мире, где  власть, знание, информация, коммуникация слились в единый клубок симуляций, который и есть не что иное, как дискурс постмодернизма. И, бесспорно, особый статус в этом дискурсе занимают масс-медийные технологии, мобилизация которых и приводит власть к феномену развеществления, абстра-
гирования от "телесных" воплощений и превращения в пустые знаки, бесконечно циркулирующие в "перспективном пространстве симуляций" (Бодрийяр), ничего не имеющем общего с действительностью.

Провозглашенное Бодрийяром "исчезновение реальности" в эпоху Постмодерн может быть проиллюстрировано на примере механизмов освещения политических событий на рубеже второго тысячелетия. Особого внимания из их числа достойны информационные битвы, разразившиеся вокруг Балканской войны. Отражение ее в СМИ приняло такие формы, что практически стало невозможным реконструировать реально происходящие действия. Война, пропущенная сквозь фильтры индустрии масс-медиа превратилась в тотальную симуляцию, нечто подобное софистическому спору,  виртуальному фехтованию, в котором участники вовсе не озабочены достижением истины, ввиду ее отсутствия, а также не стремятся убедить друг друга в чем-либо, ибо понимают, что это невозможно. Цель здесь состоит в том, чтобы любыми путями создать видимость достижения поставленных задач, или, точнее, заявленных задач,  затем создать видимость убеждения наблюдателей, тех кого называют "общественность". И достижение этой видимости осуществляется не только и не столько с помощью действия ракет и самолетов, а посредством текстов, произносимых с экранов телевизоров и напечатанных в газетах – войну пытаются выиграть теми же средствами, что и предвыборные кампании. По такой логике, победы и потери обретают онтологический статус лишь после того, как они "отражены" в СМИ, и, в тоже время, факт освещения события сам по себе конституирует  событие, независимо от того, имело ли оно или не имело места на самом деле. Зачем сбивать самолеты, если об этом можно просто сообщать, или же, наоборот, если не сообщать то, вроде, они и не сбиваются. И если исходить из того, что образ войны формирует информация, существующая в рамках определенных дискурсивных практик, сформированными различными культурными традициями (в данном случае Восточной и Западной Европы), то неизбежно возникает головокружительная пропасть, в которой война становится недоступной для объективного понимания "вещью в себе". А учитывая, что в "цивилизованном" обществе сам факт войны пытаются исключить из универсума социального бытия118, подменяя инкриминированное слово понятиями "миротворческая акция"119 или "защита демократии", то борьба против нее становится аморальной, так оборачивается попыткой нарушить устои Запада. Не слишком ли много мистификаций и симуляций прикрывают смерть одних, и одновременно соблазняют на убийство других? Выходит, бесконечность интерпретаций оборачивается безграничностью зла? И через сколько уровней симуляции нужно пропустить войну, чтобы превратить ее в виртуальное действо, пикировку симулякров? Этот ряд риторических вопросов лишь фиксирует глубину проблемы слияния имиджевых технологий индустрии масс-медиа и милитаристической политики. Но одно ясно: в сочетании "война и постмодернизм" понятия "война" и "постмодернизм" не сочетаются.

краткий обзор последней войны в Югославии приводит нас к еще одному фактору, иллюстрирующему всесильность информации в конструировании, или, как в данном случае, сокрытии действительности. Мы хотим обратить внимание на то, что зашита Западным миром прав угнетаемых албанцев особенно цинично выглядит на фоне событий, происходящих в африканских странах, где вырезают друг друга и умирают от СПИДа целые народы и племена. После того, как исчезли колониальные режимы и вместе с ними европейское влияние, многие африканские государства впали в первобытное состояние "войны всех против всех". Во многом это связано с искусственностью границ, зачастую проведенных европейскими колонизаторами по "линейке", без учета национальных особенностей (еще одно последствие линеарного модернистского мышления). Но не в этом суть. Главное в том, что об этих проблемах никто не говорит, а не говорит потому, что не слышат. Нет информации и… из поля зрения исчезает целый континент, лишний раз подтверждая бодрийяровский
тезис об утрате реальности в постмодерном обществе. Собственно говоря, европеец всегда с трудом мог представить себе  жизнь другого, и, как отмечал Р. Барт, негритянский мир глазами белого человека изображается сплошным кукольным театром, хотя и порою небезопасным
120. А создаются такие образы действительности  в результате осуществления дискурсивных практик, в которых сливается информация и власть. Приведенный пример показывает, как с помощью СМИ искажается, а затем и полностью исключается реальность, неукладывающуюся в привычные или же предпочтительные схемы.

Рассмотренные нами "миротворческие" бомбардировки Югославии в совокупности с ситуацией в "исчезнувшей" Африке иллюстрируют, как постмодернистские по своей сути  информационные технологии используют для достижения сугубо модернистских целей. А это уже ни что иное, как цинизм. Что ж, цинизм – это тоже знак постмодерной эпохи.

Однако рассмотрим еще некоторые феномены симуляции действительности, генерированные гибридом властных и масс-медийных технологий. Классическим примером подмены знаком реальности будут различного рода рейтинги политических лидеров и партий, выстраивающиеся как результаты социологических опросов общественного мнения. Цель их ясна: отразить реальную политическую ситуацию в стране, выяснить, какое место занимает та или иная сила на политическом горизонте. Но на определенном этапе возникает такое положение дел, что  объективные данные произведенных опросов начинают прогнозировать результаты последующих опросов, в итоге само понятие "объективности" становится неуместным, а образ политической реальности начинает предвосхищать  саму политическую реальность. Ситуация с рейтингами выводит нас на проблему ориентации реципиента СМИ  в океане фактов информационной цивилизации. На самом деле "проблемы" тут нет никакой. Ориентация осуществляется с помощью вполне незамысловатых практик, и, заметим, вполне успешно. Так, иерархия ценностей выстраивается в зависимости от порядка новостей и величины газетных заголовков. Одному событию можно придать "тяжеловесность", наделив его статусом headline news, другое  – отправить на периферию, и тем самым нивелировать его значение до минимума, про третье можно забыть вообще, и оно автоматически исчезнет из информационного универсума, а вслед за этим и вообще перестанет существовать. Нет информации – нет и факта; нет факта – нет и проблемы. Таковы аргументы мира масс-медий, в котором, как ни в чем не бывало, уживаются "человек, похожий на Скуратова" и закон "О высшем совете нравственности".

И, конечно, апофеоз мистификации действительности мы наблюдаем в предвыборных технологиях. Здесь богатый эмпирический материал дает нам российская действительность. Чего стоит мощная предвыборная кампания, развернувшаяся в 1996 г. в поддержку определенных кандидатов, где в едином порыве доказать недоказуемое, а, точнее, убедить в невероятном, слились властные структуры, масс-медии, рекламный и шоубизнес, всевозможные имиджмейкеры, промоутеры и спичрайтеры. "Вся королевская рать" объединилась с целью создания виртуальной реальности, в которой мы "проголосуем сердцем". Почему-то вспоминается известный психологический опыт, когда группе детей давали кашу, всем сладкую, а одному пересоленую. Последний, прослушав мнение своих "однокашников", ответил, что и его каша сладкая.  Вот и большинство российских избирателей видя и зная, что "каша соленая" проголосовали за то, что "каша сладкая", причем твердо веря в это. И не стоит расценивать эти нашумевшие выборы как исключительный случай. Это объективное правило. И "нет такого обманутого вкладчика, которого нельзя было бы обмануть дважды".

Для нас данный пример особенно интересен тем, что помогает по другому взглянуть на проблему соотношения разума и веры. в виртуально выстроенной среде уже нельзя говорить ни о какой "гармонии" между ними: рациональное знание уходит на второй план, уступая место вере. хотя мы и понимаем, что погружены в искусственный мир, существование которого возможно прекратить – для этого нужно всего лишь уйти из него; тем не менее, мы продолжаем верить в реальность виртуальных событий, и быть может в этом противоречии состоит специфика их "шизоидного" воздействия. Хорошо, если виртуальный мир создан на экране компьютера – кликнул "мышью" и он перестал существовать.. Но как быть, если в результате осуществлений стратегий власти виртуальной становится вся социально-политическая реальность?

Действенный способ вырваться из оков постмодернистской практики тотальной симуляции мы видим в другом специфически постмодернистском пути восприятия действительности – иронии. Быть может, именно  ироничное отношение к происходящему поможет оградить нас от "иллюзии очевидности", созданной диспозитивом власти-информации. Иронию не стоит считать симулятивной реакцией на симуляцию – это было бы слишком цинично даже для постмодернистов. И не стоит расценивать ее как "Великий отказ" – в мире, где власть вездесуща, любая акция под знаком всеобщности была бы бессмысленна. иронию следует понимать как сугубо личную, индивидуальную практику – это то, что Фуко назвал "техникой себя", "заботой о себе". Только вооружившись иронией, можно жить в пространстве симуляции и не обратиться при этом в симулякр. Это единственный способ, находясь в фатальных рамках постмодернистского информационного дискурса, найти свой, собственноличный стиль существования отличный от "гетерогенного единообразия" навязчиво предлагаемого нам постмодерным обществом. Когда-то Набоков сказал, что смех – самое убийственное средство против диктатуры. Следуя его логике, можно объявить иронию в некотором роде панацеей от циничных попыток медиа-власти эпохи Постмодерн реализовать модернистские по своей сути цели,  используя при этом постмодернистские методы.

На примере обзора некоторых аспектов слияния властных и масс-медийных технологий, осуществленного при помощи бодрийяровской теории симуляции и фукольдианского понятия  "дискурс" мы показали ту особую роль, которую средства массовой информации приобрели в постмодерном обществе.

Знаки и вещи рекламного дискурса.

Говоря о СМИ, мы не можем пройти мимо такого вида информационной деятельности как реклама. Последняя является неотъемлемой составляющей любого средства массовой коммуникации, будь то уходящие корнями в прошлое газеты и журналы,  не так давно изобретенные, но уже ставшие привычными радио и телевидение или же совсем новомодная сеть Internet. Реклама – изобретение не новое, но именно информационные технологии второй половины ХХ века обеспечили ей ту привилегированную роль, которою она занимает в культуре постмодерна. Можно утверждать, что посредством рекламы наше общество смотрит на себя и усваивает свой собственный образ, причем образ этот, как мы полагаем, основывается отнюдь не на подобии, а выступает как симулякр. Исходя из этого, в основу нашего анализа будет положена теория симуляции. В качестве отправной точки исследования мы также возьмем некоторые характеристики рекламного дискурса, данные Бодрийяром в "Системе вещей".

Итак, наш тезис состоит в следующем: реклама – это не что иное, как симуляция. Являясь и многоаспектным образованием, она содержит в себе несколько сторон и уровней симуляции. Рассмотрим основные из них.

Во-первых, реклама является симулякром ввиду того, что в ней сливается вещь и информация. Реклама – это не только "дискурс о вещах", но и "дискурс-вещь". Ее не следует рассматривать как информационный придаток к миру товаров, скорее это "функциональный венец" системы вещей, "мир ненужного, несущественного, мир чистой коннотации"121. И этот мир, изначально призванный сообщать о характеристиках того или иного товара, перестает отвечать своей задаче и  "образует идеальный, особо показательный предмет системы вещей"122, обретая тем самым телесность и достигая виртуального бытия. Реклама, будучи знаковой системой, источником становления которой является симуляция, проходит в своем развитии несколько этапов.

На первой, наиболее тривиальной стадии развития, реклама несет лишь определенную (достоверную или не совсем достоверную) информацию о вещи с целью обеспечения ее продажи. Здесь между "посланием о предмете", заклю-
ченным в рекламе и самим рекламируемым предметом можно установить отношение соответствия: насколько оно выполняется, настолько и "правдива" реклама. Понятно, что реклама на этом этапе дистанцирована от предмета, между ними всегда остается зазор, как между знаком и референтом.

На следующей, более высокой стадии развития, реклама начинает создавать образ вещи, то есть наделять ее качествами, изначально ей не присущими, или же, путем использования определенных приемов конструировать особую среду, атмосферу, в которую погружена вещь. Последняя уже перестает быть просто предметом, предлагаемым потенциальному покупателю; она обращается в некий символ, с которым связывается то или иное чувство, поведение, желание. так создаются торговые марки, ставшие более значимыми, чем сами вещи (форма становится важнее содержания, глубина уступает место поверхности). Цена образуется не в соответствии с реальными затратами, а исходя из "виртуального образа стоимости" – символической составляющей, за формирование которой отвечает реклама. Именно следуя такой логике люди, покупающие одежду от Diesel или Сhavignon, платят деньги не столько за качество товаров, сколько за лейбл, название, которое, в конечном счете, станет индикатором принадлежности к той или иной общности. Таким образом, уже на этом этапе реклама обращается в симулякр, в котором присутствует не только информация о товаре, но и сами качества, которые и определяют реальную стоимость товара. Зазор между знаком и референтом исчезает.

Но на этом трансформация рекламы не заканчивается, – симулякры, выпущенные на свободу, рвутся дальше – и реклама обретает собственный онтологический статус, становится самоценной, причем, в ущерб своим изначальным функциям – отражать и информировать. Когда мы начинаем оценивать рекламу не сточки зрения того, как она представляет товар, а в качестве самостоятельного художественного произведения, когда мы смотрим рекламу будто это короткометражный фильм или живописное полотно, совершенно забыв о товарах и покупках – тогда знак, которым она когда то была, становится референтом, требующим оценки и соотнесения. Так вполне логичным становится проведение различных рекламных конкурсов и фестивалей, где рекламная продукция выступает на правах признанного "жанра". Но, как бы мы ни абстрагировались от репрезентативной компоненты рекламы, целиком элиминировать ее не удастся даже на этом "продвинутом" этапе знакового развития. здесь в полной мере проявляется тавтологичность рекламы как знаковой системы, ибо, как отмечал Бодрийяр, любой рекламный знак указывает не только на товар, но и сам на себя как на рекламу123. Таким образом, на данной ступени реклама раздваивается (вспомним расходящиеся ряды делезовских симулякров), еще оставаясь знаком товара-рефернта, но уже становясь референтом и товаром.

Можно ли дальше продолжить цепочку? Бесспорно, ведь мы имеем дело с симулякрами – дьявольскими образами без подобия – и не так то просто остановить их маскарад. Для иллюстрации возможности продолжения видоизменения рекламных знаком возьмем красноречивый пример, предложенный Бодрийяром, хотя и несколько в другом контексте. В "Системе вещей" он обыгрывает следующую ситуацию: "Вообразим на миг, что в наших современных городах вдруг не стало никаких знаков – одни голые стены, словно пустое сознание. И тут появляется ГАРАП – одно единственное слово "ГАРАП", написанное на всех стенах. Чистое означающее без всякого означаемого, означающее лишь самого себя, оно начинает читаться, обсуждаться, истолковываться в холостую, начинает невольно что-то значить: оно потребляется в качестве знака"124. Знак, никак не связанный не то что с товаром, но и вообще лишенный какого либо смысла, начинает выполнять функции рекламы – рекламировать полное ничто. Реклама стала знаком, референт которого сам знак, и перестала иметь какого-либо другого референта в лице товара.

Но и это еще не конец. Если постфактум связать ГАРАП с какой нибудь конкретной вещью, то успех ее продажи обеспечен, ведь ГАРАП уже прочно внедрился в коллективное сознание, и люди в какой-то мере поверили в него. Все переворачивается. Уже не реклама подстраивается под товар, а, наоборот,
товар под рекламу. Направленность репрезентации инвертируется. Знак становится референтом, а референт знаком, давая начало новому циклу симуляций. Такова "диалектическая" спираль развития рекламы как знаковой системы, в ходе которой симуляция становится генератором реальности.

Перейдем к рассмотрению других аспектов рекламных технологий, указывающих на их симулятивный характер. особого внимания заслуживает феномен симуляции заботы о человеке. В рекламе нас покоряют скорее не слова и образы, а заботливость, с которой к нам обращаются, что-то показывают, пекутся о нас. Причем, опека эта носит персонифицированный, индивидуальный характер, ибо реклама создает иллюзию того, что она направлена именно на тебя, именно ты тот единственный и уникальный, достойный ее внимания. Какой бы не была широкой область действия рекламной продукции, человек всегда остается с ней один на один, и в этих отношения присутствует нечто сугубо личное, интимное. Вообще, эффект от рекламы в немалой степени зависит от ее избирательности. Вспомним еще раз президентскую гонку 1996 года. Тогда успех рекламной кампании ведущего кандидата во многом был обусловлен ее разнонаправленностью: внимания удостоились почти все категории граждан – и те, что в последствии голосовали дабы "не проиграть", и те, что "голосовали сердцем". Но забота рекламы выражается не только в ее ориентированности, но и в ее вездесущности. Индивид фактически не выходит из поля рекламного воздействия; его повсеместно окружают светящиеся вывески, кричащие плакаты, интригующие объявления и соблазняющие ролики. Люди настолько привыкают к этой красочной и теплой атмосфере, что уже с трудом могут представить себе вне ее. Вспомним то чувство покинутости и растерянности, невольно возникавшее у пассажиров метро после августовского кризиса 1998, когда стены вагонов, еще недавно кричащие многоцветием рекламных вывесок, вдруг оказались практически голыми. Неправда ли, неуютно, когда в обществе, всецело подчиненным законам сбыта и прибыли, от вас ускользает единственный товар, получаемый "даром" и доступный для всех.

Еще одна причина, по которой реклама суть симуляция – это иллюзия чувства общности, которое она в себе несет. Когда индивид приобретает разрекламированный товар, он покупает не саму вещь, а скорее образ жизни, с которым она в рекламе связывается. Совершая акт покупки, потребитель "виртуально" приобщается к той или иной социальной категории, причем здесь не имеет значения насколько в действительности он далек от нее. Примечательно, что в способах осуществления подобной стратегии содержится пародоксальное сочетание индивидуального характера и коллективной функции рекламы. В результате такой амбивалентности потребитель индивидуально приобретает тот же самый товар, что и другие, т.е. осуществляя свое желание выделиться из массы, он становится таким же как все, сливаясь в идентичности с той или иной аморфной социальной общностью. Хотя по мере развития процессов фрагментации, которые приводят к рассеиванию крупных социальных образований на малые группы, негативный, с точки зрения постмодернизма, эффект от подобной унификации сводится на нет. Чем больше групп – тем больше стилей поведения, следовательно больше будет дифференцироваться и реклама, призванная обеспечить "информационную"  поддержку этим стилям. Т.е. если индивид и будет "растворяться", так это будет происходить не в безликой массе, а в малом, причем выбранном им самим сообществе. Гетерогенность постмодерной культуры удачно коррелирует с многообразием рекламного дискурса. В малых группах симулировать единство не так просто; "точечная" реклама дробит целое, а вместе с ним и симуляцию общности.

И последний момент, характеризующий рекламу в качестве симулякра – это фактор устранения реальности и связанное с этим чувство фрустрации. При столкновении с рекламными образами, индивида охватывает желание обладать реальной вещью, но желание это в своей нереализованности остается лишь робкой попыткой, незавершенным жестом – отсюда чувство постоянной возбужденности и озабоченности, которое неотступно сопровождает человека включенного в дискурс рекламы. Как отмечал Бодрийяр, изобилие рекламируемых товаров всегда направлено к тому, чтобы не давать человеку обратиться к реальности, чтобы постоянной фрустрацией исподволь поддерживать в нем чувство вины, чтобы блокировать его сознание в состоянии мечтательной удовлетворенности125. Таким образом выявляется специфическая роль рекламных знаков – указывать на отсутствие того, что ими обозначается.

Идея отсутствия, недостатка (lack) реального, проходящая лейтмотивом всего творчества Бодрийяра в рассматриваемом контексте может быть связана с концепцией желания, предложенной Делезом и Гваттари. желание они определяли через отсутствие, недостаток реального объекта: "действительно, если желанию недостает реального объекта, сама реальность желания заключена в "сущности недостачи", которая производит "фантазматический" объект"126. Высшая цель капитализма, по их мнению, это производство нехватки в больших количествах127. Продолжая их мысль, можно отметить, что реклама и есть наиболее эффективный механизм по выработке этой нехватки. Рекламу, таким образом, следует понимать не только как симуляцию реального, но и как машину желания, производящую фантазмы. Фантазм здесь суть не что иное как психическое состояние, охватывающее человека при чтении рекламного образа, и сопровождающееся иллюзией индивидуальной свободы, иллюзией материнской заботы, иллюзией общности, да и собственно,  иллюзией того, что ему чего-то не хватает. Характеризуя рекламу в качестве мира фантазмов и симулякров, мы далеки от однозначной ее оценки в качестве негативного явления. Мы лишь хотим подчеркнуть неотъемлемость от нее этих характеристик. Симуляция имманентна самой природе рекламы, и благодаря ее действию последняя выходит за рамки информационного сообщения и становится одним из мифологических компонентов сегодняшнего мировоззрения. Именно симуляция превращает рекламу из бесплотного знака в полнокровную вещь. Лишенная симуляции реклама нивелируется до сухих строчек черно-белых объявлений, утрачивая при этом все свое магическое очарование и потенциал генерирования желаний.

Завершая рассмотрение рекламных технологий, мы считаем необходимым обозначить специфику постмодернистского подхода к ним. Как и любая информационная технология, реклама изначально является аксиологически нейтральной по отношению к человеку. Во вред или на пользу ее обращают механизмы ее использования и цели, которые перед ней ставятся. По нашему мнению, предотвратить трансформацию рекламы в чуждую человеку силу возможно посредством рассредоточения потоков ее воздействия. Реклама не должна быть тотализирующей силой в обществе, то есть использоваться в качестве механизма для внедрения универсальных, сверхценных, монопольных идей. Применяемая таким образом, она начинает выступать как сугубо модернистская идеология, пытающаяся искоренить разнообразие и различие, что идет в разрез с мировоззрением информационного общества, где в основу кладется принцип плюрализма. Собственно говоря, именно в разнообразии и многозначности и заключается специфика рекламы, и лишенная этих характеристик она утрачивает полноценность своего бытия. А так как от имиджевых технологий рекламы во многом зависит образ, в котором обнаруживается окружающий нас мир, реклама становится не только характеристикой товаров, но и характеристикой общества в целом. Разнообразие в рекламе является неотъемлемым признаком либерального общества, однообразие свидетельствует о преобладании тоталитарных тенденций. Утрируя, можно представить себе две картины: на одной унылые стены домов, изредка увенчанные государственной символикой или не отличающимися оригинальностями текстами вроде "Да здравствует советский народ – строитель коммунизма!" или "Летайте самолетами аэрофлота!"; на другой – красочный калейдоскоп разноцветных вывесок, светящихся надписей, ярких плакатов. Какая из них лучше – каждый может решить для себя. Соответственно сделанному выбору и будет обозначена его позиция в отношении к рекламе.

Телевидение как стиль и образ эпохи.

Среди масс-медийных и имиджевых технологий, получивших бурное развитие в последние десятилетия ХХ столетия особое место занимает телевидение. Из всех информационных технологий, оно, пожалуй, наиболее полно и ярко передает атмосферу постмодернизма. Как справедливо заметили канадские политологи Артур Крокер и Дэвид Кук, телевидение – это не только технический объект, но и "социальный аппарат, врывающийся в общество как символическая культурная форма относительной власти, действующая как симулякр электронных образов, преобразующих все в семиургический мир рекламы и власти… Телевидение есть реальный мир постмодернизма"128. Основной философский вопрос в эпоху постмодерна звучит так: TV or not TV, ТВ иль не  ТВ129.

Предложенная канадскими исследователями трактовка телевидения будет положена в основу нашего теоретизирования, главный тезис которого: телевидение является одновременно отражением и воплощением эпохи постмодерн. На наш взгляд, телевидение должно рассматриваться как сугубо постмодернистская технология, и не только в связи с тем, что время активного вхождения его в жизнь общества совпадает с наступлением постмодерна130, но и потому, что осмыслить роль, место, специфику воздействия ТВ не представляется нам возможным вне контекста постмодернистской философии. То есть имеет место двоякая ситуация: с одной стороны ТВ начинает выступать в роли модели, интерпретирующей реальность постмодерна, а с другой стороны сама эта модель может быть интерпретирована с помощью средств постмодернизма. В данном случае, мы сталкиваемся с одним из наиболее ярких феноменов, иллюстрирующих переплетение технологических, культурных и мировоззренческих новаций, которое так характерно для последних десятилетий ХХ века.

Исходя из такого подхода, мы и будем рассматривать телевидение, причем наряду с идеями теоретиков постмодернизма (Ж. Бодрийяра, А. Крокера и Д. Кука), в процессе наших рассуждений также будут использоваться идеи Маршалла Маклюэна – мыслителя, непосредственно не относящегося к представителям постмодернистской философии, но внесшего огромный вклад в области изучения средств массовой коммуникации, и, прежде всего, телевидения. Заключения Маклюэна, которого масс-медиа окрестили "пророком электронного века", "гуру средств сообщения", прочно вошли в теоретический арсенал постмодернистских философов и социологов, сосредоточивших свое внимание на рассмотрении СМИ, и поэтому мы не можем пройти мимо них в своем анализе телевизионных технологий. Следует отметить, что теоретическое рассмотрение телевидения было осуществлено Маклюэном в 60-х годах, когда полной мере не были в задействованы его технологические возможности, ввиду чего многие из высказываний американского социолога носили характер техно-пророчеств. Тем не менее, для нас крайне важно предложенное им понимание телевидения в единстве его физических, физиологических, психологических, и социокультурных компонентов, так как именно в таком контексте может быть осмыслен образ  ведущей имиджевой технологии, "электронного стилиста" постмодерного общества.

Итак, главный наш тезис: телевидение суть стиль и образ нашей эпохи. Мы считаем, что на генетическое родство телевизионных технологий и постмодернистского мироощущения, указывают такие одновременно присущие двум рассматриваемым феноменам черты, как фрагментарность, интертекстуальность, симуляция,  плюралистичность.

Как уже не раз отмечалось, фрагментарность является ключевой мировоззренческой характеристикой и способом организации культуры постмодерна. Применительно к телевидению, она конкретизируется в трех проявлениях: мозаичность, серийность и дискретность. Рассмотрим их подробнее.

  1.  Мозаичность – неотъемлемый способ конструирования как телепрограмм так и самого телеизображения. Уже структура телепрограммы, составленной из разнородных по своей тематике, качеству и продолжительности передач, говорит о ее раздробленном характере. В телевидении, начиная с 70-х годов, на передний план выходят мозаичность и коллаж в различных своих ипостасях, будь то фрагментарность как прием, "небрежная" архитектоника, резкие стыки метафоры и документа, или смешение жанров, тональностей и т.д.131 Уже названия перечисленных механизмов организации телевизионного эфира наводят на мысль о постмодернистской сущности телевидения. Но в данном случае важно рассмотреть и саму суть конструирования ТВ-кадра. Как отмечал М. Маклюэн, телевизионное изображение – это плоская двухмерная мозаика, мозаичная сеть из цвета и пятен132. Сама технология ТВ-картинки определяет ее мозаичный, фрагментарный характер, ведь последняя не представляет единого целого, а состоит из многих светящихся точек. Причем, при построении телевизионного изображения каждую секунду на экране появляется около трех миллионов пикселов, а зрителю, чтобы различить его, требуется лишь несколько десятков. Таким образом, телезритель, имея дело с техникой, выстраивающей изображение мозаично, бессознательно уподобляется художнику, собирающему образы из абстрактного набора точек133. Для нас здесь важно, что способ, каким  передается сообщение определяет не только восприятие этого сообщения, но и в дальнейшем накладывает отпечаток на мироощущение индивида постоянно имеющего дело с организованным таким образом информационным полем. Как заметили теоретики некогда знаменитого шизоанализа Делез и Гваттари, когда мы сталкиваясь с электрическим потоком, исходящем от телевизора, то имеем дело с особыми фигурами языка, которые не имеют никакого отношения ни к означающему, ни даже к знакам, как минимальным элементам означающего – это не-знаки, точнее не означающие знаки, знаки-точки, это шизы или  абсолютно не "фигуративные" потоки прерывы134. То есть телевидение представляется особым языком декодированных потоков, в котором среди мозаичных фрагментов исчезает  любая привилегированная субстанция, ведь в основе любого телевизионного образа лежит точка – крайне абстрактный и идеальный по своей сути объект, для которого чужда любая оформленность и завершенность. Конечно, можно возразить, что нам, телезрителям, нет особого дела до каких-то точек, тем более которых мы и не замечаем, не говоря уж об их "магическом" воздействии. Но, если воспользоваться маклюэновской терминологией, телевидение – это "cool media" ("прохладные" средства сообщения), воздействие  которых, в отличие от "горячих", не директивно и не однозначно по отношению к человеку. Другими словами, телевидение в силу информационной неопределенности своих образов незаметно вовлекает в восприятие все органы чувств: расщепленная картинка "достраивается" с помощью слышимых звуков, особенности зрения соединяют светящиеся точки в целостные объекты, а воображение завершает процесс создания целостного впечатления реальности происходящего. Но при этом раздробленная суть телесигнала не меняется. Подспудно она вливается в наше бессознательное, и в сочетании с феерической эклектикой самих передаваемых "мозаичным способом" сообщений, способствует формированию соответствующего образа мира – фрагментированной реальности постмодернизма.
  2.  Серийность – специфический способ выстраивания телевизионного пространства, а в след за ним и пространства и времени телезрителя. Если сама по себе мозаичная телевизионная картинка двухмерна, то серийность придает ей в каком-то смысле третье измерение, выступая в качестве оси, на которую подобно бисеру нанизываются осколки телепрограмм. Разделенные определенными отрезками времени серийные программы (к последним мы относим не только сериалы, но и любые периодически повторяющиеся программы, будь то новости, музыкальные шоу, политические обозрения и т.д.) особым образом структурируют жизнь телезрителя.  Цикличность интересующих нас передач в конечном счете начинает определять распорядок жизни: мы стремимся успеть домой к началу любимого сериала, как запрограммированные включаем выпуски новостей в 1900, 2200 или же в 1800 и в 2100 (в зависимости от выбранного канала-схемы), бежим курить во время рекламных пауз, разрывающих и без того разорванное телевизионное пространство, укладываемся спать, когда заканчивается вещание. Для нас входит в привычку видеть в определенное время определенные передачи – представьте себе, если в положенный час на известном канале вы вдруг не обнаружите какой-либо "неотъемлемой" программы, – не правда ли, возникнет ощущение, будто из вашей действительности вырвали некий фрагмент. Так незаметно, но неотвратимо, "прохладные" ТВ-медии врываются в нашу жизнь и фрагментируют ее плавное течение на отрезки от одной серии до другой. Но это лишь один аспект серийной сущности телевидения, связанный с его индивидуальным влиянием. Существует другая сторона серийности, в которой фиксируется социальное воздействие. В "Критике диалектического разума" Жан Поль Сартр ввел понятие "серийная культура" для обозначения специфики социального бытия под всепроникающим влиянием масс-медий. Оси, на которые нанизаны серийные передачи вовлекают в свой оборот определенные группы населения, создавая определенного рода социальные общности, то что принято называть аудиториями. Люди, реально не покидая кресла у своего телевизора, виртуально объединяются с такими же, как они, поклонниками просматриваемого сериала, тем самым общество распадается на аудитории, некие "серийные единства", то что Сартр назвал "серийная культура par excellence". Такое объединение – не что иное как "ложная социальность", несмотря на свою обширность, представляющая собой весьма специфический тип общности: "антиобщность или  социальную антиматерию – электронно составленную, риторически сконструированную, этакий электронный бульвар, обеспечивающий преимущества психологической позиции соглядатая… и нашей культурной позиции как туристов в обществе зрелищ"135. Так, генерированный ТВ-медиумом симулякр единства на деле представляет собой гипертрофированную разобщенность, фрагмент реальности, формула которого Я+ТВ и где нет места никому третьему (разве что компьютеру). В 80-х известный английский режиссер Алан Паркер в своем нашумевшем фильме "Стена" обыгрывал  образ человека, сидящего в одиночестве перед работающим телевизором. Углубленный в него, он отстранен от происходящих событий во внешнем мире, ему доступны лишь серии образов, мерцающие на экране. Таков архетип телевизионной культуры, расщепленной на бесчисленное количество мало чем отличающихся серий, где только два главных героя – Человек и Телевизор. Вопрос, кто главнее?
  3.  Дискретность – утвердившийся способ управления телевизором. Наиболее полно дискретность воплотилась после вхождения в обиход пульта дистанционного управления (remote controller). Еще никогда управление не было доведено до такой простоты, причем простоты, сопровождающейся чувством могущества и достоинства переключающего индивида. Ничто в жизни нельзя менять так тривиально, как телепрограммы. Пульт – это не просто совокупность кнопок, – это магический жезл, с помощью которого телезритель творит свою тележизнь. Как отмечают Кук с Кроукером: "вооруженный у себя дома множеством кнопок, ТВ зритель создает свое собственное расписание программ – зрелище, которое отражает его частные вкусы и личную историю"136.  Но вместе с тем, дистанционное управление – это не только удобство, но и искушение – искушение бесконечного переключения. Волшебная сила кнопок не только в том, что, нажимая на них, человек, подобно демиургу, вызывает к жизни или, наоборот, отправляет в небытие тот или иной телевизионный образ (а вместе с ним и реальность, стоящую за ним), но и в том, что кнопки магически притягивают к себе пальцы, будто требуют: нажми и переключи! В итоге телезритель становится "кликающим человеком", неизменно прерывающим текущий ход одной программы, перескакивающим на другую, где он тоже задержится не надолго, и так до бесконечности. Индивид становится не способным воспринять длинные нити мыслей, его "клиповое" сознание настроено на короткие, но запоминающиеся фрагменты информации, что, собственно, и неудивительно, так как подобный подход к восприятию является одной из черт постмодернистского мироощущения. В общем, можно предположить, что подобные "перескоки" от одного кванта информации к другому, связаны с лавинообразно возросшим в информационном обществе количеством знаний и новостей – информационным взрывом, разрушающего воздействия которого можно избежать лишь ограничивая изливающийся из экрана поток фактов. Так или иначе, но реальность культуры под знаком ТВ такова, что ней торжествует фрагментарность, и во многом это связано как с мозаичной архитектоникой телеизображения и расчлененными звеньями цепей-серий, так и с дискретностью – разорванностью ткани каналов, продуцированной сигналами управляющей кнопки.

Рассмотрев фрагментарность в ее различных ипостасях, мы выделим еще один постмодернистский признак телевидения – интертекстуальность. Понятие интертекстуальности, введенное в 1967 году Юлией Кристевой и ставшее впоследствии одной из основных топик постмодернизма, имеет ряд значений137. В узком смысле интертекстуальность означает включение одного текста в другой, но в практике постмодернизма этот термин получил более пространное толкование. Интертекстуальность, понимаемая в широком смысле, означает размывание границ текста, в результате которого он лишается законченности и закрытости, становится внутренне неоднородным и множественным. То есть интертекст – это более чем, сумма текстов – это культурно-исторические коды, способы передачи и восприятия текстов, причем как вербального, так и невербального плана. Именно в таком понимании мы хотим применить категорию "интертекстуальность" для анализа телевидения. Как и любое средство передачи информации, оно работает с текстами, но последние передаются уже не столько словесно, сколько с помощью образов. Именно это обстоятельство позволило М. Маклюэну в книге "Галактика Гутенберга" (1962) провозгласить, что на смену линейному способу мышления, установившемуся после изобретения печатного станка, приходит более глобальное восприятие через образы телевидения и другие электронные медиумы. Таким образом, интертекстуальность телевидения заключается в том, что оно генерирует не линейно-вербальные тексты, а аудио-визуальные знаки, которые тоже суть тексты, но уже воспринимаемые особым,  тактильным образом. В свое время наша
соотечественница Р. Копылова заметила, что всякое коммуникативное средство несет, кроме текста, еще некое "плюс сообщение" – нашему глазу, уху, нервной системе. Подлинное содержание ТВ-канала, ТВ-медиума – особый способ структурирования действительности, который определяется как телевизионное мышление
138. Последнее и есть не что иное как интертекстуальность, специфику которой обуславливает конструкция телевизионного знака. Здесь уместно вспомнить известное изречение Маклюэна "The Medium is the Message", что в дословном переводе означает "Средство является сообщением". Это высказывание представляет собой квинтэссенцию его теории коммуникации, согласно которой телевидение представляется как тактильное средство, осуществляющее воздействие на систему чувств человека не содержанием информации, а способом ее передачи. Подобное понимание телевидения созвучно с предлагаемой идеей его интертекстуальности, так как ТВ-сообщение – это не просто текст, это – симультанная система в которой одновременно присутствуют вербальные послания, визуальные образы, мозаичная символика, электронные коды и, наконец, сам телезритель. Именно включенностью аудитории в происходящее на телеэкране и обуславливается глубина воздействия телевизионных образов. Телевидение, будучи, по Маклюэну, "технологическим продолжением органов человеческого тела" генерирует текстуальную интеракцию, в рамках которой и формируется новые мифологизирующие формы восприятия действительности, определяющие "телевизионный стиль" культуры постмодерна.

Как и все информационные технологии конца ХХ века, телевидение по своей сути является симулякром, что также указывает на его постмодернистскую сущность. Когда Артур Крокер и Дэвид Кук провозгласили телевидение реальным миром постмодерна, они исходили из того, что последнее не укладывается в рамки классической теории репрезентации. С их точки зрения, отождествление телевидения и реальности следует понимать в буквальном смысле, ибо все, что не отражено в реальном мире ТВ, является периферийным к главным тенденциям современной эпохи. В своей интерпретации телевидения, изложенной в книге "Постмодернистская сцена: экспериментальная культура и гиперэстетика", они отвергают традиционное его понимание,  отрицая как подчинение его обществу (ТВ как зеркало общества), так и подчинение идеологии (ТВ как электронное воспроизводство идеологических институтов)139. "В постмодернистской культуре не ТВ выступает зеркалом общества, а, наоборот, общество есть зеркало ТВ, потребительская форма в своем наиболее развитом выражении, выступающая как чистая система образа, как спектральный телевизионный образ"140. Конечно, сколь буквально мы ни понимали бы реальность телевидения, ясно, что если оно и обладает реальностью, то это реальность симулякра. являясь ли атрибутом дискурса власти или сценой для прокрутки рекламы – везде ТВ выступает как симулякр. Симулятивная природа масс-медий эпохи постмодерна была уже в достаточной степени раскрыта при рассмотрении слияния власти со СМИ, а также при анализе специфики рекламного дискурса, поэтому мы не считаем необходимым специально конкретизировать общие доводы по этим вопросам применительно к телевидению. однако в телевизионной симуляции следует отметить один немаловажный момент, заключающийся в особенностях восприятия человеком визуального образа. Пропущенный сквозь призму телеэкрана, он становится чем-то несоизмеримо большим по отношению к стоящей за ним сущностью. Как отметил У. Эко, у образов есть "платоническая сила", они преображают частные идеи в общие, и поэтому посредством визуальных коммуникаций легче проводить стратегию убеждения, сомнительную в ином случае141. Например, можно долго слышать сообщения о геноциде или этнических чистках в той или иной стране и оставаться к этому индифферентными, но стоит увидеть на экране документальные кадры, подтверждающие описываемые события – и отношение к ним в корне меняется, ибо мы в определенной степени становимся свидетелями, очевидцами происшествия (вспомним эффект от телевизионного фильма Невзорова "Чистилище"). И, в тоже время, показанные кадры могут оказаться сфабрикованными, или же фиксировать единичный случай, не имеющий силы общей тенденции. Но, как бы там не было, получая готовый образ, да еще в определенном смысловом контексте, мы начинаем верить в реальность происходящего, причем  единичное событие легко с помощью волнующей картинки выдать за общезначимое, точнее за симулякр общезначимого. Такова еще одна сторона телевидения, показывающая как легко при помощи нехитрых манипуляций с ТВ-образами продуцировать тот или иной облик действительности, "соблазнив" им сознание некритически настроенной аудитории.

Последним из числа постмодернистских атрибутов телевидения мы выделим плюралистичность. В отличие от рассмотренных выше характеристик, плюралистичность, разумеется, нельзя считать однозначно имманентной телевидению. Если в силу своей технологической особенности, специфики создаваемых образов ТВ всегда будет  фрагментарным, интертекстуальным и симулятивным, то его плюралистичность определяется в зависимости от тех задач, которые ставятся перед ним и от тех способов, какими оно их достигает. То, что в самой конструкции ТВ находят воплощение многие постмодернистские идеи, еще не говорит о том, что оно застраховано от попыток использования, идущих в разрез  с ними. Как и любую по своему духу постмодернистскую технологию, телевидение можно поставить на службу идеалам модерна, например, если подчинить единому центру и обеспечивать с его помощью тотальный контроль и "промывку мозгов" населения. ТВ – это имиджевая технология, и в ее силах создать кроме всего прочего образ довлеющего над массами "большого брата" – самый мрачный образ из когда либо созданных людьми. Но в децентрированной реальности постмодерна все труднее становится проводить тотальные идеологические стратегии142. Плюрализм – фундаментальный принцип мировоззрения эпохи постмодерн, и телевидение, хронологически включенное в ее рамки, не может не соответствовать требованиям времени. Во всяком случае, в нынешнем обществе налицо преобладание тенденций по увеличению
числа телеканалов, многие из которых дают возможность ознакомиться с различными подходами, оценками, позициями в том или ином вопросе. Осуществляемый переход к кабельному и спутниковому телевидению открывает возможность просмотра программ самого широкого спектра. На повестке дня интерактивное телевидение, которое обеспечит возможность индивидуального выбора интересующих передач. Все говорит о том, что телевидение активно развивается в направлении разнообразия в ассортименте предлагаемых услуг. Но здесь на передний план выходит другая проблема: увеличение возможности выбора имеет смысл только тогда, когда есть что и из чего выбирать. Какой прок в большом количестве каналов, когда по ним либо транслируется одно и то же, либо они заполнены полнейшей безвкусицей. В незначительной степени задействуются поистине безграничные образовательные возможности телевидения (мы уже отмечали силу воздействия визуальных образов). Умберто Эко, сравнивая специфику современной визуальной коммуникации со средневековой, назвал католический собор телевидением своего времени, в том смысле, что посредством содержащихся в нем образов средневековый обыватель соприкасался с достижениями культуры, благо, "главный редактор средневековых телепрограмм", в отличие от сегодняшних, был прекрасно образован, имел замечательную фантазию и работал для общественной пользы
143. В настоящее время немало телеканалов, и каждый из них стремиться иметь своё лицо, но почему-то большинство из них остаются при этом безликими. Бесспорно, в телевидении значительную роль играет форма подачи материала, но лишенная содержания она становится выхолощенной и бесперспективной, в тоже время содержательные программы, зачастую оказываясь тусклыми и плохо оформленными, теряют свою привлекательность и остаются невостребованными. Таким образом, очевидно, что реализация принципа плюрализма неразрывно связана с усилением содержательной стороны телепрограмм. Если такое сочетание разнообразия и качества не будет обеспечено, мы будем обречены на бесконечное переключение каналов в тщетной попытке найти что-либо значимое в океане мерцающих образов телеканалов – плюрализм в такой ситуации теряет смысл.

Завершая обзор телевидения, которое понималось как стиль и образ эпохи, отметим, что не в коей мере не пытались представить ТВ как эрзац сегодняшней культуры. Перед нами стояла основная задача – раскрыть его постмодерную сущность, для чего было показано, что по своей структуре (строению кадра, сетке вещания, способу управления) телевидение фрагментарно, по специфике трансляции информации – интертекстуально, по своей природе – симулякр, а степень удовлетворения им запросов населения обуславливает его плюрализм. Ввиду ограниченности объема работы, мы избегали широкого привлечения конкретных примеров и главным образом сосредотачивались на теоретических аспектах. Телевидение на сегодня самое демократичное средство коммуникации, оно имеется практически в каждом доме. Поэтому достаточно нажать кнопку включения, чтобы в подтверждение приведенным доводам увидеть, как в "черной дыре" экрана растворяется одна реальность и одновременно рождается другая, представляющая собой мозаичное сплетение различных текстов, образов, эмоций, призвание которой – не отражать, а только показывать, и в фантазмах которой мы все-таки находим что-то для себя привлекательное.

* * *

Подводя итог рассмотрению некоторых аспектов средств массовой информации и рекламы сквозь призму идей постмодернистской философии, мы хотели бы еще раз отметить, что не ставили перед собой задачу по расстановке ценностных акцентов. Главная преследуемая нами цель – показать на примере масс-медий, что информационные технологии не могут быть отделены от культурного и мировоззренческого контекста, и существуя в этом контексте они, в свою очередь, сами начинают влиять на него. Также мы хотели подчеркнуть, что в постмодерном обществе, как никогда раньше, слились технология и мировоззрение, и поэтому особенно важно не допускать их разобщения – информационные технологии, принадлежащие по своей природе эпохе постмодерна, не должны использоваться для достижения чуждых их естеству модернистских целей.  

2.3. Глобальная сеть и киберкультура.

Конец ХХ века ознаменовался вхождением в жизнь людей принципиально нового средства массовой коммуникации, а именно, глобальной сети Internet. Буквально на наших глазах произошло распространения этой новейшей информационной технологии, причем предоставляемые ей возможности оказались столь безграничными, что она стала активно использоваться практически во всех сферах жизнедеятельности людей. Интернет стал неотъемлемой составляющей информационного пространства постмодерна, причем значение его неуклонно возрастает с каждым годом. На повестке дня стоит объединение информационных технологий (компьютерных, телевизионных и телекоммуникационных) вокруг общих стандартов передачи данных и слияние их в единое целое, получившее название гипермедия,  и базой для этого слияния станет развивающаяся глобальная сеть Internet. Уже сейчас мы наблюдаем как паутина интернет вовлекает в свою сеть огромное количество пользователей, во многом видоизменяя стереотипы их мировосприятия. Глобальная сеть создает условия для формирования виртуальных общностей, генерирует текстовые форматы нового типа, стирает границы между государствами, элиминирует расстояния, разъединяющие людей и в конечном счете выстраивает вокруг себя специфическую форму культуры – киберкультуру. значение, которое приобрел Интернет в информационной деятельности человечества на рубеже третьего тысячелетия, делает необходимым его рассмотрение в качестве философского факта. В своем анализе всемирной паутины мы попытаемся на метафизическом уровне раскрыть сущность ее устройства, далее проследим как зарождается киберкультура и формируется специфическая идеология киберпространства глобальной сети, и, в заключении, рассмотрим особенности гипертекста и его роль в трансформации линейных текстовых структур.

Ризома и Интернет. 

В качестве ключевой категории для философского анализа глобальной сети Internet мы возьмем понятие "ризома". Данный эпитет был заимствован Жилем Делезом и Феликсом Гваттари из ботаники, где он означал определенное строение корневой системы, характеризующейся отсутствием центрального стержневого корня и состоящей из множества хаотически переплетающихся, периодически отмирающих и регенерирующих, непредсказуемых в своем развитии побегов. Разработанная во втором томе главного совместного труда французских философов "Капитализм и шизофрения", вышедшем под названием "Тысяча поверхностей" (1980), а так же в предваряющей его появление небольшой книге под заглавием "Ризома" (1976), эта категория получила широкое распространение и стала одной из важнейших  в постструктурализме. В самом широком смысле "ризома" может служить образом постмодерного мира, в котором отсутствует централизация, упорядоченность и симметрия. В своем исследовании мы попытаемся показать, как можно с помощью этого понятия раскрыть сущность устройства и функционирования всемирной паутины Internet. Выбор данной категории для нашего анализа обусловлен тем, что в современной философской литературе не имеется альтернативного понятия, которое могло бы так четко передать сущность сетевых технологий и одновременно указать на их взаимосвязь с мировоззренческим контекстом культуры постмодерна.

В "Тысяче поверхностей" Делез и Гваттари выделяют ряд принципов организации ризомы-корневища, соотносимых со всеми сферами общественной жизни. Мы же рассмотрим каждый из них применительно к глобальной сети Internet и выясним, насколько они адекватны для ее описания. Первые принципы лежащие в основе устройства ризомы, это "связь и гетерогенность". Согласно им, каждая точка корневища может быть соединена с любой другой – ризома не имеет исходного пункта развития, она децентрирована и антииерархична по своей природе. Иными словами, никакая ее точка не должна иметь преимущество перед другой, равно как не может быть привилегированной связи между двумя отдельными точками – в ризоме все точки должны быть связаны между собой, независимо от их роли и положения144. Характерно, что компьютер, рассматриваемый как автономный модуль, вне связи с другими, не является ризоматической системой, ибо он спроектирован как сугубо иерархическая структура, где "вся власть предоставлена памяти или центральному блоку"145. Ввиду централизованности и отсутствия рассосредоточенности, любое нарушение связей между основными блоками компьютера неизбежно влечет выход из строя всей системы. Делез и Гваттари противопоставляют закрытым и центрированным системам типа персонального компьютера открытые и децентрированные – одним словом ризоматические множества. Их образ они усматривают в ограниченных сетях автоматов, связь в которых выполняется от одного субъекта к любому другому, маршруты ее не предзаданны, а все участники взаимозаменяемы, благодаря чему, координация локальных операций и синхронизация конечного, общего результата достигается без центрального органа146. Очевидно, что французские мыслители, приводя примеры ризоматических сетевых структур, формулируют как раз те идеи,  которые в наибольшей степени воплотятся во всемирной паутине Internet.

Здесь будет уместным обратиться к истории создания глобальной сети. Начало свое она берет во времена холодной войны – проект Интернет разрабатывался американскими военными с целью обеспечить наибольшую жизнеспособность систем   управления в случае ядерной атаки. Идея их заключалась в следующем: информационные данные помещаются не в одном месте, а рассредоточиваются и дублируются на перекрестно соединенных друг с другом удаленных компьютерах. Последние подключены таким образом, что обмен информацией между ними может осуществляться по различным схемам, предполагающих как прямую связь между любыми отдельно взятыми компьютерами, так и опосредованное подключение, в цепочке которого может быть задейство-
вано сколь угодно много промежуточных звеньев. Таким образом военные пытались избежать фатального выхода из строя систем управления: если в случае нападения останется работоспособным хотя бы один из компьютеров, то уцелевшие на нем данные позволят отдать команду о нанесении "удара возмездия". Из вышеизложенного видно, что ранний Интернет обладает децентрированной и антииерархической структурой, что в полной мере удовлетворяет требованию гетерогенности соединений в ризоморфных конструкциях.

Теперь рассмотрим, насколько подпадает под эти принципы глобальная сеть в современном своем состоянии. В настоящее время Интернет объединяет в себе несколько миллионов компьютеров, число которых неуклонно возрастает. В отличие от контролируемого военными и в силу своей специфики закрытого для широкого пользования раннего Интернета, сеть сегодня принципиально открытая структура: каждый у кого есть компьютер, модем и доступ к телефонной линии, потенциально может продолжить ее границы. Следует отметить, что глобальная сеть унаследовала от своего раннего прообраза децентрированное и неиерархическое устройство – в ней нет центрального пункта, контролирующего информационные потоки. Связь между компьютерами осуществляется напрямую, а не через какую либо главенствующую инстанцию. Причем пути передачи информации не являются предзаданными и неизменными – они могут варьироваться в зависимости от загруженности линий, и возможны такие ситуации когда маршруты движения данных оказываются парадоксальными с точки зрения географии – так, связь между пользователями, находящимися в Москве и Киеве может осуществляться через сервер, расположенный, скажем, в Германии. Для пользователя маршрут, по которому проходит информация, не имеет ровным счетом никакого значения, главное для него – возможность непосредственного контакта с любым адресатом и возможность прямого доступа к любой странице, независимо от ее  местоположения в глобальной сети. Таким образом, мы не видим никаких препятствий в том, чтобы применить такие принципы конструкции ризомы, как "связь и гетерогенность" для характеристики современной глобальной сети.

Следующий принцип, который Делез и Гваттари кладут в устройство ризомы, – это принцип "множественности". Наилучшим примером, иллюстрирующим его действие, является кукловод, управляющий своей марионеткой. Французские философы утверждают, что на самом деле движениями куклы руководит вовсе не желание кукловода, а "множественность нервных волокон". Кукловод, в конечном счете сам оказывается марионеткой этой множественности147. Последняя должна пониматься сама по себе, вне связи как с субъектом, так и с объектом. То есть при ризоматическом подходе главенствующая роль отводится не точкам контакта между нитками и куклой или же точкам контакта между руками кукольника и деревянной рамкой, к которой нити прикреплены, а линиям, соединяющим точки –  именно они имеют наибольшее значение148.

Применительно к глобальной сети Internet принцип множественности можно проинтерпретировать следующим образом. Во-первых, по аналогии с кукловодом и куклой, соединениями компьютера управляет не клавиатура и не руки, лежащие на ней, а "множественность нервных волокон" пользователя, находящая свое продолжение во множестве кодируемых и декодируемых комбинаций, на которые распадаются посылаемые сигналы, во множестве каналов связи по которым они передаются, и, наконец, во множестве светящихся пикселов на экране компьютера, отображающих текущую информацию. Во-вторых, исходя из того, что в ризоме существенными являются не узлы связи, а линии соединения, мы можем утверждать что и в Интернете имеет место подобное положение дел, хотя, казалось бы, первое впечатление говорит об обратном, ведь соединения в сети устанавливаются не иначе, как путем перехода от одного компьютера к другому.  На самом деле, здесь важно понять, что движение по сети это не есть "паломничество" к конкретной цели, да и вообще оно не является движением в прямом смысле этого слова – пользователь физически не меняет своего положения в пространстве. Выражаясь словами Уильяма Гиббсона – глобальная сеть это "коллективная галлюцинация", киберпространство, за
пределами которого не существует тех точек (городов, музеев, библиотек и т.п.) которые мы виртуально посещаем, но существуют лишь линии – каналы связи, соединяющие затребованные нами веб-странички.

Следующий принцип, имманентный ризоме, получил название  принцип "незначащего разрыва". Согласно ему, корневище может быть разорвано в любом месте, но несмотря на это, оно возобновит свой рост либо в старом направлении, либо выберет новое149. Как раз именно этого и добивались разработчики первого Интернета, дабы свести на нет последствия возможных расчленений сети управления в случае атомной войны. Современный Интернет, с его разветвленной структурой, безусловно пережил бы ядерный Армагеддон, но, к счастью, подобные задачи перед ним уже не ставятся. В настоящее время несущественность разрывов в сети может быть показана на других примерах. Так, во многом благодаря действию этого принципа, Интернет стал той детерриториализированной зоной свободы, которой он является сегодня. Ввиду разветвленной и многоканальной структуры глобальной сети стала практически невозможным изоляция какой либо ее части, доступ к которой по тем или иным причинам власть сочтет нежелательным.  Возможность альтернативных обходных маршрутов делает подобные попытки бессмысленными. Также с принципом незначащего разрыва можно связать тот факт, что на сегодняшний момент, Интернет является самым неуязвимым из средств массовой коммуникации. Пример тому – ситуация в Югославии, где после разрушения телевизионных ретрансляторов, каналы глобальной сети стали главным средством обмена информацией с внешним миром – блокировать их паутину намного сложнее, чем разбомбить антенны телецентров. Так идеи, заложенные американскими военными в устройство сети Internet, пародоксальным образом обратились против них самих – принцип незначащего разрыва фактически означает невозможность блокады, изоляции и цензуры во всемирной паутине.

Последними принципами, заложенными в основу построения ризомы являются "картография и декалькомания". с их помощью  Делез и Гваттари заявляют что ризома – это не механизм копирования, а карта с множеством входов. Противопоставляя кальку и карту, теоретики шизоанализа подчеркивают, что последняя по своей природе открыта, подвижна, переворачиваема и восприимчива к изменениям. Калька же, наоборот, не подвержена модификации, она не создает ничего нового и лишь копирует имеющиеся линии и очертания. Рисунок на карте никогда не может считаться окончательным – он постоянно меняется как и меняется сама действительность. В тоже время, карты могут существовать независимо от того, существует ли что-либо вне карты, тогда как кальки существуют только как представления, слепки референта. То есть карта, в противоположность кальке, не репродуцируют реальность, а экспериментирует, вступает с ней "в схватку"150. Именно такими идеями руководствовались Делез и Гваттари, когда представили конструкцию ризомы как воплощение картографии и декалькомании – ризоморфные объекты, по их мысли, принципиально не поддаются  калькированию и не могут быть воспроизведены в качестве реплик.

Рассмотрим теперь как эти принципы согласуются с глобальной паутиной Internet. Как уже упоминалось ранее, всемирная сеть – это принципиально незаконченная, неиерархическая, динамично развивающаяся система. В киберпространстве сети нет фиксированных, неименных маршрутов, оно не расчерчено линиями проторенных магистралей, а скорее напоминает сеть полевых степных дорог, которая постоянно меняет свою конфигурацию: зарастают одни пути, прокладываются другие, рядом с размытой дождями колеей возникает новая, которая тоже просуществует не долго, и так до бесконечности. Очевидно, что непрерывно происходящие процессы изменения не позволяют сети стать хотя бы на некоторое время тождественной самой себе, что делает невозможным ее калькирование. Интернет – это номадическое пространство – среда обитания кочевников, и подобно карте, не может быть заключен в рамки какой-либо структурной или порождающей модели.

Здесь следует отметить еще один момент, подтверждающий, что глобальная сеть – это карта, а не калька. Когда идет речь о перманентной трансформации "рисунка" сети, необходимо учитывать, что причиной ее является не только "физическое" возникновение новых маршрутов: введение дополнительных оптических каналов, подключение новых компьютеров и т.п.; немаловажным фактором является еще и то, что сам пользователь постоянно меняет свою схему движения, выбирая и осваивая различные, а зачастую и альтернативные траектории. В этом смысле Интернет – не что иное, как карта с "множеством входов", среди которых каждый является потенциальной отправной точкой. Пользователь может начать маршрут движения по сети с любого узла, будь то его домашняя страница, страница его университета или провайдера, причем последующие шаги  в киберпространстве с его разветвленной структурой и множеством ссылок не являются внешне детерминированными, а зависят лишь от преследуемой пользователем цели. Таким образом, мы можем смело утверждать, что Интернет, является номадическим пространством, маршруты миграции в котором создаются "кочевниками-пользователями", целеустремленно перемещающимся по "степным" просторам киберпространства вместо движения по старым, известным магистралям. Именно в этом и обнаруживается подтверждение соответствия глобальной сети Internet ризоматическим принципам "картографии" и "декалькомании".

Итак, мы рассмотрели все основные принципы устройства ризомы, и показали как они могут быть использованы для философского анализа сети Internet. Но после всего вышеизложенного может возникнуть вполне закономерный вопрос, для чего нам нужна подобная интерпретация? Только для того, чтобы констатировать факт – Интернет есть ризома, и тем самым показать, как идеи Делеза воплотились в самой современной информационной технологии? Да, безусловно, на примере Интернета можно продемонстрировать, как самые, казалось бы, оторванные от жизни философские конструкты, неожиданно "материализуются" в окружающей нас технологической реальности. С помощью категории "ризома" мы раскрыли онтологические аспекты глобальной сети, рассматриваемой в качестве философского факта. Причем, понять онтологию Интернета нам важно не только с целью иллюстрации приложимости постмодернистских идей для ее интерпретации. задача, преследуемая в настоящей работе, не ограничивается только этим – для нас не менее значимо показать, как описанная выше ризоморфная конструкция Интернета влияет на социальные отношения выстраиваемые вокруг глобальной сети и способствует формированию киберкультуры – специфической формы культуры информационного общества. Далее мы как раз и попытаемся проследить наиболее заметные социокультурные импликации, вызванные постмодернистской ризоматической сущностью паутины Internet.

Киберпанк и сетевой либерализм.

Начиная с конца шестидесятых годов бурное развитие цифровых технологий стало инициировать возникновение ряда социокультурных феноменов – интеллектуальных движений, в идеологии которых сплелись различного рода маргинальные интенции с верой в безграничные возможности компьютерной техники в плане реализации индивидуальной свободы. Первым симптоматичным событием в данном контексте можно считать зарождение хакерской субкультуры, истоки которой берут начало в шестидесятые годы в Массачусетском технологическом институте США, где молодые ученые, раздраженные бюрократическими препонами на пути к дорогим и малодоступным на тот момент времени компьютерам, начали прокладывать свой собственный путь в информационные системы. В дальнейшем они распространились по другим центрам, таким, как Калифорнийский университет, где встретились с родственно настроенными интеллектуалами, принадлежавшими к развивавшемуся тогда движению хиппи. Этика хакеров началась с положения о том, что никакие бюрократические барьеры не могут противостоять улучшению систем, они глубоко верили в то, что "информация должна быть свободной". Они стремились децентрализовать империю, созданную IBM, и создать много различных форм работы с компьютерами. Хакеры заставили компьютеры делать то, чего ориентированный на IBM истеблишмент даже и представить не мог, – рисовать и сочинять музыку. Именно их усилия привели к созданию персональных компьютеров, компьютерных журналов, видеоигр – по сути, целой компьютерной культуры. В последствии хакерская этика свелась к трем основным принципам151. Первый из них – избегать нанесения ущерба, т.е. в случае вторжения в систему, принимать величайшие предосторожности для избежания ее повреждений. Вторая цель многих хакеров – свободный обмен технической информацией, так как патентные и авторские ограничения, по их мнению, замедляют техническое развитие. Третья цель – развитие человеческого знания как такового152. Безусловно, существование хакерского движения не было бы возможно без развития сетевых технологий, итогом которого явилось создание глобальной сети Internet. Для нас субкультура хакеров представляет интерес в том плане, что является первым примером влияния компьютерных и сетевых технологий на формирование специфических культурных течений, главной идеей которых можно считать лозунг "Информация хочет быть свободной". хакерская деятельность также послужила основой для движения киберпанков, в котором наиболее показательно слились технологические, культурные, философские и эстетические аспекты информационной революции.

Прежде чем непосредственно перейти к рассмотрению киберпанка и его влияния на идеологию киберпространства глобальной сети, мы сосредоточим свое внимание на идейном и социально-политическом фоне, сопутствующем возникновению киберкультуры как таковой. Точка отсчета последней поразительно совпадает с периодом становления постмодернизма – концом шестидесятых – началом семидесятых годов ХХ века. Именно тогда происходит специфическое переплетение разноплановых событий, таких как политические акции, связанные с выступлениями против милитаризма, расизма, сексуальной дискриминации, гомофобии, бессмысленного  потребительства и загрязнения окружающей среды и т.п.; в это же время получают свое развитие идеи пост-
структуралистской философии, а в социологии утверждается теория постиндустриального (информационного) общества, и все это происходит параллельно с информационно-технологическим бумом, связанных с началом вхождения дигитальных технологий в жизнь людей.

В качестве локального примера подобного идейного синкретизма можно привести движение хиппи, взгляды которых в дальнейшем после определенной трансформации и слияния с идеологией хакеров стали основой информационного либерализма. Как известно, хиппи отказывались подчиняться жестким общественным условностям, налагавшимся на законопослушного человека государственными структурами, военными, университетами, корпорациями и т.п. Вместо этого они открыто декларировали собственное отрицание "прямого" мира посредством вольного стиля одежды, сексуальной распущенности, громкой музыки и рекреационных наркотиков. В качестве общественного идеала они видели так называемую "экотопию" – особое социальное устройство, в котором полагается конец господству машин, а производство перестает довлеть над окружающей средой, люди в этом мире живут большими группами, а половые отношения эгалитарны. Характерно, что многие представители данной субкультуры видели возможность достижения подобного антитехнологического общества не в отрицании научного прогресса, а именно в развитии высоких электронных и информационных технологий. Находясь под коренным влиянием теорий Маршалла Маклюэна, эти технофилы считали, что конвергенция средств массовой информации, вычислительных технологий и телекоммуникаций неизбежно создаст электронную агору – некое виртуальное место, где все будут свободны выражать свои мнения без страха цензуры. Таким образом берет начало процесс формирования выстроенной вокруг информационных технологий культуры, стержневым принципом которой стало провозглашение свободы индивида от тоталитаризирующей власти любых структур. Очагом этой культуры, впоследствии распространившейся и на другие страны и регионы, было калифорнийское побережье США, где впервые соединились технократические идеи ученых и инженеров, разрабатывающих новейшую вычислительную технику; идеология хакеров, постулирующая свободную циркуляцию информации; социологические и футурологические пророчества теоретиков постиндустриального общества; хипистско-анархистские идеалы маргинальных субкультур, отстаивающие незыблемость  личной свободы; а также идеи экономического либерализма "джефферсоновской демократии". Тридцать лет спустя Ричард Барбрук и Энди Камерон назовут сплав этих идей "калифорнийской идеологии", в которой, несмотря на ее неоднозначность и противоречивость наиболее полно воплотятся идеи информационного либерализма и виртуальной демократии. Таким образом, калифорнийские события шестидесятых-семидесятых годов могут считаться началом отсчета формирования киберкультуры, подобно тому как парижские события 1968 года стали отправной точкой культуры постмодерна.

После того как волна хиппи спала, идеи хакеров не теряют своей привлекательности, и становятся базой для нового течения в западной культуре, получившего название киберпанк. По сравнению с хакерским движением, возникший в восьмидесятых годах киберпанк является более глубоким и многоаспектным явлением в киберкультуре. Его не следует рассматривать только как одно из молодежных альтернативных движений, подобных хиппи или панкам, хотя определенная связь с панк-рок-музыкой прослеживается в самом  названии. Киберпанк возник не просто как версия мировоззрения панков, он сформировал особое направление в научной фантастике, где на передний план выводится проблема взаимопроникновение человеческого и технологического. Писателей-киберпанков, наиболее заметными из которых являются  Руди Рукер, Джон Ширли, Брюс Стерлинг, Уильям Гибсон и др., интересовали проблемы воздействия на человека киберпространства и виртуальной реальности, создания искусственного интеллекта, роли и места индивида в тотально информатизированном обществе будущего. По сути дела киберпанк является постмодернизированной фантастикой – литературным направлением, тесно переплетающимся с постмодернистскими взглядами Бодрийяра и Джеймисона, в тоже время опирающимся на идеи культовых писателей шестидесятых годов таких, как Берроуз и Пинчон, а также таких продвинутых фантастов, как Ф. К. Дик, Дж. Баллард, Т. Диш. Как и во всей постмодернистской литературе в киберпанковских произведениях переплетаются различные жанры, смешиваются элементы высокой и поп-культуры, широко используется практика цитирования. Таким образом, обнаруживается явная связь киберпанковской литературы и постмодернистского мировоззрения, что было удачно зафиксировано в придуманном Брайяном Макхейлом эпитете "ПОСТкиберМодернпанкИЗМ"153.

Несмотря на ту особую роль, которую играет фантастическая литература в формировании идеологии киберпанка, последний все же нельзя отождествлять с ней. Киберпанк – это не только и не столько молодежное движение или направление в научной фантастике. Киберпанк, по нашему мнению, следует рассматривать как стиль жизни, в котором особое место занимают  виртуальная реальность. Намеченный в киберпанковских романах и фильмах, этот стиль благодаря развитию компьютерной техники и созданию глобальной сети Internet воплотился в реальность современной жизни, во многом оказавшейся фантастичнее самых фантастических прогнозов. Собственно говоря, главная идея киберпанка заключается в том, что в результате развития информационных, электронных и виртуальных технологий границы между человеком и машиной безвозвратно размываются. Другой, не менее важный лейтмотив, пронизывающий мировоззрение киберпанков, был заимствован из хакерской идеологии и связан с неограниченной свободой доступа к информации и недопущения ее использования в корыстных и конъюнктурных целей. В тоже время, хакера отличает от киберпанка то, что первого можно назвать пионером, колонизатором киберпространства, а последнего уже можно рассматривать как полноправного жителя, гражданина компьютерной сети, нетизена (netizen). Движение киберпанков также отличает крайний индивидуализм и отгороженность его участников от социальных процессов. Во многих киберпанковских романах такое асоциальное либертарианство изображается главным персонажем-хакером – индивидом-одиночкой, сражающимся за собственное выживание внутри виртуального мира информации. приведенные черты киберпанковского мировоззрения характерны вообще для всей киберкультуры, возникшей вокруг глобальной сети. На самом деле, в современном мире, опутанным паутиной интернет и позволяющим любому пользователю соприкоснуться с виртуальной реальностью, киберпанк перестает быть маргинальным течением, а его альтернативный пафос сходит на нет. в тоже время данный феномен остается для нас важен как яркий пример организации вокруг телекоммуникационных сетевых технологий специфического течения, охватывающего как сферу искусства, так и сферу межличностных отношений в информационном обществе.

Итак, с развитием глобальной сети Internet  в 90-е годы, все больше пользователей оказываются охваченными ее паутиной и так или иначе вовлекаются в специфическое взаимодействие как между человеком и Интернетом, так и между самими людьми, в отношениях которых сеть начинает играть не только роль посредника, но и становится неотъемлемой составляющей, делающей возможным сам факт общения и определяющей его стиль. В телекоммуникационной среде всемирной паутины начинают действовать особые правила поведения, этические принципы, формы общения и т.д., отличные от тех, что наполняют нашу реальную жизнь. Во многом эти установки были выработаны рассмотренными выше движениями хакеров и киберпанков, но, в настоящее время, ввиду возрастания роли компьютерной сети в жизнедеятельности людей, они перестают быть выражением взглядов каких-то локальных групп и течений, и обретают иной качественный статус. Мы считаем, что в современном Интернете находят адекватное воплощение киберпанковские принципы, провозглашающие неограниченную свободу доступа к информации, основывающуюся на недопустимости создания информационных барьеров и фильтров, введения цензуры или других государственных регламентирующих ограничений, а также подчинения киберпространства единому центру. Совокупность идей, соответствующих описанному положению дел, мы назовем сетевым либерализмом, под которым будем понимать неформальную идеологию, виртуально установившуюся в киберпространстве глобальной сети, главным лейтмотивом которой является максимальное ограничение  вмешательства государства в процесс циркуляции информационных потоков. Сетевой либерализм – это своего рода социальная, политическая, экономическая и этическая импликация тех основополагающих, онтологических принципов устройства глобальной сети, которые мы охарактеризовали выше как ризоморфные. Именно в том, что Интернет по своей природе не что иное как ризома, мы усматриваем залог утверждения либертарианской идеологии, и здесь очень важно понять, что между физическим строением  глобальной сети и связанными с ней социокультурными явлениями существует непосредственная связь – без ризоморфности Интернета не был бы возможным сетевой либерализм.

Наиболее заметным воплощением интернетовского либертарианства стала так называемая "Декларация независимости Киберпространства" Джона Перри Барлоу, написанная и размещенная в сети в 1996 году в ответ на попытку американского правительства ввести цензуру в Интернете. Категорически выступая против любых ограничений возможности самовыражения в пространстве глобальной сети, Барлоу во введении к декларации сознательно употребляет непристойные по отношению к власти выражения. В данном случае автор преследовал цель, показать как легко могут быть распространены в Интернете изречения, недопустимые в официальной публицистике и средствах массовой информации. Замысел Барлоу удался: тысячи компьютерщиков-сетевиков во всем мире, скопировали его текст так, что он оказался помещенным на сотнях серверов и переведенным на десятки языков. Если в случае с книгой, газетой, телепрограммой и другими привычными средствами коммуникации государство реально могло поставить барьер, ограждающий циркуляцию нежелательных сведений, то в ризоморфной среде Интернета изъять, изолировать, секуляризировать ту или иную информацию оказалось практически нереальным – паутина ризомы-интернета не поддается системной и директивной регламентации, примером чего и стала декларация независимости киберпространства, распространенная по всему миру в обход механизмов контроля со стороны властных структур. На наш взгляд, именно ризоморфное, то есть децентрированное, многомерное, устойчивое к разрывам устройство Интернет позволило Барлоу расценить попытку законодательства нанести вред Сети, не иначе как стремление заварить чай в воображаемой гавани.

Итак, основная идея, содержащаяся в Декларации, – провозглашение независимости киберпространства всемирной паутины от государственных структур. Развивая ее, Барлоу идет дальше и заявляет об инаковости киберпространства вообще, об иной его природе. Исходя из текста Декларации можно выделить несколько аспектов, указывающих на специфику виртуальной среды глобальной сети Интернет. Так, онтологически киберпространство не является физической реальностью154, в связи с чем законы материального мира не имеют в нем своей силы. Взятое в социальном аспекте, киберпространство выступает альтернативой обществу как таковому, ибо уже не является тем, что мы привыкли считать социальной реальностью. Организованное посредством телекоммуникаций и всеобщих усилий сообразно своему "общественному договору", в котором нет места аппарату господства и принуждения, киберпространство становится зоной свободы, где отношения выстраиваются не по принципам, господствующим в окружающей нас социальной действительности, а согласно собственной этике. Таким образом, обозначается еще один момент, свидетельствующий о специфики киберпространства – его этическая, а не юридическая обусловленность. В неподдающейся регламентации ризоморфной среде глобальной сети единственными регуляторами характера взаимодействий и правил общения являются нравственные законы, и, быть может, кантовский категорический императив нигде доселе не обретал такой силы "принципа всеобщего законодательства", как на виртуальных просторах интернета.

Декларация независимости киберпространства является для нас ярким  примером, иллюстрирующим, как некогда локально провозглашенные киберпанками принципы неограниченной свободы информации и особого статуса киберпространства становятся основополагающими в процессе телекоммуни
кации в глобальной сети
Internet. Рассмотрим теперь другой мотив философии киберпанка, также нашедший свое воплощение в современном Интернете и ставший одной из неотъемлемых характеристик выросшей вокруг него киберкультуры и идеологии сетевого либерализма. Мы имеем ввиду индивидуализм, понимаемый не как отрешенность индивида от окружающей действительности, а как возможность выражать свои собственноличные взгляды, выбирать свой круг предпочтений и интересов. По сравнению с другими средствами массовой коммуникации Интернет дает несоизмеримо большие возможности для реализации дифференцированного подхода к  получению информации. То есть, в отличие от телевидения или радио, предлагающих готовый информационный поток, интернетовский пользователь, критически оценивая доступный материал, может  сам выбирать нужные сведения, а если учесть масштабы глобальной сети, то его выбор оказывается предельно широким.

Еще одним фактором, способствующим осуществлению личных интенций индивида, является анонимность. выступая в качестве виртуального субъекта в интернетовской среде, индивид может реализовать свое реальное Я, т.е. реализовать те намерения, которые в обычной, "статусной" жизни он не смог бы осуществить в силу социальной обусловленности. Возможность анонимного общения освобождает человека от многих барьеров и условностей, а гарантия, того, что маршруты его навигации в киберпространстве глобальной сети не будут представлять ни для кого интереса, позволяют индивиду без опасения быть "неправильно понятым" затребовать всевозможные материалы, в том числе маргинального и перверсивного плана155.

Доминирование индивидуалистских тенденций во всемирной паутине обуславливает фактическую невозможность создания какого-либо масштабного сетевого сообщества. Собственно говоря, когда мы употребляем понятие "киберкультура", мы поступаем не совсем корректно. На самом деле единой ки
беркультуры нет и быть не может, равно как не существует и никакого "сетевого сообщества". Сеть – это пространство одиночек, объединить которых в некую общность, подобную существующим в обществе партиям и движениям, довольно затруднительно. В сети отсутствует фактор конъюнктуры, поэтому, если люди здесь объединяются, то диктуется это не какими-то внешними мотивами, а подлинными потребностями и влечениями. Поэтому, когда мы говорим о киберкультуре в целом, то мы подразумеваем ее как мозаику, нарезанную из бесчисленного множества различных субкультур, реализующих себя в киберпространство глобальной сети. Несомненно, фрагментарность Интернета коррелирует с фрагментарностью постмодерной культуры в целом. Сеть способствует утверждению "племенной психологии", то есть воплощает стремление людей выразиться в микрогруппах, объединенных по определенным, разделяемым индивидами интересам. Таким образом, Интернет становится эффективным средством, обеспечивающим его пользователям возможность коммуникации именно с тем фрагментом реальности, который является наиболее близким для их индивидуальностей, что в очередной раз свидетельствует о его либертарианской сущности.

Говоря о формировании киберкультуры и сетевого либерализма, мы не можем пройти мимо проблем, неотступно сопровождающих этот процесс. Главная из них – это противоречие между пронизывающим всю киберидеологию постулатом о необходимости свободного доступа в сеть и реальным положением дел, указывающим на то, что возможностью пользования ей имеет лишь мизерный процент населения. Особенно это заметно в странах, где телекоммуникационная инфраструктура слаборазвита, что влечет за собой ограничения в доступе не только, связанные с финансовым положением пользователей, но и с техническими трудностями, являющимися серьезной препоною на пути распространения паутины. Несмотря на декларируемую "глобальность" Интернета, на деле оказывается, что реально использовать его могут лишь наиболее образованные и наиболее оплачиваемые слои населения, при этом широкие массы, не имеющие финансовой, технической возможности или же просто не владеющие навыками работы с компьютерами, остаются вне "глобальных объятий" сети. Таким образом, Интернет становится не средством фрагментации населения на локальные микрогруппы, но и в определенной степени оказывается механизмом расщепления общества на два обширных антагонистических слоя – "виртуального класса", т.е. "техноинтеллигенцию  из ученых-представителей фундаментальных наук, инженеров, компьютерщиков, разработчиков видеоигр и всех остальных специалистов в области коммуникации"156, и аутсайдеров, в число которых войдут наиболее неквалифицированные рабочие, различного рода маргинальные меньшинства, в общем все те группы, которые находятся на самых низших ступенях социальной лестницы. Либеральная идеология глобальной сети оказывается порочной в том плане, что провозглашая свободу и равенство в доступе к информации, она обходит стороной проблему невозможности реализации эгалитарных  условий в праве пользования компьютерными сетями, тем самым невольно попустительствует утверждению "информационного апартеида", сущность которого метко передали Ричард Барбрук и Энди Камерон в выражении "хозяева-киборги и рабы-роботы". Нельзя оставить без внимания и то, что новейшие телекоммуникационные технологии потенциально могут создать занавес, отгораживающий замкнутую в виртуальной реальности технократическую элиту, от остального общества, охваченного вредным производством, нищетой и болезнями. Примечательно, что описанное гипотетическое положение дел напоминает реальные события из жизни автора либеральных идей американской демократии Томаса Джефферсона, который будучи крупным калифорнийским рабовладельцем, пытался отгородить себя от необходимости непосредственного соприкосновения с обслуживающими его рабами, используя для этой цели различные технические приспособления, вроде "немого официанта", созданного для доставки блюд из кухни в столовую. В конце ХХ века вновь возникает опасность, что передовые технологии станут использоваться для опосредования нежелательных  контактов между "рабами" и "хозяевами", тем самым будут способствовать утверждению двойных моральных стандартов и усилению социальной сегрегации.

Не умаляя опасности такого развития киберкультуры, нам все-таки не хотелось бы сгущать краски и видеть будущее в мрачных тонах, подобным тем в которых выдержаны фантастические киберпанковские романы. Обращение сетевых технологий в поляризирующую людей силу на противостоящие друг другу социальные группы глубоко чуждо постмодернистской философии, одной из основополагающих идей которой является несогласие с разделением мира по принципам бинарных оппозиций. Именно в тесном переплетении мировоззрения постмодернизма и киберидеологии (примером подобного синтеза является интеллектуальное течение под названием "киборгпостмодернизм"157), мы видим залог того, что глобальная сеть не обратиться в технологию отчуждения и разобщения. Что касается существующего мнения о том, что Интернет так и останется в распоряжении только узкого круга техноинтеллигенции,  то здесь можно возразить, приведя примеры из сравнительно недавнего прошлого. Так, доступный  в начале века лишь единицам автомобиль становится массовым средством передвижения, а когда-то казавшийся диковинным телевизор уже имеется практически в каждой семье. Исходя из этой логики у нас есть все основания считать, что интернет станет для нас таким же досягаемым и привычным, как газеты, радио и телевидение, а судя по темпам, с которыми глобальная сеть развивается, это событие уже не за горами.

Подводя итог рассмотрению идеологии глобальной сети, отметим, что начав формироваться под знаком маргинальных движений хакеров и киберпанков, по мере развития всемирной паутины она становится основой мировоззрения всей киберкультуры, порожденной сетью Интернет,  при этом во многом перекликается с идеями постмодернистской философии. Таким образом, сетевые компьютерные технологии могут рассматриваться как еще один пример, показывающий характерную для культуры постмодерна взаимосвязь технологических и мировоззренческих новаций.

Гипертекст и постгутенберговая эра. 

Изобретенный Гутенбергом в середине ХV века книгопечатный станок коренным образом изменил способ мышления и восприятия действительности, сформировав так называемого "типографского человека" – человека видящего мир сквозь черно-белую призму печатной продукции. Книга, ставшая  тиражируемой и общедоступной, позволила людям преодолеть культурные и исторические границы, стала главным аппаратом в образовании и науке и, наконец, сделалась  критерием, обуславливающим уровень интеллектуального развития индивида. Сообразно с логикой и структурой печатного текста формировался и особый тип культуры, характеризующийся господством линеарного текстового метанарратива.  Именно так, по утверждению Маршалла Маклюэна, произошло становление "галактики Гутенберга" – универсума, в котором печатный станок явился формирующим фактором культуры индустриального общества158. Но с вхождением в обиход электронных средств массовой коммуникации, положение дел в "галактике" в корне меняется: книга начинает сдавать позиции активно развивающимся радио, телевидению, компьютерам. На передний план выходят аудио-визуальные способы трансляции информации, вытесняя письменные и печатные формы. Человек в "глобальном объятии" продолживших его центральную нервную систему электронных медий начал плавное вхождение в постгутенберговую эру. Последнее десятилетие, породившее глобальную сеть внесло в этот процесс свои коррективы, которые, по понятным причинам не могли быть осмыслены Маклюэном159, и поэтому требуют специального рассмотрения. В связи с этим, попытаемся показать какова роль интернета  в  формировании текстового пространства постгутенберговой эпохи.

Прежде чем начать рассмотрение специфики текста глобальной сети, следует ответить на вопрос, насколько вообще правомочно говорить в сложившейся ситуации о закате "галактики Гутенберга". Так Умберто Эко, выдвинул тезис, что интернет не удаляет, а наоборот, приводит нас обратно к Гутенбергу. Считая, что глобальная сеть радикально "путает карты" маклюэновских прогнозов160, Эко утверждает, что посредством интернета осуществляется обратный переход от имиджевого к вербальному восприятию информации. Если телевидение, ориентирующее на зрительный образ, ведет в конечном счете к упадку грамотности, то компьютер, так или иначе предполагающий работу со словами (чтение строк на экране, ввод данных, общение в чатах), реанимирует умение работать с печатными текстами. В этом смысле, отмечает итальянский мыслитель, компьютер и Интернет возвращает людей в гутенбергову галактику, ибо пользователи применяют письменную коммуникацию. дисплей, в отличие от телеэкрана, выстраивающего мир в образах, выражает мир, подобно книге, в словах и на страницах. Рассуждая в этом ключе, Эко озвучивает гипотезу, что в ближайшем будущем общество расщепится на два класса: тех, кто смотрит только телевидение, то есть получает готовые образы и готовое суждение о мире, без права критического отбора получаемой информации, и тех, кто смотрит на экран компьютера, то есть тех, кто способен отбирать и обрабатывать информацию161. Таким образом  выходит, что ни о какой постгутенберговой эре и не может идти речь – во всяком случае, рассуждения У. Эко неизбежно подводят нас к такому заключению. И все же мы возьмем на себя смелость не в полной мере согласиться с подобным подходом. Конечно, не вызывает сомнения, что компьютер, по сравнению с телевидением, предоставляет возможность более интеллектуальной коммуникации, развивает элементарную грамотность и учит работать с текстовым материалом, то есть так или иначе выводит на передний план вербальный печатный текст. В этом смысле Гутенберг живет и в сети. Но, вместе с тем, коренным образом меняется способ построения тексто
вого пространства – на смену одномерному тексту приходит  многомерный электронный
гипертекст. Мы считаем, что именно эта качественная трансформация самой природы текста указывает на вхождение в постгутенбергову эру  – текст более не может мыслиться в качестве линейно выстроенного, имеющего определенную направленность, структуру и  границы. то есть он перестает соответствовать принципам, наложенных как станком Гутенберга, так и мировоззрением модерна, и становится воплощением постмодернистского мироощущения.

Итак, в чем же заключается специфика гипертекста, позволяющая говорить о его принципиальной новизне? Если обычный текст является линейным, и двигаться в его пространстве возможно только в направлениях, ограниченных одной плоскостью, то ризоморфный гипертекст открывает новые "поперечные" измерения в текстовом универсуме. читая книгу, мы не можем покинуть ее пределов, при этом не расставаясь с ней.  Когда ее содержание  вынуждает обратиться к другим источникам, то нам приходится отложить один текст, уйти за пределы его пространства и переключить свое внимание на другой, такой же принципиально одномерный и территориально ограниченный текст. Гипертекст полностью меняет ситуацию. Применяемый во всемирной паутине язык html (Hypertext Markup Language), обеспечивает мгновенный162 переход от одного текста к другому, причем для этого не нужно покидать пространство исходного текстового поля: стоит указать на выделенное слово и предложение – и перед вами связанный с ним текст, первоначальный текстовой фрагмент при этом не исчезает, а лишь уходит на некоторое время на второй план. Текст, не теряя свои пространственных очертания, обретает иное измерение, где он становится в буквальном смысле бесконечным, ведь от одной ссылки можно двигаться к другой и так далее без конца.  Характерно, что переключаться таким образом можно на текстовые нарративы совершенно иного рода – пути, по которым ведут нас ссылки непредсказуемы. Находясь в одной точке ризоматического пространства гипертекста мы можем вдруг оказаться "где угодно". И не удивительно, что в несколько переходов можно добраться "от сосиски до Платона" (сосиска — свинтус — щетина — кисть — маньеризм — идея — Платон)163. Языковые игры в глобальной паутине не имеют пределов и не знают ограничений – перекрестные ссылки всегда открывают новые горизонты. В сети нет прямых путей, и нет такого пункта где они сходились бы вместе. Как отмечал М.М. Кузнецов, маршруты навигации по гипертекстовой структуре сети Internet вряд ли могут быть сопоставлены с тем, который был проложен первопроходцем текстового нарратива Одиссеем, открывшим измерение линеарного пространственно-временного континуума164. На место космоса приходит "хаосмос" (Джойс), на смену одиссеи приходит "хаодиссея" (Делез).

В этом смысле способ организации текста в сети Интернет соответствует основным идеям номадологии, разработанных Делезом и Гваттари в "Тысяче поверхностей"165. Если рассматривать с точки зрения номадизма текстовые пространства, то можно утверждать, что постгутенберговая вселенная подобна бескрайней степи кочевников, а галактика Гутенберга – расчерченной стенами, границами и дорогами территории оседлых народов. Человек, находящийся на просторах Интернета в определенной степени становится  номадом – кочевником, населяющим пространство, метки которого постоянно смещаются вместе с его трассой. Обитатель сети сращен с пространством также как и номад, только его мир не степь, а гиперреальность, в которой и проходят его бесконечные путешествия. Он двигается и одновременно остается на своем месте – подобно кочевнику, он путешествует сидя, но не в седле коня, а в кресле за компьютером. Таким образом, созданные в гипертекстовом формате нарративы особым образом конструируют, а точнее деконструируют текстовые структуры и способы их прочтения: от территориально ограниченной и линейно выстроенной книги мы переходим к номадическим ризоморфным детерриториализованным информационным системам.

Продолжая рассматривать гипертекст в контексте постмодернистской философии, мы хотели обратить внимание на его интертекстуальность. На наш взгляд, нигде данный феномен не находит столь исчерпывающего воплощения, как в гипертекстах сети Internet. Интернет с полным правом можно назвать великим интертекстом эпохи постмодерна. Какие бы признаки интертекстуальности мы не взяли – цитатность, децентрированность, безграничность, деперсонализация автора – все они являются неотъемлемыми характеристиками текстовых нарративов сети. Очевидно, что цитатный подход заложен в саму основу языка html – ссылки есть не что иное как указатели на смежные тексты, высказывания, источники и т.п., одним словом – цитаты в той или иной ипостаси. Также не вызывает сомнения, что гипертекст децентрирован по своей природе – стержневая идея неизбежно рассеивается в бесконечности кросс-референтных ссылок. Что касается безграничности гипертекста, то масштабы виртуального пространства глобальной сети говорят сами за себя – электронный космос не знает никаких границ и заслонов.

Специфическим образом в гипертекстовом пространстве выявляется такая характеристика интертекстуальности, как деперсонализация автора. Остановимся на этом аспекте поподробнее. На наш взгляд проблема авторства в сети имеет несколько уровней. В самом общем плане растворение автора в Интернете, так же как и в любом тексте, осуществляется в соответствии со схемой, предложенной Бартом в знаменитом эссе "Смерть автора"166. Теоретик постструктурализма утверждал, что в произведении "говорит" не автор, а язык, и поэтому читатель слышит голос не автора, а текста, организованного в соответствии с правилами "культурного кода" своего времени и своей культуры167. В этом смысле гипертексты глобальной сети являются скорее "надличными" созданиями постмодерной культуры, чем творениями автономных индивидов. Сама технология ссылок предполагает "множественность" авторов, то есть делает невозможным существование безотносительного, обособленного, замкнутого текста. В глобальной сети именно ссылки конституируют онтологический статус текста, ибо лишенный их, он становится невостребованным и умирает, затерявшись в информационном океане Интернета. Таким образом становится очевидным, что деперсонализация автора определяется перекрестной структурой гипертекста, но наряду с этой "генетической" обусловленностью, существует ряд других, технических и юридических факторов, трансформирующих идею авторства в глобальной сети. текст, помещенный в пространстве сети, отдается в свободное пользование, автор при этом отчуждает от себя произведение и фактически лишается своих привилегий – авторских прав и гонораров, составляющих незыблемый фундамент печатной культуры. Интернет начинает играть роль публичной библиотеки, где тексты принадлежат не авторам и издательствам, а безличной сети, в которой становятся доступными для всех желающих. Как утверждал Майкл Джойс, авторство становится "чем-то вроде бесконечной джазоподобной истории"168. Безусловно, в этом есть много отрицательных сторон, например, любой желающий может отсканировать любую книгу и без ведома ее создателей поместить на своей гипертекстовой странице. Разумеется, такой вариант развития событий коренным образом отличается от того, когда текст размещается непосредственно лицом его написавшим. Проблема авторства в сети так или иначе будет решаться, но, на наш взгляд, в полной мере установить контроль в  этом вопросе нам не представляется возможным ввиду либеральной сущности Интернета. В сети нет удостоверений личности, и никто не даст вам гарантий, что за именем автора на самом деле скрывается обозначенный человек; да и ценность текста скорее определяется не именем и регалиями его создателя, а конкретным содержанием. Более того, возникает вопрос о теоретическом пересмотре области авторского права, то есть о том, насколько текст произведения является незыблемым и закрытым для постороннего вмешательства, выражающимся в изменении, копировании, уничтожении169. Пока остается не в полной
мере ясным, каким образом будет решены проблемы аутентичности автора, сохранности оригиналов текстов, а также цитирования и ссылок на интернетовские тексты в научных работах. Однако сам круг поставленных проблем свидетельствует о трансформации понятия авторства в гипертекстовых массивах. Так или иначе, но можно с уверенностью сказать, что в век гипертекста сами технологии накладывают отпечаток на персону автора, приводя ее к дальнейшей деперсонализации, тем самым на уровне новейших информационных технологий подтверждая идеи постструктуралистов.

Уже из вышеприведенного краткого обзора специфики гипертекста становится очевидным, что по своей сущности он представляет сугубо постмодернистский феномен. В принципах его организации находят воплощение практически все основные мировоззренческие установки постмодерна – плюрализм, децентрация, фрагментарность, интертекстуальность. постмодернистский электронный гипертекст по своей сути противоположен модернистскому печатному тексту. Именно это и  позволяет нам связывать с его распространением наступление постгутенберговой эры. Но есть еще один момент указывающий на глубокое различие в самой природе типографского и электронного текста, мимо которого мы не вправе пройти. Если обычный текст строится из набора букв – своего рода атомов, дальше которых дробление текста невозможно, то символы электронного текста изначально не имеют ничего общего с буквами – это бинарные комбинации из нулей и единиц. То есть электронный текст в своей основе опирается на принципиально иной, машинный язык и возникает закономерный вопрос, каковы прагматические последствия подобной трансформации? Ответ на него увел бы нас далеко за рамки нашего исследования, тем более, это вопрос скорее сравнительной филологии, чем социальной философии, поэтому на данном этапе мы ограничимся лишь постановкой  данной проблемы, а также еще раз отметим, что электронный постгутенберговый текст имеет принципиально иную знаковую основу, чем печатный гутенберговый, что лишний раз указывает на их неотождествимость. .

В заключении хотелось бы сделать небольшую реплику по поводу условности выражения "постгутенберговая эра". Мы хотим подчеркнуть, что данный эпитет не следует воспринимать буквально, это всего лишь метафора, но, несмотря на присутствующую образность, в ней фиксируются реальные качественные изменения, произошедшие в подходе к чтению и письму в информационную эпоху. И, конечно, из наступления "посгутенберговой эры" не следует делать скоропалительных выводов о смерти печатной продукции. Книга не умрет, ибо в ней присутствует особая магия; чтение текста с экрана монитора не доставляет того расслабления и удовольствия, которое мы получаем, листая книжные страницы. Но то, что гипертекст вытеснит бумажную продукцию в науке, производстве, образовании – да и вообще в любом виде деятельности предполагающем работу с достаточно большим объемом информации, в этом сомневаться не приходится. Возможности, предоставляемые глобальной сетью Internet в этом плане безграничны. Создание всевозможных баз данных, компьютеризация библиотек, перевод информации в электронную форму – все это признаки вхождения человечества в век гипертекста, в период, который с полным правом можно назвать "постгутенберговой эрой".

Заключение.

Подводя итог рассмотрению наиболее знаковых для постмодерного общества информационных технологий, среди которых особо были выделены телевидение, реклама, технологии виртуальной реальности, а также глобальная компьютерная сеть, мы еще раз хотели бы обратить внимание на глубокую связь и взаимозависимость мировоззренческих и информационных трансформаций, произошедших в последние десятилетия в планетарном масштабе. Данная взаимосвязь имеет несколько сторон и уровней, и может быть дифференцирована следующим образом: во-первых, возникновение постмодернистского мировоззрения не может иметь место вне информационного общества; во-вторых, технологии информационного общества онтологически базируются на постмодернистской мировоззренческой основе; в-третьих, идеи и категории постмодернистской философии наиболее адекватно раскрывают сущность новейших информационных технологий; и, наконец, без учета роли информационных технологий в формировании мироощущения на рубеже третьего тысячелетия, не может быть четко сформулировано концептуальное содержание понятия "постмодернизм".

Другой момент, который нам хотелось бы подчеркнуть в заключительной части настоящей работы, связан с представлением о постмодернизме как о глобальном, пусть еще и находящимся в стадии формирования, но все-таки глобальном явлении, а отнюдь не точечном, локальном, являющимся уделом избранных стран и народов. В этой связи мы хотели обратиться к реалиям постсоветской российской действительности, и показать на ее примере насколько правомерно вести речь о вхождении в идейное пространство постмодерна стран, не принадлежащих к числу государств западного мира. Несмотря на объективные особенности, в сегодняшней России налицо тенденции к развитию по пути, избранному ведущими мировыми государствами. Следуя в этом направлении, она неизбежно оказывается подверженной воздействию наиболее значимых в мировом масштабе идейных течений и стилей, и только уже поэтому говорить о том, что постмодернизма  в России нет, нам представляется контрпродуктивным. Конечно, нельзя не признать, что для широкого круга населения это слово является малопонятным и даже трудновыговариваемым, и, тем не менее, подобное положение дел не отменяет наличия признаков реальных изменений, причем изменений тектонических по своему масштабу, объективно указывающих на прочность завоеванных позиций и неотвратимость грядущих завоеваний этого "заморского" гостя с таким странным именем – "постмодернизм". Хотя однозначно утверждать, что последний является чем-то абсолютно внешним для России, не было бы совсем правильным. Безусловно, само это понятие и категориальный аппарат, дополняющий его содержание не являются достоянием отечественной философской мысли, но мы не можем утверждать, что постмодернистские по своей сути идеи оставались чуждыми для населения в бытность советского государства. Но присутствовали такие идеи в сугубо латентной, неосмысленной и невысказанной форме, и именно этим объясняется сила шока, испытанного народами бывшего СССР после падения коммунистической власти, олицетворяющей  модернистскую целостность и фундаментальность. Лишившись этой нерушимой целостности и потеряв непоколебимую фундаментальность, постсоветские государства "вдруг" оказались в состоянии "постмодерн", в одночасье лицом к лицу столкнувшись с типом мировоззрения, к которому ведущие западные страны шли уже пару десятилетий. очевидно, что безболезненно перенести подобный скачок, затрагивающий буквально все области жизнедеятельности, не представлялось возможным, ведь с падением не только тоталитарных властных структур, но различного рода информационных барьеров и фильтров, железным занавесом ограждающих нас от внешнего мира, население оказалось в ситуации, когда необходимо пересматривать основополагающие мировоззренческие принципы и постулаты, коренным образом менять идейные конструкты, пусть во многом ошибочные и устаревшие, но, тем не менее, все еще остающиеся близкими в силу своей былой незыблемости и однозначности.

И здесь мы вплотную подходим к роли информационных технологий в формировании постмодернистского мироощущения. На примере современной России отчетливо прослеживается утверждаемая нами зависимость информационных и мировоззренческих инноваций, конституирующих постмодерный образ нынешнего мира. после снятия ограничений на распространение информации, в нашей стране создались реальные условия для активного развития информационной инфраструктуры, что сделало возможным появление новых независимых телеканалов и радиостанций, дало толчок развитию спутникового телевещания и распространению глобальной сети интернет. Население стало получать все большие возможности для доступа к различной информации, а чем больше имеется таковых, тем больше граней реальности может охватить человек, тем шире становится его собственноличный выбор, а значит и растут шансы найти именно то, что конкретно для него будет наиболее предпочтительным. В результате элиминирования централизованной монополии на информацию мы неизбежно приходим к иному образу мысли и чувственности, и образ этот уже не укладывается в общие схемы модернистских теорий, ибо целостность провозглашаемых ими общих идей неизбежно дробиться во множестве видеорядов телеканалов и телепередач, распадается в бесчисленном количестве высказываемых точек зрения, циркулирующих по бесконечному переплетению информационных магистралей, и окончательно исчезает во всеобъемлющем потоке симулякров и симуляций. Таким образом, наличие детотализированного, разветвленного и многомерного информационного пространства неизбежно приводит к формированию таких мировоззренческих характеристик, как плюралистичность, фрагментированность, децентрированность и ирония, которые в своей совокупности и представляют собой не что иное, как постмодернизм.

Примечательно, что застигнутая врасплох вирусом постмодерна, Россия все-таки "привыкает" к новым условиям существования. И речь идет не только о развития информационной сферы, но и о том, что идеи постмодернизма все активней проникают не только в философию, литературу, искусство, но и в далекие от академической жизни области. Так, четко улавливаются постмодернистские веяния в области архитектуры и градостроительства, особенно в этом плане показательно отношение к формированию городского облика, сложившееся в последние годы в Москве. Возобладал постмодернистский подход и в области преподавания общественных и гуманитарных дисциплин, например, философия излагается уже не через призму единой концепции, а как история различных школ и направлений, ни одно из которых не наделяется привилегированным положением.  Интересны в этом ракурсе и примеры из области международной политики, где Россия, несмотря на сложности современного периода, последовательно отстаивает взгляды, которые с полным правом можно назвать соответствующими духу и букве постмодернизма, причем намного в большей степени, чем позиции стран, где последний получил "путевку в жизнь". Здесь мы имеем в виду идею о многополярном мире, которая, к сожалению, пока не находит должного понимания у мирового сообщества, равно как и бессильно буксуют противоположные ей интенции к единому мировому господству, берущие начало по ту сторону океана – мир, "зараженный" постмодернизмом, не так просто втянуть в какую-то глобальную авантюру.

Перечень примеров, свидетельствующих о вхождении идей постмодернизма в самые различные сферы российской действительности можно было бы еще продолжить, но в этом случае мы рискуем отойти далеко от рассматриваемой тематики. Для нас обращение к ситуации в постсоветской России важно в том плане, чтобы показать, что в мире где развиваются информационные технологии, ни одно государство не может оказаться за рамками информационного пространства постмодерна, если, конечно, в нем не создаются искусственные барьеры, герметично изолирующие от мирового океана информации. В сегодняшней России таких барьеров нет, и у нее есть все шансы занять достойное место в информационной цивилизации будущего.

В заключение хочется еще раз подчеркнуть ключевую мысль нашего исследования, развивавшуюся на протяжении всех его разделов и являющуюся его смысловым стержнем. Нами утверждается, что, связав технологические новации  с изменениями в философии, науке, искусстве, мы сможем наиболее адекватно оценить социокультурную реальность, составляющую мир,  который уже не идентифицируется в качестве "современного", а описывается в терминах с вездесущей приставкой "пост", фиксирующих тем самым его диагноз – специфическое состояние культуры, названное Лиотаром "постмодерн".


Библиография.

  1.  Абрамова А. Т. Границы фундаменталистского идеала и новый образ реальности // Философские науки. М., 1989. №11 С. 39 – 50.
  2.  Автономова Н. С. Философские проблемы структурного анализа в гуманитарных науках. М., 1977. 271с.
  3.  Автономова Н.С. Возвращаясь к азам // Вопросы философии. М., 1993. №3. С. 17-23.
  4.  Автономова Н.С. Рассудок, разум, рациональность. М., 1980. 287 с.
  5.  Анастасьев Н. У слов долгое эхо // Вопросы литературы. М., 1996. №4.     С. 3 – 30.
  6.  Бавильский Д. Твин Пикс расходящихся тропок // Комментарии. №10. М., 1996. С. 32 – 51.
  7.  Барт Р. S\Z. М., 1993. 303 с.
  8.  Барт Р. Избранные работы: семиотика, поэтика. М., 1989. 616 с.
  9.  Барт Р. Мифологии. М., 1996. 312 с.
  10.  Бауман З. Мыслить социологически. М., 1996. 256 с.
  11.  Бауман З. От паломника к туристу // Социологический журнал. М., 1995. №4. С 133 – 154.
  12.  Бауман З. Спор о постмодернизме // Социологический журнал. М., 1995. №4. С 133 – 154.
  13.  Бауман З. Философские связи и влечения постмодернистской социологии. // Вопросы социологии. М., 1992. Т.1. №2. С. 5-22.
  14.  Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М., 1999. 785 с.  
  15.  Белл Д. Социальные рамки информационного общества // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986. С.330 – 342.
  16.  Бодрийяр  Ж.  Войны  в  заливе не было  //  Художественный журнал. М., 1994. №3. С.33 – 36.
  17.  Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 1995. 172 с.
  18.  Бурдье  П. Университетская докса // Социо-логос’96. М., 1996.  С. 8 – 31.
  19.  Бурдье П. За рационалистический историзм. // Социо-логос постмодернизма. М., 1996.  С. 9 – 29.
  20.  Бьюкетмен С. Конечная тождественность // Комментарии, №11. М., 1997.    С. 169 – 193.
  21.  Вайнштейн О.Б. Постмодернизм: история или язык? // Постмодернизм и культура: материалы "круглого стола" // Вопросы философии. М., 1993. №3. С. 3 – 5.
  22.  Вайнштейн О.Б. Философские игры постмодернизма // Апокриф. М., 1992. №2. С.12 – 31.
  23.  Визгин В. Ницше глазами Делеза // Вопросы философии. М., 1993. №4. С 47 – 48.
  24.  Гараджа А.В. Деконструкция – дерридизм – действие // Искусство. М., 1989. №10. С. 15 – 39.
  25.  Гараджа А.В. Критика метафизики в неоструктурализме. М., 1989.  50 с.
  26.  Гараджа А.В. Неоструктурализм: проблема человека // Философское понимание человека. М., 1988. Вып.1. С. 65 – 91.
  27.  Гараджа А.В. После времени: Французские философы постсовременности // Иностранная литература. М., 1994. №1. С. 54 – 58.
  28.  Генис А. Вавилонская башня // иностранная литература. М., 1996. №9. С. 235 – 242.
  29.  Гиренюк Ф.И. Симуляция и символ: вокруг Ж. Делеза. // Социо-логос постмодернизма. М., 1996.  С. 215 – 234.
  30.  Громов И.А., Мацкевич А.Ю., Семенов В.А. Западная теоретическая социология. СПб. 1996. 286 с.
  31.  Губман Б.Л. Западная философия культуры ХХ века. Тверь, 1997.    288 с.
  32.  Губман Б.Л. Общечеловеческие ценности и эпоха постмодернизма // культура и ценности. Тверь, 1992. С. 3 – 7.
  33.  Гулыга А.В. Что такое постсовременность // Вопросы философии. М., 1988. №12. С. 153-159.
  34.  Гуревич П.С. Закономерности и социальные перспективы научно-технического прогресса // Новая технократическая волна на Западе. М.,1986. С. 3 – 30.
  35.  Давыдов Ю.И. Постмодернизм: вызов стабилизационным тенденциям в социологии? Отдаленный предвестник или начало нового социологического кризиса  //  Очерки по истории теоретической социологии ХХ столетия: От М. Вебера к  Ю. Хабермасу, от Г. Зиммеля к постмодернизму. М., 1994. С. 370 - 378.
  36.  Дайзард У. Наступление информационного века // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986. С. 343 – 355.
  37.  Делез Ж. Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения: Анти-Эдип. М., 1990. 107 с.
  38.  Делез Ж. Гваттари Ф. Что такое философия? Спб., 1998. 286 с.
  39.  Делез Ж. Желание и наслаждение // Комментарии, №11. М., 1997.    С. 138 – 146.
  40.  Делез Ж. Логика смысла. М., 1995. 300 с.
  41.  Делез Ж. Ницше. М., 1997. 188 с.
  42.  Делез Ж. Представление Захер-Мазоха // Венера в мехах. М., !992. С. 189 – 313.
  43.  Делез Ж. Различие и повторение. Спб., 1998. 384 с.
  44.  Делез Ж. Симулякр и античная философия // Логика смысла. М., 1998. С. 329 – 365.
  45.  Делез Ж. Складчатость или внутреннее мысли // От я к другому. Мн. 1997. С. 223 – 253.
  46.  Делез Ж. Тайна Ариадны // Вопросы философии. М., 1993. №4. С.48 – 53.
  47.  Делез Ж. Фантазм и современная литература // Логика смысла. М., 1998. С.366 – 437.
  48.  Делез Ж. Фуко. М., 1998. 172 с.
  49.  Демин М.В. Игра как специфический вид человеческой деятельности // Философские науки. М., 1983. № 2. С. 54 – 61.
  50.  Демин М.В. Философия истории: направленность и основные фазы общественного развития // категории. М., 1997. № 3.
  51.  Деррида Ж. Вокруг вавилонских башен // Комментарии, №11. М., 1997.    С. 82 – 116.
  52.  Деррида Ж. Глас // Комментарии, №11. М., 1997. С. 3 – 9, 219 – 223.
  53.  Деррида Ж. Письмо японскому другу // Вопросы философии. М., 1992. №4. С. 53-57.
  54.  Деррида Ж. Страсти. // Социо-логос’96. М., 1996. С. 257 – 302.
  55.  Деррида Ж. Хора // Социо-логос постмодернизма. М., 1996.  С. 122 – 170.
  56.  Жак Деррида в Москве. М., 1993. 208 с.
  57.  Жизнь и власть в работах Мишеля Фуко. М., 1997. 134 с.
  58.  Затонский Д. Постмодернизм в историческом интерьере // Вопросы литературы, М., 1996. №3. С. 183 – 205.
  59.  Зверев А. Черепаха Квази // Вопросы литературы. М., 1997. С. 3 – 23.
  60.  Зыбайлов Л.К. Постмодернизм в контексте нового мышления // Новое мышление и диалог культур. М., 1990. С, 185 – 183.
  61.  Зыбайлов Л.К., Шапинский В.А. Постмодернизм. М., 1993. 104 с.
  62.  Ивбулис В.Я. Модернизм и постмодернизм: идейно-эстетические поиски на Западе. М., 1988. 63 с.
  63.  Ильин И.П.  Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М.,  1996.  256 с.
  64.  Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия. М., 1998. 256 с.
  65.  Ильин И.П., Цурганова Е.А. (ред.) Современное зарубежное литературоведение. Энциклопедический справочник. М., 1996. 320 с.
  66.  Иноземцев В.Л. Современный постмодернизм: конец социального или вырождение социологии // Вопросы философии. М., 1998. №9. С. 27 – 37.
  67.  Карасев Л.В. Сегодня и завтра. // Постмодернизм и культура: материалы "круглого стола" // Вопросы философии. М., 1993. №3. С. 12 – 16.
  68.  Князева Е.П., Курдюмов С.П. Синергетика как новое мировидение: диалог с И. Пригожиным // Вопросы философии. М., 1992. №12. С. 3 – 20.
  69.  Козловски П. Культура постмодерна. М., 1997. 240 с.
  70.  Козловски П. Современность постмодерна // Вопросы философии. М., 1995. №10. С. 85-94.
  71.  Кондратович, В. Постмодернизм в современной русской философии // Преображение. СПб, 1994. Вып 2. С. 56 – 62.
  72.  Копылова Р. Параллели. (Телевидение и художественное мышление технической эры) // Телевидение вчера, сегодня, завтра. М., 1982. С. 28 – 45.
  73.  Корнилов М.Н. Постмодернизм и культурные ценности японского народа. М., 1995. 38 с.
  74.  Коробейникова Л.А. Философия культуры постмодерна: поиски альтернатив // Дефиниции культуры. Томск, 1994. – Вып. 1. С. 206 – 218.
  75.  Корсунцев И.Г. Философия виртуальной реальности // Виртуальная реальность: Философские и психологические аспекты. – М., 1997. С. 37 – 55.
  76.  Косиков Г.К. Ролан Барт – семиолог, литературовед // Барт Р. Избранные работы; семиотика, поэтика. М., 1989. С. 3 – 45.
  77.  Костикова А.А. "Новая философия" во Франции: постмодернистская перспектива развития новейшей философии. М., 1996. 96 с.
  78.  Красильщиков В.А. Ориентиры грядущего: постиндустриальное общество и парадоксы истории // Общественные науки и современность. М., 1993. №2. С. 165 – 175.
  79.  Кроукер А., Кук Д. Телевидение и торжество культуры. // Комментарии, №11. М., 1997.    С. 159 – 168.
  80.  Кузнецов М.М. Виртуальная реальность: взгляд с точки зрения философа // Виртуальная реальность: Философские и психологические аспекты. – М., 1997. С. 87 – 99.
  81.  Курицын В.К. ситуации постмодернизма // Новое литературное обозрение. М., 1995. – № 11. – С. 197-223.
  82.  Кутырев В.А. Пост-пред-гипер-контр-модернизм: концы и начала // Вопросы философии. М., 1998. №5. С. 135 – 143.
  83.  Лешкевич Т.Г. Постнеклассическая методология: эволюция парадигмы фундаментальной философии // Вестник Московского университета. Философия. М., 1998. №6. С. 52 – 70.
  84.  Лиотар Ж.Ф. Заметка о смыслах "пост" // Иностранная литература. М., 1994. №1. С.56 – 59.
  85.  Лиотар Ж-Ф. Заметки на полях повествований // Комментарии, №11. М., 1997. С. 215 – 218.
  86.  Лиотар Ж-Ф. Интеллектуальная мода // Комментарии, №11. М., 1997.       С. 10 – 12.
  87.  Лиотар Ж-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? // На путях постмодернизма. М., 1995 С. 168 – 184.
  88.  Лиотар Ж-Ф. Состояние постмодерна. М., Спб., 1998. 160 с.
  89.  Лири Т. Как я стал амфибией // Художественный журнал. М., 1996, №10. С 42 – 47.
  90.  Маклюэн М. Робкий гигант // Телевидение вчера, сегодня, завтра. М., 1987. С. 156 – 180.
  91.  Маркова Л.А. Теология в эпоху постмодернизма // Вопросы философии. М., 1999. №2. С. 109 – 127.
  92.  Мартин Дж. Телематическое общество. Вызов ближайшего будущего // Новая технократическая волна на Западе. С. 371 – 391.
  93.  Макхейл Б. ПОСТкиберМОДЕРНпанкИЗМ // Комментарии, №11. М., 1997. С. 37 – 49.
  94.  Матяш Т. П.. Постмодерн. // Культурология. (под ред. Драч Г.В.) М., 1997. С. 317 – 342.
  95.  Матяш Т.П. Культура XX века: постмодерн // Инновационные подходы в науке. Ростов н/Д., 1995. С. 67 – 85.
  96.  Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. М., 1997. 240 с.
  97.  Миронов В.В. Специфика гуманитарного познания и философия как интерпретация (деконструктивизм или конструктивизм?) // Вестник Московского университета. Философия. М., 1998. №6. С. 3 -29.
  98.  Момджян К.Х. Введение в социальную философию. М.,1997. 448 с.
  99.  Момджян К.Х. Социум. Общество. История. М., 1994. 240 с.
  100.  Мотрошилова Н.В. Критика "модерна" и "постмодернизм" // История философии: Запад – Россия – Восток. Книга четвертая: философия ХХ в. М., 1999. С. 407 – 420.
  101.  На путях постмодернизма. Сборник обзоров и рефератов. М., 1995.  188 с.
  102.  Ницше Ф. Антихрисианин. // Сумерки богов. М., 1989. С. 17 – 93.
  103.  Ницше Ф. Воля к власти. М., 1994. 352 с.
  104.  Ницше Ф. Сочинения в двух томах. М., 1990.
  105.  Новиков В.И. В поисках определения. // Постмодернизм и культура: материалы "круглого стола" // Вопросы философии. М., 1993. №3. С. 7 – 9.
  106.  Носов  Н.А.  (ред.).  Технологии  виртуальной  реальности. Состояние и тенденции развития. – М.: ИТАР-ТАСС, 1996.
  107.  Носов Н.А. Фома Аквинский и категория виртуальности // Виртуальная реальность: Философские и психологические аспекты. М., 1997. С. 68 – 85.
  108.  Очерки социальной философии. М., 1994. 208 с.
  109.  Пантин В.И. Ритм общественного развития и переход к постмодерну // Вопросы философии. М., 1998. №7. С. 3 – 13.
  110.  Подорога В.А. Событие: Бог  мертв. // Комментарии, №10. М., 1996. С. 3 –32.
  111.  Пригожин И. Наука, цивилизация и демократия // Философия и социология науки и техники. М., 1989. С 46 – 57.
  112.  Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. М., 1991. №6. С. 7 – 18.
  113.  Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: новый диалог человека с природой. М., 1986. 432 с.
  114.  Радаев В.В. В борьбе двух утопий // Вопросы философии. М., 1991. №4. С. 21–39.
  115.  Розин В.М. Виртуальная реальность как форма современного дискурса // Виртуальная реальность: Философские и психологические аспекты. – М., 1997. С.56 – 57.
  116.  Рормозер Г. Ситуация христианства в эпоху "постмодерна" глазами христианского публициста // Вопросы философии. М., 1991. №5. С. 75 – 86.
  117.  Рыбников В.Н. Американская прагматическая традиция и самосознание европейской культуры в дискурсе постмодернизма // Диалог в философии: традиции и современность. СПб., 1995. С. 95 -108.
  118.  Смарт Б. О нарушении порядка: социология, постмодернизм и конец социального // Обществ. науки : РЖ. Сер. 11, Социология. М., 1992. №4. – 53.
  119.  Соболь О.Н. Постмодерн: философские и культурные измерения // Философская и социологическая мысль. Киев, 1992. №8. С. 48 – 63.
  120.  Современная западная философия. Словарь. М.,  1991. 416 с.
  121.  Современный философский словарь. М., 1996. 608 с.
  122.  Сокулер З.А. Жизнь и власть в работах Мишеля Фуко. Реферативный сборник. М., 1997. 134 с.
  123.  Степаненко, В. Социология как переживание современности: образ жизни в постмодернистском проекте // Философская и социологическая мысль. Киев, 1994. – №3/4. – С. 120 -138
  124.  Тоффлер А. Будущее труда // Новая технократическая волна на Западе. С. 250 – 275.
  125.  Тоффлер А. Раса, власть и культура // Новая технократическая волна на Западе. С.276 – 288.
  126.  Тоффлер А. Третья волна. М., 1999. 781 с.
  127.  Турбина Е.Г. Посттоталитарная культура: "все дозволено" или "ничего не гарантировано"? // Вопросы философии. М., 1993. №3. С. 23 – 28.
  128.  Турен М. От обмена к коммуникации: рождение программируемого общества // Новая технократическая волна на Западе. С.410 – 430.
  129.  Турен М. Возвращение человека действующего. М., 1999. 207 с.
  130.  Турнье М. Тело //  комментарии. №10. М., 1996. С. 98 – 110.
  131.  Федорова В. Г. Анархия и порядок в контексте российского посткоммунистического развития // Вопросы философии. М., 1998. №5. С. 3 – 20.
  132.  Федорова Л.В. Философские основания эстетики постмодернизма. М., 1993. 42 с.
  133.  Философия ХХ века. М., 1997. 288 с.
  134.  Франк М. Политические аспекты нового французского мышления // Логос. М., 1994. №6. С. 315 –326.
  135.  Фуко М. Teatrum philosophicum // Делез Ж. Логика смысла. М., 1998. С. 441 – 473.
  136.  Фуко М. Археология знания. М., 1996. 208 с.
  137.  Фуко М. Воля к истине. М., 1996. 448 с.
  138.  Фуко М. Жизнь: опыт и наука // Вопросы философии. М., 1993. №5. С. 43 –53.
  139.  Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект // Вопросы философии. М., 1992. №4. С. 40 – 52.
  140.  Халипов В. Постмодернизм в системе мировой культуры // Иностранная литература. М., 1994. №1. С. 235 – 240.
  141.  Цурина И.В. Социально-политический контекст философии постмодернизма. М., 1994. 52 с.
  142.  Цурина, И.В. Современные аспекты проблемы социального порядка: на стыке модерна и постмодерна // Соц. и гуманит. науки. Отеч. и зарубеж лит : РЖ. Сер. 11, Социология. М., 1995. – №2. С. 31 – 45.
  143.  Шаповалов Е.А. (ред.). Виртуальная реальность как феномен науки, техники и культуры. – СПб., 1996.
  144.  Шредер Р. Киберкультура, киборгпостмодернизм и социология технологий виртуальной реальности: скольжение на волнах души в век информации // На путях постмодернизма. М., 1995. С. 117 – 125.
  145.  Эко У. Заметки на полях "Имени розы" // Имя розы. М., 1997. С. 596 – 664.
  146.  Эко У. От интернета к Гуттенбергу: текст и гипертекст // Интернет. М., 1998. №6-7. С. 90 – 95.
  147.  Эко У. Под Сетью (интервью с Л. Mаршалом) // Искусство кино. М., 1997. № 9. С.133 – 137.
  148.  Эпштейн М. От модернизма к постмодернизму: диалектика "гипер" в культуре ХХ века // Новое лит. обозрение. М., 1995. №16. С. 32 – 46.
  149.  Эпштейн М. Прото-, или Конец постмодернизма // Знамя. М., 1996. – №3. С. 196 – 209.
  150.  Этциони А. Масштабная повестка дня. Перестраивая Америку до XXI века // Новая технократическая волна на Западе. М.,1986. С.293 – 315.
  151.  Юрасовская Н. Постмодернизм ли? // Национальные традиции и постмодернизм: Живопись и скульптура 1960-х – 1980-х годов в СССР. М., 1993. С. 22 – 28.
  152.  Ясперс К. Истоки истории и ее цель // Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 27 – 287.
  153.  Baudrillard J. Selected writings. Stanford, 1988. 230 p.
  154.  Baudrillard J. Simulacra and Simulation, University of Michigan Press, 1994. 176 p.
  155.  Deleuze G., Guattari F. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1987. 470 p.
  156.  Deleuze G., Guattari F. Rhizome. P., 1976. 74p.
  157.  Hammet F. Virtual reality. N. Y., 1993.
  158.  Heim M. The Metaphysics of virtual reality // Virtual reality: theory, practice and promise. Westport and London., 1991. p. 27-33.
  159.  Jameson F. Postmodernism, or the Cultural logic of  late capitalism // New left rew. L., 1984. №146. Р. 62 – 87.
  160.  Kroker A., Cook D. The postmodern scene: Experimental culture and hiper-aesthetics. Macmillan, 1988. 320 p.
  161.  Kroker A., Weinstein M. Data Trash: the theory of the virtual class // New World Perspectives. Montreal, 1994.
  162.  Larochelle G. Theories of post-modernity and the rhetorical turn in the social sciences // Epistemologia. Genova, 1993. №1. P. 3 – 38.
  163.  Lingis A. Some questions about Lyotard's postmodern legitimation narrative // Philosophy a. social criticism. Chestnut Hill (Ma), 1994. Vol. 20, №1/2. P. 1-12.
  164.  Mandelbrot B.B. The Fractal Geometry of Nature. Freeman, San-Francisco. 1982.
  165.  McLuhan M. The Gutenberg galaxy. L., 1962.
  166.  McLuhan M. Understanding media. The extension of man. N.Y., 1964. 359 p.
  167.  McLuhan M., Powers B.R. The global village: Transformations in word life of media in 21st century. N.Y., Oxford, 1989. XV. 220 p.
  168.  Masuda Y. The information society as postindustrial society. Wash., 1983. 171 p.
  169.  Murphy J.W. Role theory in view of postmodernism and the "author effect" // Japanese and western phenomenology. Dordrecht etc., 1993. P. 381 – 392.
  170.  O'Sullivan N. Political integration, the limited state, and the philosophy of postmodernism // Polit. studies. Oxford, 1993. Vol. 41, spec. iss- P. 21 – 42.
  171.  Rattansi A. Forget postmodernism? Notes from de bunker // Sociology. Oxford, 1995. Vol. 29, №2. P. 229 – 349.
  172.  Rose M.A. The Post -Modern and the Post-Industrial. A Critical Analisis. Cambridge, 1991.  
  173.  Stockton Sh. "The self regained": Cyberpunk's retreat to the imperium // Contemporary lit. Madison, 1995. Vol. 36, №4. P. 588 – 612.

1 См: Baudrillard J. Simulacra and Simulation. University of Michigan Press, 1994; Deleuze  G. & Guattari F. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1987; Kroker A., Cook D. The postmodern scene: Experimental culture and hiper-aesthetics. Macmillan, 1988. Эко У. От интернета к Гуттенбергу: текст и гипертекст // Интернет. М., 1998. №6-7.

2 См.: Гулыга А.В. Что такое постсовременность // Вопросы философии. М., 1988. №12; Зыбайлов Л.К., Шапинский В.А. Постмодернизм. М., 1993; Ильин И.П.  Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М.,  1996; Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия. М., 1998; На путях постмодернизма. М., 1995; Иноземцев В.Л. Современный постмодернизм: конец социального или вырождение социологии // Вопросы философии. М., 1998. №9; Кутырев В.А. Пост-пред-гипер-контр-модернизм: концы и начала // Вопросы философии. М., 1998. №5; Постмодернизм и культура: материалы "круглого стола" // Вопросы философии. М., 1993. №3; Цурина И.В. Социально-политический контекст философии постмодернизма. М., 1994. и др.

3 Кузнецов М.М. Виртуальная реальность: взгляд с точки зрения философа // Виртуальная реальность: Философские и психологические аспекты. М., 1997; Розин В.М. Виртуальная реальность как форма современного дискурса // Виртуальная реальность: Философские и психологические аспекты. М., 1997.

4 Вайнштейн О. Б. Постмодернизм: история или язык? // Постмодернизм и культура: материалы "круглого стола" // Вопросы философии. М., 1993. №3. С. 3 – 7.

5 Сартр Ж.П. Экзистенциализм – это гуманизм. // Сумерки богов. М., 1989. С. 321.

6 Следует отметить, что иногда употребляются в одном и том же смысле.

7 Гулыга А.В. Что такое постсовременность // Вопросы философии. М., 1988. №12. С. 153.

8 Карасев Л.В. Сегодня и завтра. // Постмодернизм и культура: материалы "круглого стола". С. 12.

9 Подобные взгляды, согласно которым модерн начинается не с Просвещения, а с Пифагора, можно обнаружить в сочинениях 1795 – 97 гг. Ф. Шлегеля, ставших значимыми для теории модерна. См: Козловски П. Культура постмодерна. М., 1997.  С. 40.

10 Козловски П. Современность постмодерна // Вопросы философии. М., 1995, №10. С. 87.

11 Рормозер Г. Ситуация христианства в эпоху "постмодерна" глазами христианского публициста // Вопросы философии. М., 1991. №5. С. 85.

12 См: Пантин В.И. Ритм общественного развития и переход к постмодерну // Вопросы философии. М., 1998. №7. С. 3.

13 Гулыга А.В. Что такое постсовременность // Вопросы философии. М., 1988. №12. С. 153.

14 Лиотар Ж-Ф. Состояние постмодерна. М., 1988. С.9.

15 Там же. С.10

16 Эко У. Заметки на полях "Имени розы" / / Имя розы. М., 1997. С. 635.

17 Автономова Н.С. Возвращаясь к азам // Вопросы философии. М., 1993. №3. С. 17-23.

18 Цурина И.В. Социально-политический контекст философии постмодернизма. М., 1994. С. 4.

19 См: Зверев А. Черепаха Квази // Вопросы литературы М., 1997.  № 3. С.3.

20 См: Затонский Д. Постмодернизм в историческом интерьере // Вопросы литературы, М., 1996. №3. С. 197

21 Зыбайлов Л.К., Шапинский В.А. Постмодернизм. М., 1993. С. 4.

22 См: Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: новый диалог человека с природой. М., 1986.

23 См: Князева Е.П., Курдюмов С.П. Синергетика как новое мировидение: диалог с И. Пригожиным // Вопросы философии. М., 1992. №12. С. 3 – 20

24 См: Mandelbrot B.B. The Fractal Geometry of Nature. Freeman, San-Francisco. 1982

25 Косиков Г.К. Ролан Барт – семиолог, литературовед // Барт Р. Избранные работы; семиотика, поэтика. М., 1989. С. 35 – 36.

26 См: Ильин И.П. Постструктуралистско-деконструктивистско-постмодернистский комплекс // Современное зарубежное литературоведение. С. 114 – 117.

27 Новиков В.И. В поисках определения. // Постмодернизм и культура: материалы "круглого стола" С.8.

28 Там же. С.8.

29 Ильин И.П.  Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. С. 202.

30 Цит. по: Ильин И.П.  Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. С. 203.

31 Touraine A. La société postindustriale. P., 1969; Brzezinski Z.K. Beetween two ages. N. Y., 1970; Toffler A. Future Shock. N.Y.,  1970; Bell D.  The coming of postindustrrial society. N.Y., 1971 – в русском переводе: Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М., 1999. 782 с.  

32 Masuda Y. The information society. Bethesda, 1980; Toffler А. The Third Wave. N.Y., 1983 – в русском переводе: Тоффлер А. Третья волна. М., 1999..

33 Белл Д. Социальные рамки информационного общества // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986, с.330

34 Там же. С. 331

35 Дайзард У. Наступление информационного века // Новая технократическая волна на Западе. c.343-344.

36 См: Демин М.В. Философия истории: направленность и основные фазы общественного развития // категории. М., 1997. № 3.

37 Лиотар Ж-Ф. Состояние постмодерна. С. 14 – 23.

38 Вспомним Адорно, сомневавшегося можно ли заниматься поэзией после Аушвица.

39 См: Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Киев, 1995. С.40.

40 Тоффлер А. Будущее труда // Новая технократическая волна на Западе. С.258.

41 Тоффлер А. Раса, власть и культура // Новая технократическая волна на Западе. С.286.

42 Тоффлер А. Будущее труда. С.258.

43 См: Панарин А.С. Политология. М., 1997. С. 246.

44 См: Бауман З. Спор о постмодернизме // Социологический журнал. М., 1995. №4. С 70 – 71.

45 Бауман З. Спор о постмодернизме. С 73.

46 См: Красильщиков В.А. Ориентиры грядущего: постиндустриальное общество и парадоксы истории // Общественные науки и современность. М., 1993. №2. С. 168-169.

47 Турнье М. Тело / /  комментарии. М., 1996. №10. С. 98.

48 См: Тоффлер А. Раса, власть и культура. С.280-286.

49 См: Маркузе Г. Одномерный человек. М., 1994. С. 267 – 274.

50 См: Тоффлер А. Раса, власть и культура. С.283.

51 См: Тоффлер А.  Третья волна // США  –  экономика, политика, идеология. М., 1982.  №7, с. 99

52 Этциони А. Масштабная повестка дня. Перестраивая Америку до XXI века. // Новая технократическая волна на Западе. С. 303

53 Цит. по: Красильщиков В.А. Ориентиры грядущего: постиндустриальное общество и парадоксы истории С. 172.

54 О проблеме искусственных границ см: Бауман З. Мыслить социологически. М., 1996. С. 187 – 204.

55 См: Маркузе Г. Эрос и цивилизация.

56 Красильщиков В.А. Ориентиры грядущего: постиндустриальное общество и парадоксы истории // Общественные науки и современность.  М., 1993. №2.С. 167

57 Козловски П. Культура постмодерна. С. 142

58 Ясперс К. Современная техника // Новая технократическая волна на западе. с. 138-139

59 Маркузе Г. Одномерный человек. С. ХIХ.

60 См: Гуревич П.С. Закономерности и социальные перспективы научно-технического прогресса // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986. С. 25 – 26.

61 См: Ясперс К. Истоки истории и ее цель / / Смысл и назначение истории. М.., 1991. С.32 – 33.

62 См: Фуко М. Слова и вещи. М., 1997.

63 Абрамова Н.Т. Границы фундаменталистского идеала и новый образ науки / / Философские науки. 1989. № 11. С. 42.

64 Юрасовская Н. Постмодернизм ли? / / Национальные традиции и постмодернизм: Живопись и скульптура 1960-х – 1980-х годов в СССР. М., 1993. С. 27

65 Велш В. Постмодернизм в искусстве и философии и его отношение к технологической эпохе // На путях постмодернизма. М., 1995.  С. 127.

66 См: Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект / / Вопросы философии. М., 1992. № 4. С. 40 – 50.

67 См: Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект // Вопросы философии. М., 1992. №4. С. 40 – 52.

68 Лиотар Ж-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? / / На путях постмодернизма. М., 1995  С.  183 –184.

69 "Вавилонская башня является не только образом и фигурой неустранимой множественности языков, она выставляет на показ незавершенность, невозможность выполнить, осовокупить, насытить, завершить что-либо из разряда построений, архитектурной конструкции, системы и архитектоники". – Деррида Ж. Вокруг вавилонских башен // Комментарии, №11. М., 1997.    С. 82.

70 Матяш Т. П.. Постмодерн. // Культурология. М., 1997. С. 329.

71 Там же. С. 329.

72 Делёз Ж. Ницше. СПб., 1997. С. 51.

73 Там же. С. 52-53.

74 Там же. С. 54.

75 См: Welsch W. Die Postmoderne in Kunst und Philosophie und ihr Verhältnis zum technologischen Zeitalter // Technologisches Zeitalter order Postmoderne. Munchen, 1998. S. 36-72.

76 Лиотар Ж-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? С. 175.

77 Ницше Ф. Воля к власти. М., 1994. С. 33.

78 Там же. С. 40.

79 Там же. С. 41.

80 Ницше Ф. Воля к власти. С. 41.

81 Там же. С. 49.

82 Там же. С. 34.

83 Там же. С. 47.

84 См: Турбина Е.Г. Посттоталитарная культура: "все дозволено" или "ничего не гарантировано"?                                   // Вопросы философии. М., 1993. №3. С. 23 – 28.

85 См: Бауман З. Спор о постмодернизме // Социологический журнал. М., 1995. №4. С 133 – 154.

86  Toulmin S. The return to cosmology: Postmodern Science as the theology of nature. Berkeley, 1982 C. 254.

87 См. Козловски П. Культура постмодерна. М., 1997.м С. 83 – 86.

88 Недавние события в Югославии являются печальным примером подобной практики.

89 См: Франк М. Политические аспекты нового французского мышления / / Логос. М., 1994. №6. С. 323 –326.

90 См: Костикова А.А. "Новая философия" во Франции: постмодернистская перспектива развития новейшей философии. М., 1996. С. 38 – 75.

91 См: Жизнь и власть в работах Мишеля Фуко. М., 1997.

92 См: Карасев Л.В. Сегодня и завтра.// Постмодернизм и культура: материалы "круглого стола" С. 12 – 16.

93 См: Губман Б.Л. Западная философия культуры ХХ века. Тверь, 1997.  С. 5 – 25.

94 Там же. С. 209 – 230.

95 Там же. С. 214.

96 См: Козловски П. Культура постмодерна.

97 См: Фома Аквинский.  Сумма  теологии //Антология  мировой философии. 1969.,  С. 848 - 849.

98 См: Heim M. The Metaphysics of virtual reality // Virtual reality: theory, practice and promise. Westport and London., 1991, p. 27-33.

99 См: Hammet F. Virtual reality. N. Y., 1993.

100 Носов Н.А. Фома Аквинский и категория виртуальности. С. 83 – 84.

101 Платон. Собрание сочинений. М., 1993. Т. 2. С. 339 – 345.

102 "Окончательное определение софиста подводит нас к черте, за которой мы уже не можем отличить его от самого Сократа – мастера иронии, оперирующего в приватной беседе каноническими вопросами и ответами". Делез. Симулякр и античная философия. // Логика смысла. М., 1995. С. 333.

103 Делез Ж. Различие и повторение. Спб., 1998. С. 93

104 Делез очень хорошо показал этот аспект: "в симулякре присутствует некое умопомешательство, некое неограниченное становление. Становление всегда иного, низвергающее глубинное становление, идущее в обход равного, предела, Того же Самого или подобного: всегда сразу больше и меньше, но никогда одинаковое". Делез. Симулякр и античная философия. С.336 – 337.

105 Baudrillard J. Simulacra and Simulation, University of Michigan Press, 1994, p. 85.

106 Гараджа А.В. Бодрийяр // Современная западная философия. М.,  1991. С. 45.

107 См: Н.А.Носов. Психологические  виртуальные реальности.  М, 1994, с.185-188

108 Корсунцев И.Г. Философия виртуальной реальности // Виртуальная реальность: Философские и психологические аспекты. – М., 1997. С. 52.

109 Там же. С. 50.

110 Бьюкетмен С. Конечная тождественность // Комментарии, №11. М., 1997. С. 177.

111 Вспомним Делеза: "Наблюдатель становится частью самого симулякра, а его точка зрения трансформирует и деформирует последний". Делез. Симулякр и античная философия. С. 336.

112 См: Хейзинга Й. Homo ludens. М., 1992; Берн Э. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры. М., 1992. Демин М.В. Игра как специфический вид человеческой деятельности // Ф.Н.. М., 1983. № 2.

113 Гиренюк Ф.И. Симуляция и символ: вокруг Ж. Делеза. // Социо-логос постмодернизма. М., 1996. С. 223

114 В этом плане интересна оценка Иракской кампании Жаном Бодрийяром в качестве "войны, которой не было", "мертвой войны". По его мнению, логика происходящих событий не является ни логикой войны, ни логикой мира, это некая "виртуальная невероятность" военных действий. Таким образом, Иракская война, является первой войной в истории, в которой виртуальное торжествует над реальным. См: Бодрийяр  Ж.  Войны  в  заливе не было  //  Художественный журнал. М., 1994. №3. С. 33 –  36.

115 Kroker A., Cook D. The postmodern scene: Experimental culture and hiper-aesthetics. Macmillan, 1988. C. 73.

116 Фуко М. Воля к знанию // Воля к истине. М., 1996. С. 193.

117 Там же. С. 199.

118 Госсекретарь США М. Олбрайт в разгар бомбардировок заявляла, что США в состоянии войны с Югославией не находятся.

119 Вспомним Р. Барта: "ВОЙНА.  – задача в том,  чтобы отрицать ее. Для этого есть два средства: либо как можно реже о ней упоминать (самый распространенный прием), либо придавать ей противоположный смысл (прием более хитрый, и на нем строятся почти все мистификации  буржуазного языка). Слово "война употребляется в смысле "мир", а слово "умиротворение" –  в смысле "война": Барт Р. Мифологии. М., 1996. С. 181.

120 Барт Р. Мифологии. С. 110.

121 Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 1995. С. 136.

122 Там же.

123 Бодрийяр. Цит. соч. С. 151.

124 Там же. С. 150-151.

125 Бодрийяр. Цит. соч. С. 147

126 Делез Ж. Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения: Анти-Эдип. М., 1990. С. 18.

127 Там же. С. 71.

128 Kroker A., Cook D. The postmodern scene: Experimental culture and hiper-aesthetics. C. 268.

129 Ibid.

130 "ТВ…существует как раз в точке разрыва истории человечества между упадком ныне канувшей в лету эры социологии и подъемом нового мира коммуникаций…ТВ лежит на грани великого сдвига парадигмы со "смерти общества" (модернизм с его репрезентативной логикой) на торжество пустой, значащей культуры" ("структурная парадигма"  постмодернизма)". Кроукер А., Кук Д. Телевидение и торжество культуры. // Комментарии, №11. М., 1997.    С.161.

131 См: Копылова Р. Параллели. (Телевидение и художественное мышление технической эры) // Телевидение вчера, сегодня, завтра. М., 1982. С. 34.

132 Маклюэн М. Робкий гигант // Телевидение вчера, сегодня, завтра. М., 1987. С. 171.

133 Там же С. 170.

134 Делез Ж. Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения: Анти-Эдип. С. 72 – 73.

135 Кроукер А., Кук Д. Телевидение и торжество культуры // Комментарии, №11. М., 1997. С. 163.

136 Кроукер А., Кук Д. Телевидение и торжество культуры. С. 166

137 См. Ильин И.П.  Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. С. 224 – 226; Современное зарубежное литературоведение. М., 1996. С. 215 – 221; Современный философский словарь. М., 1996. С. 228 – 229.

138 Копылова Р. Параллели. С. 36.

139 См: Цурина И.В. Социально-политический контекст философии постмодернизма. М., 1994. С. 42.

140 Kroker A., Cook D. The postmodern scene: Experimental culture and hiper-aesthetics. С. 268.

141 См: Эко У. От интернета к Гуттенбергу: текст и гипертекст // Интернет. М., 1998. №6-7. С. 92.

142 Тем не менее существуют  попытки проведения тотальной идеологической доктрины, яркий пример тому – освещение Балканских событий  западными СМИ, в котором господствует односторонняя точка зрения.

143 Эко У. От интернета к Гутенбергу: текст и гипертекст. С. 92.

144 Deleuze G., Guattari F. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1987. p. 7.

145 Deleuze  G. & Guattari F. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia. p. 16.

146 Ibid,  p. 17.

147 Deleuze  G. & Guattari F. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia. p.8.

148 Ibid.

149 Deleuze  G. & Guattari F. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia. p. 9.

150 Deleuze  G. & Guattari F. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia. P. 12.

151 См: Hammet F. Virtual reality. N. Y., 1993.

152 Следует отметить, что распространенное мнение о хакерах как о взломщиков компьютерных систем и наносящие тем самым ущерб, не совсем соответствует действительности. Подобные действия идут в разрез с хакерской этикой, а лица, их осуществляющие, называются не хакерами, а крэкерами.

153 См: Макхейл Б. ПОСТкиберМОДЕРНпанкИЗМ // Комментарии, №11. М., 1997. С. 37 – 49.

154 В определенной степени в киберпространстве можно увидеть технологическое воплощение платоновского мира идей.

155 Примечательно, что первоначально Интернет  использовался как средство обмена порнографическими картинками между студентами. Вообще порнография в сети занимает далеко не последнее место, что свидетельствует о не только о высоком спросе на продукцию данного сорта, но и о том, что Интернет является эффективным средством для удовлетворения подобного рода запросов.  

156 Kroker A. аnd Weinstein M. Data Trash: the theory of the virtual class // New World Perspectives. Montreal, 1994.   p. 15.

157 Шредер Р. Киберкультура, киборгпостмодернизм и социология технологий виртуальной реальности: скольжение на волнах души в век информации // На путях постмодернизма. М., 1995. С. 117 – 125.

158 См: McLuhan M. The Gutenberg galaxy. L., 1962.

159 Маклюэн скончался в 1980 году.

160 Эко У. Под Сетью (интервью с Л. Маршаллом) // Искусство кино. М., 1997. №9. С. 133.

161 Эко У. От интернета к Гуттенбергу: текст и гипертекст // Интернет. М., 1998. №6-7. С. 91 – 92

162 Скорость зависит от возможностей линий связи.

163 Пример взят из книги У. Эко "Маятник Фуко",  М., 1998. С.267.

164 Кузнецов М.М. Виртуальная реальность: взгляд с точки зрения философа // Виртуальная реальность: Философские и психологические аспекты. – М., 1997. С. 87.

165 См: Керимов Т. Х. Номадология / / Современный философский словарь. М., 1996. 608 с. 320 – 326.

166 См: Барт Р. Смерть автора // Избранные работы: семиотика, поэтика. М., 1989. С. 384 – 391.

167 Ильин И.П. Деперсонализация // Современное зарубежное литературоведение. М., 1996. 320 с.

168 Цит. по: Эко У. Под Сетью (интервью с Л. Маршаллом) // Искусство кино. М., 1997. №9. С. 136.

169 В предисловии к распространенной по сети "Декларации независимости киберпространства Джон Барлоу прямо заявляет, что каждый может изменить название, скопировать и разместить его текст так, как считает нужным.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

7390. Прогнозирование и планирование как функция управления 17.99 KB
  Прогнозирование и планирование как функция управления Термин прогноз означает предвидение, предсказание. Прогнозирование - это процесс составления прогноза развития тех или иных событий. Практика и теория прогнозирования накопила значительное...
7391. Приводная станция винтового конвейера 679.68 KB
  Кинематический расчет. Выбор электродвигателя. Общий К.П.Д. привода. Из каталога выбираем наиболее близкий по требуемой мощности трёхфазный асинхронный электродвигатель...
7392. Исследование коронного разряда 224 KB
  Исследование коронного разряда Цель работы: Ознакомление с основными свойствами коронного разряда. Исследование работы стабилитронов напряжения коронного разряда. Введение Коронный разряд является самостоятельным разрядом в с...
7393. Разработать технологию изготовления детали крышка и спроектировать штамп для листовой штамповки 180 KB
  Техническое задание Разработать технологию изготовления детали крышка и спроектировать штамп для листовой штамповки. Исходные данные: Вариант Материал D, мм R, мм S, мм 7 Латунь Л63 50 25 1,0 Рис. 1. Эскиз детали крышка Введение Обр...
7394. Проектування і оптимізація складу бетонної суміші 105.18 KB
  Вступ Бетон - це штучний камінь, що складається з чотирьох основних компонентів: води, цементу, дрібних і великих заповнювачів. Бетон - композиційний матеріал, що отримується в результаті формування і твердіння раціонально підібраної бетонної ...
7395. Підприємство в ринковій економіці 208 KB
  Тема № 9: Підприємство в ринковій економіці План: Вступ 1.Суть, функції, та приципи підприємництва. 2.Умови підприємницької діяльності. 3. Теорії підприємництва: неокеинсіанство та неокласичний синтез 4. Форми та види підприємницької діяльно...
7396. Дмитро Павличко. Життєвий та творчий шлях 77.5 KB
  ПЛАН Дмитро Павличко - син простого лісоруба, Гуцула із Карпатський гір. Життєвий і творчий шлях. Перша збірка віршів Любов і ненависть. Поезія Спомин. Збірка Моя зе...
7397. Определение оптимального варианта схемы, параметров электросети и ее элементов 648.5 KB
  Введение Целью технико-экономических расчетов является определение оптимального варианта схемы, параметров электросети и ее элементов. Для систем электроснабжения промышленных предприятий характерна многовариантность решения задач, которая обусловле...
7398. Бухгалтерский и финансовый учет предприятия 131.77 KB
  Задание: Составить баланс предприятия на 01.01.2012 г. и на 01.03.2012 г. 2. Составить журнал хозяйственных операций за март месяц, выполнив необходимые расчеты к операциям. 3. Составить оборотную ведомость по счетам синтетического учета, и по счета...