81776

Художественные приемы создания образа Печорина в романе М. Лермонтова «Герой нашего времени»

Доклад

Литература и библиотековедение

Образ Печорина одно из главных открытий Лермонтова. Изображению и раскрытию образа Печорина как героя особой исторической эпохи и подчинена своеобразная композиционносюжетная структура романа. Одна представляет собою объективное повествование о Печорине извне в записках странствующего офицера Бэла Максим Максимыч Предисловие к Журналу Печорина другая субъективноисповедальное самораскрытие героя изнутри в его Журнале Тамань Княжна Мери Фаталист .

Русский

2015-02-21

47.87 KB

5 чел.

Художественные приемы создания образа Печорина в романе М. Лермонтова «Герой нашего времени»

„Герой нашего времени"—итоговое произведение Лермонтова, - первый русский социально-психологический и философский роман в прозе. Он впитал в себя творчески трансформированные на новой исторической и национальной основе традиции русской и мировой литературы в изображении „героя века" от „Исповеди" Руссо до „Исповеди сына века" Мюссе, от „Рыцаря нашего времени" Карамзина до „Евгения Онегина" Пушкина. В то же время „Герой нашего времени" — новое слово в литературе. Вместе с „Евгением Онегиным" Пушкина и „Мертвыми душами" Гоголя он стоит у истоков русского романа второй половины XIX в.

Разрабатывая художественную концепцию человека, Лермонтов приходит к новаторскому воссоединению двух тенденций в развитии романа, осуществляя органический синтез особенностей „объективного" и „субъективного" романа, подготовленный движением мирового историко-литературного процесса. В этом смысле знаменательно суждение Е. А. Баратынского в одном его писем 1831 г.: „Все прежние романисты неудовлетворительны для нашего времени... Одни выражают только физические явления человеческой - природы, другие видят только ее духовность. Надо соединить оба рода в одном"'. „Герой нашего времени" — гениальное воплощение „веления времени", этап в исторической эволюции романного жанра. При необычной сжатости он отличается насыщенностью содержания, многообразием проблематики — социально-исторической, психологической, нравственно-философской. Проблема личности—центральная в нем. Личность в ее отношении к обществу и миру, в ее у обусловленности социально-историческими обстоятельствами и одновременно в противостоянии им — таков особый, двусторонний подход Лермонтова к проблеме.

Образ Печорина — одно из главных открытий Лермонтова. Он поистине эпохален. В нем получили свое выражение коренные особенности последекабристской эпохи, в которой, по словам Герцена, на поверхности „видны были только потери", внутри же „совершалась великая работа... глухая и безмолвная, по деятельная и беспрерывная".

Изображению и раскрытию образа Печорина как героя особой исторической эпохи и подчинена своеобразная композиционно-сюжетная структура романа. В читательском восприятии роман четко разграничивается на две части. Одна представляет собою объективное повествование о Печорине „извне" — в записках странствующего офицера („Бэла", „Максим Максимыч", „Предисловие" к „Журналу Печорина"), другая—субъективно-исповедальное самораскрытие героя изнутри в его „Журнале" („Тамань", „Княжна Мери", „Фаталист"). В каждой половине по три „главы". Однако сам Лермонтов счел нужным нарушить стройность подобной двучленной композиции. В отдельном издании романа „Тамань" из „Журнала Печорина" вместе с „Предисловием" к нему были отнесены к I части. Возможно, это было сделано, чтобы соблюсти между частями соразмерность (принимая во внимание размеры „Княжны Мери"). Но нельзя не заметить, что при таком „асимметричном" делении внутреннее взаимопроникновение в романе двух композиционно-повествовательных форм стало еще более тесным. К тому же в I части (включая „Тамань") Печорин предстает в кругу „естественных" и „простых" людей, во II— в близкой ему „цивилизованной", дворянско-привилегированной среде.

В „Герое нашего времени" Лермонтов, стремясь к наибольшей объективации близкого ему героя, подчеркнуто отделяет его от себя прежде всего особой структурой повествования: автор как бы уходит за „кулисы" романа, ставя между собой и героем „посредников", которым и передоверяет повествование. В качестве непосредственных субъектов повествования выступают странствующий офицер, ведущий свои путевые записи („Бэла", „Максим Максимыч", „Предисловие" к „Журналу"), один из персонажей романа — штабс-капитан Максим Максимыч („Бэла") и, наконец, сам герой романа—Печорин („Журнал Печорина"). Благодаря такой полисубъектной организации повествовательной структуры герой стереоскопически просматривается с разных точек зрения. Вначале мы о нем слышим из уст Максима Максимыча. Затем о случайной встрече с героем рассказывает офицер-повествователь. И наконец, повествование переходит „в руки" самого героя.

Реалистически показывая в романе определяющее значение среды и обстоятельств для формирования характера, Лермонтов в образе своего героя сосредоточивает внимание не на этом процессе, а на конечном итоге развития человеческой личности, на потенциальных возможностях внутренне суверенного развития, во многом определяющего ее поведение. Отсюда глубокий психологизм романа — одна из главных его новаторских черт, определившаяся своеобразием творческой индивидуальности поэта и историческими условиями, когда, по словам Герцена, «бедность сил, неясность целей указывали необходимость... работы предварительной, внутренней». В „Герое нашего времени" писатель отразил повышенный интерес своих современников к „внутреннему человеку", что было отмечено Белинским в первой же рецензии на него: „В основной идее романа г. Лермонтова лежит важный современный вопрос о внутреннем человеке". Внутреннее и внешнее в человеке у Лермонтова — две неразрывно связанные сферы. Этим обусловлено наличие в романе двух основных форм психологизма: „непрямого" раскрытия психологических процессов в их внешнем проявлении и непосредственного внутреннего анализа и самоанализа героя. Первая из этих форм основывается на рассмотрении внешнего как особого знака внутреннего. Но преимущественной в романе является вторая, непосредственная форма психологизма. Ведущим здесь выступает самоанализ героя, впервые так широко представленный в русской литературе. Самоанализ Печорина имеет в романе разные формы выражения: исповеди перед собеседником; „сиюминутной" внутренней речи героя, синхронной действию; ретроспективного осмысления своих психических состояний и мотивов поведения; „психологического эксперимента" над другими и собой.

Одна из заслуг Лермонтова — в углублении представлений о сложности и многомерности человеческой личности. Рассмотрение диалектики внутреннего и внешнего в человеке обретает в романе как социальный, так и философский смысл. Еще в „Княгине Лиговской", отметив в облике героя черты „в моде и духе века", автор заключал: «Но сквозь эту холодную кору прорывалась часто настоящая природа человека...». „Настоящая природа человека" ощутима и в Печорине „Героя нашего времени". Она прорывается сквозь „кору" его дворянско-аристократической ограниченности, ставя его в неразрешимое противоречие с окружающим обществом. Но трагизм положения Печорина усугубляется перерастанием внешнего конфликта в конфликт внутренний, что обрекает героя на изнурительную борьбу не только со средой, но и с самим собою.

Печорин неоднократно говорит о своей двойственности. Обычно она рассматривается в русле руссоистского противопоставления в Печорине „естественного человека" человеку „цивилизованному". Однако подлинная сложность романа и образа Печорина требует более пристального внимания к рассмотрению лермонтовской философско-эстетической концепции человека. Интересный материал в этом плане дает отрывок из чернового варианта портрета Печорина. В нем автор-повествователь, сравнивая Печорина с тигром („Если верить тому, что каждый человек имеет сходство с каким-нибудь животным..."), делал важное заключение: „...таков, казалось мне, должен был быть его характер физический, т. е. тот, который зависит от наших нерв и от более или менее скорого обращения крови; душа — другое дело: душа или покоряется природным склонностям, или борется с ними, или побеждает их: от этого злодея, толпа и люди высокой добродетели; в этом отношении Печорин принадлежал к толпе". Воздействие природных задатков и склонностей на формирование человека здесь мыслится явно не таким однозначно положительным, как в различных теориях „естественного человека". Нет здесь и утверждения о предопределенности и неискоренимости в человеке злого начала. Формируясь под воздействием „физического характера", душа способна не только к противоборству с этой природной основой, но и к самопостроению. Природные склонности, страсти — лишь первичные предпосылки душевной жизни, они „принадлежность юности сердца", как говорил Печорин. Печатью „юности сердца" отмечены чувства и поступки „детей природы" — горцев; это яркие, сильные характеры, подчиненные, однако, бушующим в них страстям. Во многом сходный с ними по природным задаткам, Печорин далек от их „естественной" непосредственности. В этом преимущество развитого сознания. Если в раннем творчестве Лермонтов отдал дань увлечению идеей „естественного человека", то в период работы над „Героем нашего времени" она была для него пройденным этапом. В романе нет и следа надежды на возможность исцеления героя, испорченного „цивилизацией", путем приобщения его к „естественному состоянию" через любовь к „дикарке": ее любовь оказывается „немногим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой". Перед лицом развитого сознания оказываются одинаково несостоятельными реальные представители как „естественного", так и „цивилизованного" состояния, с той существенной разницей, что само это сознание является все же принадлежностью последнего.

Для лермонтовской концепции личности и понимания общечеловеческой ценности романа существенна выраженная в нем ориентация на выявление в человеке не только природного и конкретно-социального, но и его общесоциального, т. е. родового начала.

В европейской и русской философской мысли I половины XIX в. идея „родового человека", наследующего в большей или меньшей мере опыт исторического развития всего человечества, все больше противостояла идее „естественного человека", по которой человек родится готовым и совершенным от природы, а общество лишь его портит. Выступая против этой теории, Белинский писал, что только „животное родится готовым" и потому оно „не может сделаться ни лучше, ни хуже того, каким создала его природа. Человек бывает животным только до появления в нем... сознания; с этой поры он отделяется от природы и... борется с нею всю жизнь свою". Это суждение прямо перекликается с цитировавшимся черновым наброском портрета Печорина. По мнению критика, человек творится не природой, а „в историческом развитии общества или даже целого человечества".

Исследуя личность Печорина прежде всего как „внутреннего человека", Лермонтов, как никто другой в предшествующей русской литературе, много внимания уделял отображению не только сознания, но и высшей, личностно-родовой его формы — самосознания. Поэтому Печорин в большей степени, чем Онегин, мыслитель, идеолог. Он органично философичен. И в этом смысле он характернейшее явление своего времени, о котором Белинский писал: „...Наш век есть век сознания, философствующего духа...". Напряженные раздумья Печорина, его постоянный анализ и самоанализ по своему значению выходят, однако, за пределы его эпохи, имеют общечеловеческое значение как этап в жизни человека, вырастающего в личность. Вопреки распространенному мнению, сама по себе рефлексия не недуг, а необходимая форма самопознания и самопостроения общественно развитой личности. Болезненные формы она принимает в переходные эпохи, тут выступая как условие развития личности, критически относящейся к себе и миру. Размышляя о душе зрелой, Печорин отмечает: такая „душа, страдая и наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет". Печорин говорит о самопознании как о „высшем состоянии человека". Однако оно для него не самоцель, а предпосылка к действию.

В неукротимой действенности Печорина получила отражение другая сторона лермонтовской концепции человека, существа не только разумного, но и деятельного.. „В разумном, нравственно свободном и страстно энергичном деянии,— писал Герцен в 1843 г.— человек... представитель рода и самого себя". Для Печорина страсти не единственный и не главный источник человеческих поступков, они „не что иное,, как идея при первом своем развитии", и поэтому „глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться". На волю Печорина воздействуют как страсти, так и разум. Аффектно-волевым, импульсивным по своему характеру поступкам „детей природы" (Казбич, Азамат) противостоит интеллектуально-волевое действие Печорина. Без постоянного самоанализа и самоотчета нет подлинной свободы выбора, подлинной свободы действия.

Печорин воплощает в себе такие личностно-родовые человеческие качества, как развитое сознание и самосознание, глубина и полнота чувств, восприятие себя как представителя не только наличного общества, но и всей истории человечества, духовно-нравственная свобода, деятельное самоутверждение. Но как сын времени и общества он несет на себе и их неизгладимую печать, сказывающуюся в ограниченно-видовом, подчас искаженном проявлении в нем родового. В личности Печорина наблюдается характерное для антагонистического общества противоречие между его человеческой сущностью и существованием, „между глубокостию натуры и жалкостию одного и того же человека". Как личность с ее внесословной ценностью, Печорин шире ограниченных пределов его времени, среды, обстоятельств, предлагаемых ем/обществом социальных ролей. Он отвергает самые „престижные" из них, ибо они „оплачиваются" превращением целостной личности в „частичного" человека, в обездушенный „социальный вид". Герой если и принимает свой дворянско-аристократический статус, то „не всерьез", как вынужденную роль в трагикомедии жизни (вспомним его „Finita la comedia" после трагического исхода дуэли с Грушницким). Поступки Печорина мелки, кипучая деятельность пуста и бесплодна. Время поставило его перед альтернативой: „или решительное бездействие, или пустая деятельность". Однако в жизненной позиции Печорина больше смысла, чем на первый взгляд. Печатью мужественности, даже героизма, отмечено его ни перед чем не останавливающееся отрицание неприемлемой действительности. Он умирает, не поступившись своими принципами и убеждениями, хотя и не совершив того, что мог сделать в иных условиях. Лишенный возможности общественного действия, Печорин тем не менее стремится противостоять обстоятельствам, утвердить „собственную надобность" вопреки господствующей „казенной надобности" Лермонтов впервые в русской литературе вывел на страницы своего романа героя, который прямо ставил перед собой самые главные вопросы сознательного человеческого бытия — о цели и смысле жизни человека, о его назначении. В ночь перед дуэлью с Грушницким он размышляет: „Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился? А верно она существовала, и верно было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные". Несмотря на то что Печорин так и не нашел генерализующей цели в жизни — ив этом один из источников его трагизма,— неверно утверждать, что у него вообще не было значительных целей. Одна из них — в постижении природы и возможностей человека. Отсюда — нескончаемая цепь его психологических и нравственно-философских экспериментов над собой и другими. С этим связана и вторая его цель — самопостроение себя как личности, соизмеряющей свое поведение с неведомым герою „назначением высоким".

Предвидя и создавая нужные ему ситуации, Печорин испытывает, насколько свободен в своих поступках человек. Он сам предельно активен и хочет вызвать активность и других, подтолкнуть их к внутренне свободному действию — не по канонам традиционной узкосословной морали. За ролью, за привычной маской Печорин хочет рассмотреть лицо человека, его суть. И здесь им руководит не только жажда истины, желание сорвать внешние покровы, узнать, „кто есть кто", но и не менее страстная надежда вызвать к жизни „в человеке человека". Он последовательно лишает Грушницкого его павлиньего наряда, снимает с него взятую напрокат трагическую мантию, ставя в истинно трагическую ситуацию, чтобы докопаться до его душевного ядра, разбудить в нем человеческое начало. При этом Печорин не дает себе ни малейших преимуществ в организуемых им жизненных „сюжетах", требующих от него, как и от его партнеров, максимального напряжения душевных и физических сил. В дуэли с Грушницким он ставит себя в более сложные и опасные условия, стремясь к „объективности" результатов своего смертельного эксперимента, в котором рискует жизнью не меньше, а больше противника. „Я решился,— говорит он,— предоставить все выгоды Грушницкому; я решил испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему..."

Вместе с тем гуманные в своей основе стремления Печорина — открыть, разбудить в человеке человеческое — осуществляются им отнюдь не гуманными средствами. Он часто переступает грань, отделяющую добро от зла, по его убеждению, в современном обществе они давно утратили свою определенность. Он меняет их местами, исходя не из бытующей морали, а из своих представлений. Такое смешение добра и зла придает Печорину черты демонизма. Вторгаясь в чужие судьбы со своей сугубо личностной мечтой, требуя и от других такого же подхода, он провоцирует дремлющие в них глубинные конфликты между социально-видовым и человеческим, становящиеся для них источником страданий и жизненных катастроф. Это наглядно проявляется в его „романе" с Мери, в жестоком эксперименте по „преобразованию" за короткий срок юной княжны в человека, прикоснувшегося к противоречиям жизни. Общение с Печориным, буря вызванных им противоположных и неведомых ей дотоле чувств и мыслей поставили Мери на порог совершенно нового этапа жизни. После мучительных „уроков Печорина" ее не будут восхищать самые блестящие грушницкие, она усомнится в самых незыблемых канонах светской жизни. Перенесенные ею страдания остаются страданиями, не извиняющими Печорина. Но они же ставят Мери выше ее преуспевающих, безмятежных сверстниц.

Беда и вина Печорина в том, что его независимое сознание, свободная доля переходят в ничем не ограниченный индивидуализм.; В стоическом противостоянии действительности он исходит из своего „я" как единственной его опоры. Но истоки и сущность печоринского индивидуализма сложны и неоднозначны. Углублявшийся в России кризис феодально-крепостнической системы, зарождение в ее недрах новых, буржуазных отношений, вызывавших „возрожденческий" подъем чувства личности, совпал в первой трети XIX в. с кризисом дворянской революционности. Все это создавало питательную почву для развития индивидуалистической идеологии ив русском обществе. В 1842 г. Белинский констатировал: „Наш век... это век... разъединения, индивидуальности..." .Печорин с его тотальным индивидуализмом и в этом фигура эпохальная.. Но при всей чреватости антигуманными тенденциями подобный индивидуализм был одной из ступеней в развитии общества и человека как суверенного существа, стремящегося к сознательной, свободной жизнедеятельности по преобразованию мира и самого себя. А главное — и индивидуализм для Печорина не безусловная истина. Подвергая все сомнению и проверке, он ощущает противоречивость и своих индивидуалистических убеждений, отвергая многие гуманистические ценности как несостоятельные, в глубине души тоскует по ним. Иронически отзываясь о вере „людей премудрых" прошлого, Печорин мучительно переживает утрату веры в достижимость высоких человеческих целей и идеалов: „А мы, их жалкие потомки... неспособны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного нашего счастья..." В этих словах слышится затаенное, но не умершее стремление не только к „собственному счастью", но и к „великим жертвам для блага человечества".

Важно и другое: индивидуализм Печорина далек от „прагматического", приспособляющегося к жизни эгоизма. Он исполнен бунтарского неприятия устоев существующего общества. Герой глубоко переживает нравственные „издержки" выбранной им позиции, и если он является „причиною несчастью других, то и сам не менее несчастлив". Ему тесно не только в одеждах существующих социальных ролей, но и в добровольно надетых на себя веригах индивидуалистической философии, противоречащей общественной природе человека, заставляющей его играть незавидную „роль топора в руках судьбы", „палача и предателя". „В нем есть тайное сознание, что он не то, чем самому себе кажется..." . Одной из главных внутренних потребностей Печорина является его неистребимое влечение к общению, его неистощимый интерес к людям, что уже само по себе противоречит его индивидуалистическим установкам.

Система образов романа, как и вся его художественная структура, подчинена раскрытию главного персонажа, в чем есть определенный отзвук романтической поэтики. Однако второстепенные лица имеют и самостоятельное значение как художественные типы, что соответствует реалистическим принципам изображения. Три группы героев действуют в „Тамани". В одной — „ундина", Янко, слепой мальчик как представители загадочно-таинственного для Печорина мира беззаконно-вольной жизни, борьбы и отваги, несущие в себе отблеск его романтической мечты; в другой — урядник, десятник, денщик Печорина, воплощающие строго регламентированный, несвободный мир реальной „казенной надобности". Между этими взаимоисключающими мирами рисуется беспокойно мятущаяся фигура главного героя, нигде не находящего себе пристанища2. Необыкновенно соразмерна и уравновешена система образов в „Княжне Мери", где Печорин показан в среде, родственной ему социально, но глубоко чуждой духовно.

Максим Максимыч — единственный персонаж, сопутствующий Печорину на протяжении всего романа (исключая новеллу „Тамань"); это два структурно-художественных полюса романа. Образ Максима Максимыча — этап в постижении русской литературой характеров, близких к народному. По Белинскому, это „тип чисто русский", у него „чудесная душа, золотое сердце". Но критик обращал внимание и на другую сторону его характера — ограниченность его кругозора, инертность, патриархальность воззрений. В отличие от Печорина, Максим Максимыч почти полностью лишен личностного самосознания, критического отношения к действительности, он приемлет ее такой, как она есть, не рассуждая, выполняет свой „долг". Характер Максима Максимыча не так гармоничен и целен, как кажется на первый взгляд. С одной стороны, он воплощение лучших национальных качеств народа, а с другой — его исторической ограниченности на известном этапе развития, силы косных традиций, служивших опорой для деспотической власти. Символичны превращения Максима Максимыча, который инстинктом человека, близкого к народу, „понимает все человеческое" (Белинский), в представителя иерархического уклада: „Извините! я не Максим Максимыч: я штабс-капитан". Многое связывает в романе Печорина и Максима Максимыча, каждый по-своему ценит другого, в то же время они антиподы. Сознание „неслиянности и нераздельности" (А. Блок) Лермонтовым правд Печорина и Максима Максимыча — своеобразное отражение отношений передовой дворянской интеллигенции и народа в самодержавно-крепостнической России, их единства и разобщенности.

Начиная со II половины XIX в. за Печориным упрочилось определение „лишнего человека". При всей близости к Онегину Печорин как герой своего времени знаменует новый этап в развитии русского общества. Если в Онегине отражен мучительный, во многом полустихийный процесс превращения аристократа, светского денди в личность, то в Печорине запечатлена трагедия уже сложившейся развитой личности, обреченной жить в „стране рабов, стране господ". В Печорине как в художественном типе запечатлен акт огромной исторической важности — начала интенсивного развития общественного и личностного самосознания в России 30-х годов.

Лермонтовская концепция личности расширяла и углубляла возможности художественной типизации. Печорин — типический характер, художественный тип, но особого рода. Он порождение определенных социальных обстоятельств, среды и в этом смысле представляет собою твердо очерченный социальный тип. Но как целостная развивающаяся личность с ее внесословной ценностью он выходит за пределы как социального типа, ибо человек как личность „не воспроизводит себя в какой-либо одной только определенности, а производит себя во всей своей целостности, он не стремится оставаться чем-то окончательно установившимся, а находится в абсолютном движении становления". Изображение характера Печорина, сильного и твердого и одновременно противоречивого и „текучего", непредсказуемого в своем поведении и окончательной судьбе, пока смерть не поставит в его развитии последнюю точку, было тем новым, что вносил Лермонтов в художественное постижение человека. Образ Печорина — это и социально детерминированный тип, и незавершенное человеческое сознание, твердо очерченный характер и бесконечно развивающийся человеческий дух.

Сплав романтизма и реализма в романе Лермонтова, обусловленный переходным характером эпохи и своеобразием творческой индивидуальности поэта, наблюдается не только в образе главного героя, но и в образах таких персонажей, как горцы, контрабандисты, Вулич, Вера. Ощутимый в сюжетно-композиционной структуре романа, этот синтез получает свое отражение и в языковой ткани, в стилистике романа. Язык и стиль романа Лермонтова органически впитали в себя достижения зрелого романтизма и набиравшего силу реализма 30-х годов. На этом пути Лермонтов сумел обогатить даже пушкинский непревзойденный язык. Точность, простоту его прозы он соединил с живописностью, эмоциональной насыщенностью лучших образцов романтизма. „В языке Лермонтова реалистически уравновешиваются элементы стиховой романтики и бытового протоколизма" (В. Виноградов). Переплетение стилей в „Герое нашего времени" в значительной мере обусловлено и его сложной повествовательной структурой. В ней диалогически взаимодополняют друг друга голоса и стили офицера-повествователя, Максима Максимыча, Печорина как основных „рассказчиков" в романе. Формально собственно авторская речь представлена только в предисловии к роману. Фактически же она вырастает из стилевого „контрапункта" всех голосов романа.

Многоцветный стиль „Героя нашего времени" отличается интеллектуальностью общего тона, изобилует философскими раздумьями и умозаключениями, парадоксами и афоризмами. Глубокое и тонкое чувство природы героем и автором проявляется в живописно-эмоциональных пейзажных зарисовках. В передаче действия стиль лермонтовского романа стремителен и лаконичен, необходимость же углубленного раскрытия сложных душевных состояний влечет за собой появление разветвленных фраз-периодов. Необычайная уравновешенность и гармоничность стиля „Героя нашего времени", сочетание в нем простоты и сложности, прозы и поэзии, разговорной живописи и литературной правильности дали в совокупности тот неповторимый, не тускнеющий от времени стиль, о котором проникновенно сказал Гоголь: „Никто не писал у нас такой правильной, такой прекрасной, такой благоуханной прозой»


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

1987. Политический терроризм: детерминация и формы проявления 1.13 MB
  Политический терроризм: категориальный анализ. Политический терроризм и другие виды политического насилия: грани соотношения. Политический терроризм как форма этнического экстремизма. Основные направления преодоления политического терроризма.
1988. Жанр письмо вождю в тоталитарную эпоху 1.13 MB
  Письмо вождю в русле мировой и русской эпистолярной традиции. Жанровая специфика. Причины актуализации. Письмо вождю: жанровые разновидности. Образ адресанта.
1989. Миграционные процессы на Ставрополье во второй половине ХХ века: историко-культурный аспект. 1.11 MB
  Миграция как социально-демографический процесс. Теоретические аспекты миграционных процессов. Исторические традиции и новации в миграционных процессах на Ставрополье во второй половине ХХ века. Проблемы социокультурной жизни Ставрополья через призму миграций. Национально-культурное взаимодействие мигрантов с местным населением.
1990. Разраничение полномочий между органами государственной власти Российской Федерации и ее субъектов по предметам совместного ведения 1.12 MB
  Теоретические основы разграничения полномочий между органами государственной власти Российской Федерации и ее субъектов по предметам совместного ведения. Совершенствование конституционно-правовых основ разграничения полномочий между органами государственной власти Российской Федерации и ее субъектов по предметам совместного ведения.
1991. Эффективная работа SolidWorks 2005 36.34 MB
  Построение эскизов твердотельных моделей, добавление на эскиз геометрических взаимосвязей. Альтернативные методики простановки размеров и параметров элементов. Профессиональные инструменты моделирования.
1992. Русско-Французский билингвизм российского дворянства первой половины XIX века 1.13 MB
  Билингвизм как культурный феномен. Коммуникативные ситуации и речевой этикет в условиях русско-французского билингвизма русский дворян начала XIX века. Дворянское эпистолярное наследие первой половины XIX века с точки зрения билингвизма.
1993. Принципы доступности и коммуникативной направленности обучения студентов в условиях применения инфокоммуникационных технологий 1.13 MB
  Принципы как методологическая основа обучения студентов и педагогическая проблема. Создание и реализация дидактических информационных сред и технологических структур как условие доступности и коммуникативной направленности студентов.
1994. Правовое регулирование оказания Интернет-услуг 1.12 MB
  Общая характеристика обязательств по оказанию услуг. Развитие российского законодательства, регулирующего оказание Интернет-услуг. Обязательства, возникающие в результате обмена данными (электронными документами). Договоры подключения оконечного оборудования абонента к международной сети электросвязи Интернет.
1995. Технические анализ 1.12 MB
  С момента своего возникновения технический анализ вырос из теории в самостоятельную и серьезную науку и остается на протяжении всех лет своего существования самым распространенным и востребованным методом анализа биржевых цен. Это в очередной раз доказывает его высокую эффективность и позволяет инвестору в значительной мере улучшить показатели своей торговли, а также повысить шансы на успех в таком далеко не простом деле как трейдинг.