81773

Основные мотивы и образы лирики М.Ю.Лермонтова ( на примере 3 – 4 стихотворений). Чтение наизусть и разбор одного стихотворения

Доклад

Литература и библиотековедение

Мотив одиночества возникает у Л. в трактовку темы одиночества это прежде всего его абсолютный и глубоко личный характер связанный с неприятием лермонтовским героем мира коренных основ миропорядка. В этой благодарности за все чем я обманут в жизни был обнажается двойственная природа лермонтовского одиночества; враждебный человеку мир с отъединенностью от врагов и друзей и волевое гордое непримиренное Я поэта не желающее пойти на какойлибо компромисс с этим миром ни перед чем не останавливающееся в противостоянии ему...

Русский

2015-02-21

34.41 KB

0 чел.

Основные мотивы и образы лирики М.Ю.Лермонтова ( на примере 3 – 4 стихотворений). Чтение наизусть и разбор одного стихотворения.

Одиночество — мотив, пронизывающий почти все творчество и выражающий умонастроение поэта. Это одновременно и мотив, и сквозная, центральная тема его поэзии, начиная с юношеских стихов и кончая последними — «Выхожу один я на дорогу» и «Пророк». Ни у кого из русских поэтов этот мотив не вырастал в такой всеобъемлющий образ, как у Лермонтова.

Мотив одиночества возникает у Л. в традиционно-элегическом облике «унылого» героя («К П—ну»), как чисто внешняя отчужденность, удаленность лирического героя от мира людей («Везде один, природы сын») или как вынужденное изгнанничество, как вечное скитальчество и сиротство («Клянет он мир, где вечно сир»). В самых ранних стихах одиночество нередко носит еще весьма абстрактный характер: зачастую оно только называется, будучи скорее данью литературной традиции. Но за абстрактной условностью стояли напряженные поиски своего места в мире, своего «жизни назначенья» и своего героя, отвечающего грандиозным устремлениям личности и высокой поэтике романтизма.

Новое, что внес Л. в трактовку темы одиночества,— это прежде всего его абсолютный и глубоко личный характер, связанный с неприятием лермонтовским героем мира, коренных основ миропорядка. Герой Л. постоянно и везде одинок: он одинок среди людей, которые преследуют его «жестокостью», «клеветой», «злобой», не способны понять его высоких стремлений и потому враждебны ему: «Души их певца не постигали,/Не могли души его любить,/Не могли понять его печали,/ Не могли восторгов разделить» («К*» — «Мы случайно сведены судьбою»). Ему нет места среди «хладной», «бесчувственной» «толпы», среди «надменного» и «бездушного» «света». Он одинок и в своей «отчизне», «где стонет человек от рабства и цепей» («Жалобы турка»), в «стране рабов, стране господ» («Прощай, немытая Россия»). И, наконец, он одинок в целом мире, который неизменно является ему «пустыней»: «пустыня мира» («Демон»), пустыня жизни («Благодарность»). Это всеобъемлющее одиночество обнаруживается и в таких глубоких и интимных человеческих отношениях, которые по природе своей в наибольшей степени предполагают возможность душевной связи между людьми: любовь, дружба, родство. В любви его уже заранее останавливает и пугает крепнущее сознание ее непостоянства и скоротечности; высказанный с юношеской запальчивостью и непосредственностью в «Опасении» (1830) —«Страшись любви: она пройдет»,— этот мотив кристаллизуется в философски-афористичное, вобравшее опыт и раздумья всей жизни, подводящее черту стихотворение «И скучно и грустно»: «Любить... но кого же?... на время не стоит труда,/ А вечно любить невозможно».

Любить для героя Л.— «необходимость», «страсть сильнейшая» («1831-го июня 11 дня»), но и обреченность на страдание. В конце концов, тот, кому «любить до могилы творцом суждено» («Стансы», 1831), оглядываясь на жизнь, бросит с горьким упреком и вызовом саркастическую «благодарность» творцу и за «отраву поцелуя», и за «клевету друзей», и «за жар души, растраченный в пустыне». В этой «благодарности» — «за все, чем я обманут в жизни был»,— обнажается двойственная природа лермонтовского одиночества; враждебный человеку мир — с отъединенностью от «врагов» и «друзей»— и волевое, гордое, непримиренное «Я» поэта, не желающее пойти на какой-либо компромисс с этим миром, ни перед чем не останавливающееся в противостоянии ему, вплоть до противоборства как равных «Я» и бога; лермонтовская «с небом гордая вражда»— та окончательная «точка», которая замыкает круг безысходности его одиночества.

Неустранимость одиночества проступает особенно очевидно, когда герой, казалось бы, освобождается от него, достигая противоположных психологических состояний. Даже в минуты просветленности, когда присутствие любимой женщины или чистая, не смущаемая сомнением вера, или созерцание природы греют душу радостью и умилением, герой Л. остается одиноким. С этим, видимо, связан особый, чисто лермоновский характер самого просветления, которое почти все обретает оттенок неполноты —- иногда даже вопреки эмоциональному строю стиха и прямому смыслу слов: «Все полно мира и отрады/Вокруг тебя и над тобой» («Ветка Палестины»)— вокруг, но не в самом «Я». С этим же связано ощущение непрочности, скоротечности светлых переживаний или некоторой их условности: «И счастье я могу постигнуть на земле» («Когда волнуется желтеющая нива»). Даже переход в вечную жизнь, обретение желанной «свободы и покоя» не избавляют лирического героя от одиночества, сохраняя лишь напоминания о возможных связях с миром («Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея, /Про любовь мне сладкий голос пел» - «Выхожу один я на дорогу»), а то и утрачивает такую символическую связь с ним («... в мире новом друг друга они не узнали»—«Они любили друг друга» Особый лермонтовский трагизм мировосприятия во многом определяется абсолютностью одиночества, интенсивностью его переживания, обостряемого бесплодностью, напряженных поисков цели и смысла бытия. С самого начала мотив одиночества существует в творчестве Л. в двух полярных, но по существу взаимоопределяемых ценностных измерениях: «Исконное одиночество лирического „Я" (равно как и героя сюжетных произведений романтизма) выступает одновременно и как награда за исключительность, за «непошлость» и как проклятие, обрекающее его на изгнанничество, непонимание, с одной стороны, и злость, эгоизм - с другой». Для героя раннего Лермонтова эта общеромантическая формула имеет неоспоримую силу. Действительно, только оставаясь в принципиальном одиночестве («Живу — как неба властелин —/ В прекрасном мире — но один»), которым он мучился и к которому в то же время стремился, право на которое он оберегал и отстаивал у «ничтожного мира», он мог обнаружить уникальность своего «Я»; только такая позиция была достойна его, как и всякого истинного героя (ср. Дж. Байрона и Наполеона в лирике Л.). Но одновременно он тяготился своим одиночеством, признаваясь, что оно «страшно» ему, и жаждал связи с другой родственной душой. Мцыри мечтал «хотя на миг когда-нибудь/Мою пылающую грудь/Прижать с тоской к груди другой,/ Хоть незнакомой, но родной». Эта откровенно выраженная тоска по родной душе постоянно присутствует в лирике Л., и тем трагичнее оказывается невозможность ее обрести, разделить с ней свою судьбу. Лермонтовский Демон также страдал от своей космической бесприютности, и в итоге —«позавидовал невольно неполной радости земной».Стремление к этой «неполной», краткой, даже отвергаемой земной радости и убеждение в том, что истинный удел — в гордом, мятежном одиночестве, бросающем вызов творцу и миру,— трагически разрывало сознание Л. и определяло пафос его творчества (особенно раннего), проникая во все его роды и жанры драмы — поэмы, прозу. Так, поэтические символы одиночества — образы сосны на голой вершине («На севере диком...»), оторванного бурей листка, одинокого паруса, одинокого утеса, до времени созрелого плода («Дума»), узника, заточенного в голые стены «темницы» («Узник», «Сосед», «Пленный рыцарь»), и др. — проходят через всю лирику Лермонтова.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

58740. Рисуем гуашью медвежонка с медом 3.85 MB
  Траву рисуем смешивая зеленый цвет с желтым и охрой. Охра это цвет уже не желтый но еще и не коричневый. Теперь о смешивании цветов. Часто покупают небольшие наборы гуаши в которых нет коричневого и много других цветов.