82021

Изображение социальной манипуляции в романе М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы»

Дипломная

Литература и библиотековедение

Целью нашей работы, прежде всего, является выявление социальных манипуляций среди персонажей романа «Господа Головлевы». На примере романа осуществляется попытка показать, как в литературном произведении осуществился процесс манипуляции, какими возможностями его изображения обладает художественный текст.

Русский

2015-02-24

274.58 KB

5 чел.

Masarykova univerzita

Filozofická fakulta

Ústav slavistiky

Ruský jazyk a literatura

Elena Shumatova

Zobrazení sociální manipulace

v románu M. Je. Saltykova-Ščedrina

Gospoda Golovlevy

Magisterská diplomová práce

Vedoucí práce: doc. PhDr. Josef Dohnal, CSc.

2013

Prohlašuji, že jsem diplomovou práci vypracovala

samostatně s využitím uvedených pramenů a literatury.

………………………………

Podpis autora práce

Ráda bych touto cestou poděkovala doc. PhDr. Josefu Dohnalovi, CSc., za jeho cenné rady a připomínky, kázeň a za trpělivé vedení této práce.

СОДЕРЖАНИЕ:

ВВЕДЕНИЕ…………………………………………………………………………………………….….…...…5

I.  СОЦИАЛЬНЫЕ МАНИПУЛЯЦИИ КАК ВИД ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ В ЛИТЕРАТУРНОМ ПРОИЗВЕДЕНИИ……………………….……...….….8

  1.  Психологическое определение манипуляции……………………………………………….…….…..….8
  2.  Манипуляция и типичные способы скрытого воздействия на поведение человека………………….11
  3.  Способы изображения манипуляционного процесса в художественном произведении……………..13
  4.  Отношение как основа манипуляции……………………………………………………………..……..20

II.      ТЕРЕОТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ИЗУЧЕНИЯ СОЦИАЛЬНОЙ МАНИПУЛЯЦИИ ПЕРСОНАЖЕЙ……………………………………………………….……...……22 

III.   МАНИПУЛЯТИВНЫЙ ПРОЦЕСС КАК ПРИЗНАК ТЕАТРАЛЬНОСТИ В ТВОРЧЕСТВЕ М. Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА……………………………….…………...……32

  1.  Феномен марионетки……………………………………………………………………………..…….....33
  2.  Черты «кукольного мира» в романе «Господа Головлевы»……………………………………………38

IV.  УСЛОВИЕ УСПЕШНОЙ РЕАЛИЗАЦИИ МАНИПУЛЯТИВНОГО ПРОЦЕССА В РОМАНЕ «ГОСПОДА ГОЛОВЛЕВЫ»……………………………………………………………45

  1.  Характеристика субъекта-манипулятора Иудушки Головлева………………………...………………45
  2.  Объекты манипулятивного воздействия в романе………………………………………………...……53
  3.  Стратегия воздействия манипулятора (Иудушки) на персонажи……………………………..…….…74

V.   МАНИПУЛЯЦИИ ПЕРСОНАЖЕЙ РОМАНА В КОММУНИКАТИВНОМ АСПЕКТЕ………………………………………………………………………………………..………….……78 

  1.  Вербальные возможности осуществления манипуляций……………………………………………….78
  2.  Невербальные и паравербальные модели манипулятивного поведения героев………………………87
  3.  Личность как объект манипуляции и проблема свободного выбора (на примере отношений Арины Петровны и Порфирия Владимирыча)……………………………………………………………..…….92

VI.     ФОРМЫ ВЫПАЖЕНИЯ АВТОРСКОЙ ОЦЕНКИ В РОМАНЕ…………….....……98  

  1.  Особенности повествовательной интонации и оценочности в речи автора…………….……….……98
  2.  Речь автора-повествователя как средство восприятия образа Иудушки Головлева…………..……103

VII.    RESUMÉ…………………………………………………………………………………………..…….109

VIII.   ЗАКЛЮЧЕНИЕ…………………………………………………………………………...…………112

IX.     СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ………………………………………115

  1.  Основные источники……………………………………………………………………………….…….115
  2.  Вспомогательные источники………………………………………………………………….…………115
  3.  Словари…………………………………………………………………………………………....………118
  4.  Электронные словари………………………………………………………………………….…………118

Введение

Творческое наследие М. Е. Салтыкова-Щедрина многогранно. Современное литературоведение не устает находить все новые подходы к изучению его произведений, открывая новые ракурсы прочтений.

Долгое время творчество Салтыкова-Щедрина рассматривалось в рамках социального контекста, как бичевателя пороков дворянского класса и ненавистника крепостного права. В современном литературоведении его произведения анализируются   в контексте философском, мифологическом, религиозном и даже с точки зрения театральной эстетики. Как отмечает О. В. Евдокимова, в историко-литературных исследованиях последних лет в наибольшей степени актуализированы три аспекта изучения романа: «1) в контексте русского семейного романа и семейных хроник; 2) сопоставительное соотнесение «Господ Головлевых» с евангельским (шире, библейским текстом); 3) исследование романа с точки зрения развития в нем темы «блудного сына»2.

Творчество Щедрина не ограничивается временными рамками, его бичующий смех не теряет актуальности. В своих произведениях писатель так же размышлял                      об ограниченности шаблонной жизни, о необходимости отстаивания собственной индивидуальности независимо от навязываемых социальных ролей. Духовная опустошенность, марионеточное поведение, паразитизм существования, не подвластность собственной жизни, отрешенность – таков результат жизни по шаблону.

Тема данной работы «Изображение социальной манипуляции в романе            М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы». Исследование построено на пересечении интересов двух научных дисциплин: социальной психологии                           и литературоведения, где точкой соприкосновения является проблема социальной манипуляции.

Целью нашей работы, прежде всего, является выявление социальных манипуляций среди персонажей романа «Господа Головлевы». На примере романа осуществляется попытка показать, как в литературном произведении осуществился процесс манипуляции, какими возможностями его изображения обладает художественный текст. Также попытаемся определить роль авторского отношения к героям и его влияние на читательское восприятие.

Изучение социальной манипуляции очень актуально сегодня. Человек во все времена стремился быть хозяином своей судьбы, однако в силу исторических, социальных, политических и иных факторов он всегда находился под чьей-либо властью. В нашем исследовании мы ограничились более узким контекстом данной проблематики: рассмотрением социальной манипуляции в ограниченном социуме – в рамках одной семьи. Рассмотрение персонажей сквозь призму социально-психологических манипуляций даст более детальный подход к раскрытию сути произведения.

Для того чтобы произошел манипулятивный акт, нужно, чтобы два человека вступили в коммуникационный контакт. А где он (контакт) будет протекать – в жизни или на страницах литературного произведения – абсолютно не важно. Литература несет в себе не только эстетическое наслаждение, но и отражает жизненные реалии человеческого бытия. В сущности, и серьезная художественная литература, и специализированная научная (психология и социология) имеют предметом рассмотрения человека и его жизнь. Художественная литература бы могла сослужить практическую службу, объясняя на примерах любимых персонажей и произведений те психологические феномены, которые сложно осмыслить.  

Для достижения поставленной цели в работе решаются следующие задачи:

  1. Рассмотреть и определить понятие «социальная манипуляция».
  2. Исследовать способы скрытого воздействия на поведение человека и определить возможности их изображения в литературном произведении.
  3. Обозначить теоретические предпосылки изучения социальной манипуляции                 в контексте русской литературы.
  4. Обозначить наличие театральных принципов в структуре ранних и поздних произведений М. Е. Салтыкова-Щедрина и обозначить их постепенный переход          в признаки манипулятивного процесса.
  5. Дать психологические характеристики персонажам произведения.
  6. Рассмотреть приемы и способы манипуляции в романе.
  7. Проанализировать проблему личности в структуре манипулятивных отношений.
  8. Исследовать авторскую позицию к персонажам и событиям в литературно-художественном произведении. Раскрыть и разработать способы выявления авторской позиции в художественном тексте.

Объектом исследования являются герои романа «Господа Головлевы». Предмет исследования – рассмотрения персонажей сквозь призму социальных манипуляций. Опираясь на современные психологические и социологические исследования, мы рассматриваем особенности манипулятивного поведения на примере главного действующего лица романа Порфирия Головлева, его взаимодействия с другими персонажами. Такой подход к изучению манипуляции и интерпретации художественного произведения, определяет актуальность, новизну и научные перспективы исследования.

Для решения поставленных задач в диссертационной работе применяются следующие методы литературоведческого исследования: сравнительно-сопоставительный, психологический, междисциплинарный, культурологический, метод описательного анализа.

Структура работы определяется ее целью и поставленными задачами. Дипломная работа состоит из введения, шести глав, резюме, заключения и списка использованной литературы.

  1.  Социальные манипуляции как вид психологического воздействия в литературном произведении

  1.  Психологическое определение манипуляции

Современные ученые дают достаточно жесткие оценки качеству жизни человека. Под словом «качество» подразумевается отношение и восприятие жизни человеком, уровень ее эмоциональности, духовности, с постановкой акцента на психологическую составляющую. Современный человек как минимум на неделю вперед знает что, где и как будет делать. Он безэмоционален, зачастую лишен жизненных устремлений. Он манипулирует окружающими и, в то же время, сам является манипулируемым. Вообще проблема манипулирования человека человеком является остро обсуждаемой, находящейся в зоне пристального внимания психологов и социологов.

Известный американский психолог и психотерапевт, ученик Абрахама Маслоу, Эверетт Шостром назвал это явление «чумой современности», а в своем предисловии        к книге «Человек-манипулятор» высказывает следующую мысль: «Для гуманистических психологов весьма трагично то, что современный человек благодаря собственным манипуляциям, по-видимому, утратил всю свою спонтанность, все способности чувствовать и выражать себя искренне и, таким образом, творчески и низвел себя до уровня озабоченного автомата, который тратит все свое время на то, чтобы повторить прошлое или застраховать будущее. Да, он часто говорит о своих чувствах, но редко их испытывает. Он весьма словоохотлив, рассуждая о своих проблемах, и в общем, совершенно не умеет справляться с ними, сводя жизнь к ряду вербальных                             и интеллектуальных упражнений и утопая в море слов. Он тщательно  подбирает слова       и маски, упуская из виду реальное богатство бытия».3

Однако мы не можем говорить об «обмельчании души», марионеточной природе человека, желании одних стать «кукольниками» и участи других быть «куклами» как         о современной проблеме человечества. Люди-автоматы и люди-марионетки появились давно. Тому примером может послужить и исследуемое нами произведение Салтыкова-Щедрина, написанное в 1875-1880 годах. Образ главного героя, Порфирия Головлева, идеально подходит под описание современного человека Эверетта Шострома. 

Дефиниция слова «манипуляция» достаточно разветвлена. В исходном неметафорическом значении термин «манипуляция» обозначает сложные виды действий, выполняемые руками: «1. Движение рук, связанное с выполнением определенной задачи, например, при управлении каким-либо устройством; 2. Демонстрирование фокусов, основанное преимущественно на ловкости рук, умении отвлечь внимание зрителей от того, что должно быть от них скрыто».4 Переходной ступенью к метафорическому восприятию термина явилось его использование применительно к изображению отношения человека к человеку. В результате, «манипуляция» обозначает стремление «прибрать к рукам», «приручить» другого, «поймать на крючок», то есть попытка превратить человека в послушное орудие, как-бы в марионетку.

Каким образом манипулятор воздействует на свой объект? Казалось бы, не существует правил манипулирования, нет образцов такого поведения. В связи с этим интересно, что манипулятивные действия зачастую происходят на уровне интуиции          и являются неосознанными. Стоит отметить и тот факт, что «…только специалист может распознать манипуляции: где манипуляция, а где – нет, кто при манипуляции «хороший», а кто «плохой».5 Но, даже являясь неосознанными и трудноопределимыми, они имеют свою структуру.

Для того чтобы начать работу, манипулятор должен «подготовить почву» – «создать иллюзию»6, «напустить туман»7. «Не имело бы смысла называть некое действие манипуляцией, если бы оно совершалось явно. Плох тот иллюзионист,  который не может создать требуемую по замыслу фокуса иллюзию, все уловки которого на виду. Плох тот кукольник,  который не способен заставить зрителей забыть, что действующие в пьесе лица – всего лишь куклы-марионетки.  Поэтому манипуляция в метафорическом значении предполагает также и создание иллюзии независимости адресата воздействия                    от постороннего влияния, иллюзии самостоятельности принимаемых им решений              и выполняемых действий».8 Манипулятор «обволакивает нас густой пеленой тумана, который скрывает его действия»9. Здесь «туман» выступает как «метафора для описания чувств смятения… акроним для страха, обязательства и чувства вины…»10.

Таким образом, полная метафора психологической манипуляции включает в себя следующие действия:

• превратить человека в марионетку, в вещь;

• внушить иллюзию самостоятельности решений;

Из выше сказанного выведем определение социальной манипуляции, которого мы будем придерживаться в рамках нашей работы:

Манипуляция – это скрытое психологическое воздействие на человека             с целью добиться от него действия, не совпадающего с его желаниями, но выгодного для манипулятора.

Важно также принять во внимание еще одно интересное явление, описанное американским практикующим психотерапевтом Сьюзен Форвард – «эмоциональный шантаж». Эмоциональный шантаж является мощной формой манипуляции, «в которой шантажисты, которые близки к жертве, угрожают, прямо или косвенно, наказать их, чтобы получить то, что они хотят… Многие люди, которые используют эмоциональный шантаж, являются друзьями, коллегами и членами семьи, с которыми мы имеем тесные связи».11 В рамках нашей темы эта форма манипуляции окажется особенно актуальной, если принимать во внимание переживания и душевные терзания объектов манипуляции       и тот факт, что все действие романа отыгрывается в семейном кругу.  

Эмоциональный шантаж сродни физическому насилию, ведь такой вид манипуляции может исходить только от самых близких людей, доставляя сильные душевные мучения. Позже мы убедимся в этом на конкретных примерах взаимоотношения родственников в романе «Господа Головлевы». В целом же все манипуляторы являются насильниками  «преимущественно и почти без исключений».12

Если мы обращаем внимание на сторону «страдающую» от манипулятивных действий, то стоит разобрать и сторону противную – манипулятора. Манипулятор  «…прячет  и  камуфлирует  собственные  реальные чувства   за   самыми  разнообразными  типами  поведения… и не имеет возможности вести себя вне роли».13 Таким образом, манипулятор сам оказывается в тесных рамках, ни на минуту не имея возможности стать самим собой. А это не может не привести к разрушающим последствиям.

Каждый автор выделяет разные типы манипуляторов. Они имеют разные названия, но в большинстве своем описания основных типов совпадают. Так как объектом нашего практического исследования выступает один манипулятор14, главный герой произведения, то рассматривать типы манипуляторов представляется нецелесообразно.

  1.  Манипуляция и типичные способы психологического воздействия на поведение человека

Мы уже определили те качества манипулятора, которые отличают его ото всех. Это стремление все контролировать (превратить человека в марионетку, в вещь), причем практически всегда посредством обмана, другой важный фактор – внушение человеку иллюзии самостоятельности принятия решений и действий. А также не обойдем вниманием его неосознанность, непонимание происходящего (он не способен трезво оценивать ситуации, потому что сам является задействованным лицом манипулятивного акта и играет отведенную для себя роль манипулятора). В приведенных определениях просматривается ряд важных критериев в определении манипуляции:

• контроль;

• обман;

• скрытность;

• внушение;

• неосознанность;

Если первые четыре пункта относятся к объекту манипуляции, то последний пункт относится к самому субъекту. Так как в данной главе мы рассматриваем способы скрытого воздействия на человека, то есть на объект, значит, наше внимание будет сосредоточенно на четырех первых пунктах.

Зададимся вопросом: каким образом манипулятор контролирует, обманывает             и внушает? Ознакомившись с некоторыми монографиями ученых, специализирующихся на изучении феномена социальной манипуляции, мы обнаружили, что каждый автор описывает весьма большое количество способов манипулирования. Так, например, российский психолог и публицист Сергей Зелинский15 описал тридцать приемов манипулирования, французский психолог Изабель Назаре-Ага16 типичные способы манипулирования отразила в характеристиках манипулятора (их тоже тридцать). Так же способы манипуляции в своих трудах выделяют ранее цитированные нами Эверетт Шостром, Сюзан Форуард и Евгений Доценко. Выделим из всего многообразия способов наиболее, на наш взгляд, часто встречающиеся:

  1. Манипулятор не выражает ясно свои желания, мнения и чувства, тем самым оставляя  объект в недоумении (т.е. маскирует истинные цели).
  2. Вызывает в окружающих чувство вины, играя на чувствах любви, дружбы, семейных обязанностей, профессионального долга и. т.д.
  3. Использует универсальные высказывания (в том числе пословицы и поговорки), которые невозможно проверить, а потому они и не подлежат обсуждению.
  4. Манипулятор показывает свою слабость, добиваясь снисходительного к себе отношения. Результат – субъект перестает всерьез воспринимать человека как конкурента и соперника, его бдительность притупляется. Другими словами, такой тип манипулирования мы бы могли назвать театральным поведением.
  5. Ложное признание в любви, в почтении и уважении дает возможность манипулировать «объектом» своей лже-влюбленности.
  6. Навязывание мысли повторяемостью фраз. При этом способе, манипулятор внушает объекту какую-либо информацию.
  7. Построение диалога таким образом, когда манипулируемый все время соглашается со словами манипулятора. Так манипулятор подводит объект воздействия к принятию своей идеи.
  8. Призыв к авторитетам. Например, «…к Библии или другим – внешним – источникам знания… Шантажист будет настаивать, выдергивая из контекста отдельные цитаты, комментарии и поучения различных источников, чтобы доказать, что на свете существует только одна правда, и это правда – его».17 
  9. Ссылка манипулятора на то, что все его старания направленны на улучшение жизни манипулируемого.
  10. Гнев и яростный напор. Немотивированным гневом манипулятор вызывает             у человека желание успокоить своего собеседника и рассчитывает, что тот пойдет на определенные уступки. В свою очередь испытываемый объектом манипуляции «…страх – является одним из самых сильных гипногенных (порождающих гипноз) эмоций, …  сразу же попадает в суженное, измененное состояние сознания, … тормозится левый мозг с его способностью к разумному, критико-аналитическому, словесно-логическому восприятию происходящего».18

Вообще способов манипулирования людьми весьма большое количество. Не всегда способы манипулирования, используются по отдельности, часто для эффективности воздействия применяются комбинации приемов и способов.

  1.  Способы изображения и выявления манипулятивного процесса в художественном произведении

Для начала обратимся к определению «художественная литература». Это вид искусства, «в котором слово является основным средством образного отражения жизни»19, «отображает общественное сознание и формирует его, хранит и передает через поколения нравственные и социальные ценности».20 Результатом художественной деятельности является создание писателем субъективного мира, «претендующего на право быть безотносительной реальностью»21, где «объективность текста создается благодаря узнаваемости образов и ситуаций, наличию в них качеств, тождественных читательским представлениям о реальности».22 

То есть, художественная литература представляет нам авторскую интерпретацию реальности, смоделированную картину мира, отражающую жизненный опыт писателя. Читатель, соотнося художественные образы и художественную реальность с жизненными реалиями, находит их соприкосновения и воспринимает художественную условность как форму выявления жизненной правды в искусстве. Если художественная реальность отображает действительную реальность, то манипуляционные приемы, изображенные       в художественном произведении, отражают приемы манипуляции из реальной жизни (основные приемы мы перечислили в предыдущем пункте). Следующим этапом нашей работы станет определение способов изображения и выявления манипуляций                      в литературном тексте.

1. Художественное произведение представляет собой совокупность основного текста, монологов и диалогов, в ходе которых автор излагает свою концепцию произведения, вводит читателя в суть происходящего, а затем и вовлекает его в сюжет. В процессе «изложения своей концепции» автор направляет читателя, и, можно сказать, манипулирует им, чтобы последний следовал замыслу писателя. Мы уже говорили, что не специалисту очень сложно распознать манипуляцию. Если бы автор, описывающий манипулятивный процесс в своем произведении, не помогал читателю «правильно интерпретировать» происходящее, было бы гораздо сложнее определить злодеяния (явные и скрытые) манипулятора. Таким образом, в тексте большую роль играют авторская речь, отношение автора к персонажам (посредством речи рассказчика) и т.д.

2. Диалог – элемент, который наряду с присутствием автора в тексте, является основным способом изображения манипулятивного процесса. Именно через речь реализовывается процесс манипуляции. К прямым вербальным средствам осуществления манипуляции относятся: увещевание в псевдолюбви, заискивания, наведение страха, приказы, вынуждения и т.д. То есть всевозможные вербальные формы подчинения человека человеком.

3. Одним из приемов изображения и выявления манипуляции являются внутренние монологи, мысли, рассуждения героев. Через внутреннюю речь героев передается их реальное отношение к определенным персонажам и ситуациям, представленных                 в произведении. Плюс художественной литературы в отличие от реальной жизни в том, что в литературном произведении можно проследить истинные мотивы и цели героев. Таким образом, читатель может определить – является ли данная ситуация, о которой размышляет персонаж, манипуляцией, кто какое место в ней занимает, а также проследить истинные цели манипулятора.

4. Приемом изображения манипулятивного акта является также театральное поведение его участников. Это произношение высокопарных речей, бравирование, наигранное неестественное поведение, целью которых является ввести объект                    в заблуждение, дезадаптировать, сыграть на его чувствах и т.д.

5. Следующий фактор изображения и выявления манипулятивного процесса                    в литературном произведении – описание персонажа. Здесь важно все: его внешность, манера говорить, поведение, привычки, любимое занятие и т.д. Именно из описания персонажа в воображении читателя возникает целостный образ героя. Уже на этом этапе читатель способен определить – может ли данный персонаж быть манипулятором, насколько он податливый манипуляции. Черты характера персонажа вырисовывают его возможное поведение в отношениях с другими персонажами романа. Так как манипуляции имеют характер скрытого воздействия, то читатель может предугадать,            в ситуации описываемого манипулятивного акта, является ли манипуляционным данный процесс общения и кто какую роль играет.

6. Мотивы и цели персонажей также занимают не последнее место в определении манипуляции. Мотивы поступков тех или иных героев мы узнаем из контекста, либо догадываемся о них (в чем нам опять же помогает автор произведения, рассказчик).

7. Мы уже касались того, что процесс коммуникации в литературном произведении занимает ведущее место в вопросе определения социальной манипуляции. Но коммуникационный процесс состоит не только из вербальных средств общения, существуют также невербальные и паравербальные средства передачи информации. Как пишут Кэрен Трейси, профессор коммуникации (университет Колорадо), и Кэтлин Хэспел, ассистент профессора Школы коммуникации (университет Денвера), «язык           и социальная интеракция» – это интеллектуальное прибежище тех, кто убежден, что малейшего нюанса в языке, жесте или голосе достаточно, чтобы повлиять на формирование смысла и вызвать социально значимые последствия, и, что изучая интеракцию в ее ситуативных и неупорядоченных частностях, можно лучше всего понять коммуникативную жизнь.23 И это действительно так.

Невербальные сообщения способны передавать обширную информацию. Ученые установили, что слова раскрывают лишь 7% смысла, 38% значения несут звуки                  и интонации и 55 % – позы и жесты. Через невербальные средства мы узнаём информацию о личности коммуникатора: о его темпераменте, эмоциональном состоянии  в момент коммуникации, выяснить его личностные свойства и качества, коммуникативную компетентность, социальный статус, получить представление о его лице и самооценке, об отношении коммуникантов друг к другу, а также динамике их взаимоотношений.24

Невербальное общение – это «коммуникационное взаимодействие между индивидами без использования речевых и языковых средств, представленных в прямой или какой-либо знаковой форме».25 Инструментом такого «общения» становится тело человека, обладающее широким диапазоном средств и способов передачи информации или обмена ею, которое включает в себя все формы самовыражения человека.

В устной речи постоянно работают две разные группы знаковых систем (языковой и невербальной). Все мыслительные усилия в момент коммуникации падают на сознательное: человек напряженно думает о том, что говорит, а знаковая система языка тела функционирует совершенно стихийно, и для контроля над ней не остается интеллектуальных сил. Следовательно, значение невербальной коммуникации достаточно велико, она несет в себе самую правдивую информацию.

К средствам невербальной коммуникации относят, обычно, следующее:

Гаптика – телесный контакт, выражающийся в различных формах (толчки, похлопывания, поглаживания и т.п.).

Зрительный контакт – дозволяет также считывать различные сигналы: от проявления энтузиазма до демонстрации абсолютного пренебрежения.

Мимка – дает возможность для широкой интерпретации сокрытия либо демонстрации чувств, помогает осознать информацию, передаваемую при помощи речи, сигналит об отношении к кому-то либо чему-то.

Кинесика – различного рода движения тела, рук или кистей рук, сопровождающие        в процессе коммуникации речь человека и выражающие отношение человека непосредственно к собеседнику к какому-то событию, другому лицу, какому-либо предмету, свидетельствующие о желаниях и состоянии человека. Употребляются параллельно с речью, чтобы что-то в ней выделить, а время от времени и заменить ее (речь).

• Проксемика – дистанция между контактирующими, свидетельствующая об отношении партнеров друг к другу и степени заинтересованности в общении.                     В зависимости от расстояния между партнерами устанавливается определенная психологическая дистанция и наоборот, эмоциональная близость или отчужденность заставляют людей уменьшать или увеличивать дистанцию в процессе общения. 

Наиболее стандартным является такое распределение зон общения:

  1. интимная (0-45 см);
  2. личная (до 0,45-1,2 м);
  3. социальная (до 3,6 м);
  4. публичная (от 3,6 м).

Поза (положение человеческого тела) – наглядно демонстрирует, как данный человек воспринимает свой статус по отношению к собеседнику.

• Хронемика – науке о времени коммуникации, о его структурах, семиотических          и культурных функциях.26

Паралингвистика – «наука о звуковых кодах невербальной коммуникации».27 Смысл выражения (сообщения) может изменяться в зависимости от того, какая интонация, ритм, тембр были применены для его передачи. Речевые цвета влияют на смысл выражения, говорят о чувствах, состоянии человека, его убежденности либо застенчивости. Выделим критерии паралингвистического анализа речи:

• Скорость речи. Оживленная, бойкая манера говорить, быстрый темп речи свидетельствует об импульсивности собеседника, его уверенности в своих силах.             И, напротив, спокойная медленная манера речи указывает на невозмутимость, рассудительность, основательность говорящего. Заметные колебания скорости речи обнаруживают недостаток уравновешенности, уверенность, лёгкую возбудимость человека.

• Громкость. Большая громкость речи присуща, как правило, искренним побуждениям, либо «кичливости» и самодовольству. В то время как малая громкость указывает на сдержанность, скромность, такт или нехватку жизненной силы, слабость человека. Заметные изменения в громкости свидетельствуют об эмоциональности               и волнении собеседника. Как показывает коммуникационная практика, усилению эмоциональной речи в иных случаях способствует отсутствие логических доводов.

• Артикуляция. Ясное и четкое произношение слов свидетельствует о внутренней дисциплине говорящего, его потребности в ясности. Неясное, расплывчатое произношение свидетельствует об уступчивости, неуверенности, вялости воли.

• Высота голоса. Фальцет зачастую присущ человеку, у которого мышление и речь больше основываются на интеллекте. Грудной голос является признаком повышенной естественной эмоциональности. Высокий пронзительный голос является признаком страха и волнения28.

Таким образом, манипуляции в общении, представляют собой воздействие на собеседника, посредством не только вербальных, но и невербальных и паравербальных компонентов речи, для направления беседы в желательное русло и подведения оппонента к желательному для субъекта заключению и результату, оставляя цель этого воздействия скрытой от собеседника. Конечно, можно научиться контролировать свои движения          и эмоции, чтобы не смущать собеседника расхождением словесного и внешнего поведения. Такая «манера манипуляций в общении довольно подробно раскрыта в трудах по НЛП (нейролингвистическому программированию)».29 Но как надолго хватит сил, чтобы все держать под контролем? Тем более, если вернуться к теме манипулирования, мы упоминали, что манипулятор часто прибегает собственно к манипуляциям неосознанно, то есть бесконтрольно, что означает – эта сторона речи (невербальная              и паравербальная) чаще всего остается неконтролируемой.

Все указанные средства коммуникации можно наблюдать в процессе общения             у собеседника, либо при наблюдении за коммуникующими со стороны. Однако                  в  литературном тексте сделать это практически невозможно. Все отражения невербального и паравербального общения мы можем «увидеть» только в описании конкретной коммуникативной ситуации. Как правило, это описание повествователя (рассказчика, автора) – зачастую эмоциональное, наполненное метафорами                         и сравнениями.

8. Так как мы уже затронули тему использования изобразительно-выразительных средств, есть смысл вынести их отдельным пунктом, так как они производят на читателя очень значимый эффект.

Известный литературовед Юрий Лотман сказал, что «поэзия является значительно информативней, чем любые непоэтические формы речи»30. Смысл фразы кроится в том, что поэзия, активно использующая различные приемы и средства языка, несмотря на свою достаточно маленькую текстовую вместимость, находит гораздо больше возможностей передачи информации, чувств и эмоций, чем, например, проза. Поэт манипулирует воображением читателя с помощью языковых средств, воссоздавая свой мир в сознании читателя – «стремясь к достижению своей цели, автор подчиняет этому как предмет описания, тему, так и целую серию приемов, реализуемых средствами языка».31

Как и художники слова, манипуляторы используют «языковой инструмент» в своих целях: «любая лингвистическая единица в тексте – будь то выбор слова, синтаксическая структура или фигура речи – может иметь определенную мотивацию. Одна и та же идея, мысль, может быть выражена различными способами, и выбор, который делает субъект дискурса, не бывает случайным. Следует отметить, что ни одно из языковых средств не предназначено специально для манипулирования, но почти любое может быть использовано для этого».32

Манипулятор является частью того общества, в котором он существует, поэтому он вынужден иметь дело с традициями, духовными и культурно-историческими ценностями, которые являются важной составляющей частью общества. При «подготовке почвы», когда он «напускает туман» на свою жертву, пытается что-то ему внушить, он прибегает     к образам, наиболее близким и понятным человеку. Поскольку главное для манипулятора войти в доверие и внушить ту мысль, или то действие, которого он от него ждет, манипулятор прибегает к различным средствам воздействия на сознание человека, зачастую апеллируя к их чувствам и эмоциям. На уровне языка это реализуется,                  в частности, в выборе эмоционально заряженной, экспрессивной лексики, то есть привлечении метафор, сравнений, аллегорий, эпитетов и др. «Обращение к чувствам дает больший эффект психологического воздействия на сознание, чем убеждение через рациональную аргументацию».33

9. Также немаловажно исполнение речи героев. Если в предыдущем пункте мы говорили об использовании средств языка вообще, то здесь бы особо хотелось подчеркнуть важность анализа речевой характеристики героев, так как характеры героев            и их цели раскрываются не только в действиях и поступках, но и в их речи.

Речевая характеристика персонажей складывается из двух аспектов:

Во-первых, из пояснений, которые даются самим автором сразу же после прямой речи, в которых речь персонажей характеризуется автором, прежде всего,                             с эмоциональной стороны. Например: «Помилуйте, – снисходительно усмехнувшись, отозвался профессор, – уж кто-кто, а вы-то должны знать, что ровно ничего из того, что написано в Евангелиях, не происходило на самом деле никогда, и если мы начнем ссылаться на Евангелия как на исторический источник... – Он еще раз усмехнулся,                  и Берлиоз осекся, потому что буквально то же самое он говорил Бездомному, идя с тем по Бронной к Патриаршим прудам».34

Во-вторых, это собственно прямая речь: построение фраз, использование стилистически окрашенных слов, восклицания, междометия, повторы, типы обращений, использование уменьшительно-ласкательных суффиксов, использование различных частиц (типа -с: «Да, нумера-с», -то: «Алена-то Ивановна») и т.д. «Подбор особых для каждого действующего лица литературного произведения слов и выражений – одно из средств художественного изображения персонажей. В одних случаях для этой цели используются слова и синтаксические конструкции книжной речи, в других средством речевой характеристики служат просторечная лексика, необработанный синтаксис и т. д., а также излюбленные «словечки» и обороты речи, пристрастие к которым характеризует литературный персонаж с той или иной стороны (общекультурной, социальной, профессиональной и т. п.)».35 

Таким образом, мы определили девять способов изображения и выявления манипуляций в художественном тексте. Конечно, это не все возможные способы, но именно на них мы будем опираться в практической части нашего исследования.

  1.  Отношение как основа манипуляции в литературном произведении

Мы уже отмечали ранее, что переходной ступенью определения «манипуляция»        к метафоре явилось использование термина применительно к изображению нестандартного отношения одного человека к другому человеку (группе людей). То есть, манипуляция должна протекать в рамках межличностных отношений. В литературном произведении же манипуляция выходит за рамки отношений манипулятора                          и манипулируемого, наравне с ними здесь выступает отношение автора произведения (рассказчика) к своим персонажам. Таким образом, рассматривать манипуляционный процесс в художественном тексте мы должны в двух аспектах, через:

• отношение героев друг к другу; 

• отношение автора к героям.

В литературном произведении манипуляция не может быть изображена беспричинно. Как правило, манипуляция – это прием, способ достижения определенных целей. Если касаться исследуемого произведения, то ясно, что цель манипулятивных действий Порфирия Головлева – захватить власть, занять место предыдущего манипулятора, своей матери Арины Петровны. В данном контексте интересно проследить линию развития героя. Несмотря на то, что в романе не показано какого-либо развития,            а скорее наоборот – застой, постепенное затухание любого рода начинаний, все же главный герой показан в динамике. Этот персонаж растет и развивается, расширяя свои возможности. Правда, со знаком минус. Еще будучи в утробе матери, он излучал определенную энергетику, такую, что старик Порфиша-блаженненький смог предсказать будущее: «Петушок, петушок! Востер ноготок! Петух кричит, наседке грозит; наседка – кудах-тах-тах, да поздно будет!»36. Первые уроки манипулятивных действий он получил от властной «маменьки», но, так как Порфиша был ребенком смышленым, он  быстро всему научился и перерос Арину Петровну в этом нехитром искусстве.

Целью манипуляционных действий Арины Петровны было накопление                    и преумножение имущества для потомков, семьи. Несмотря на итоги, нужно отметить, что у Арины Петровны была четко сформулированная цель. И цель достойная. Цель манипуляций Порфирия Головлева – не ясна. Сам персонаж никогда не задавался этим вопросом. Для него важен процесс обогащения. Причем этот процесс должен был проходить в рамках закона, внешне соответствовать христианской морали и не обременять самого Порфирия. Не на последнем месте стоит и жажда власти.

Итак, цель манипуляции – власть и нажива. Руководствуясь этой целью, можно определить круг персонажей романа, которые подвергаются манипулятивному воздействию. Соответственно, это те люди, которые либо имеют или претендуют на деньги, либо в руках которых есть некая власть. Изначально, подчинить себе силой кого-либо из домочадцев Порфирий не мог, потому что, во-первых, он сам подчинялся маменьке, так как от нее зависело его дальнейшее будущее, во-вторых, он был на равных  с другими претендентами на головлевское состояние. А когда стал, так сказать, «лидером гонки», он не смог перестать манипулировать. Тому существует ряд причин:

• Порфирий с самого детства постигал науку манипулирования. И так как включился  в эту игру очень рано, он вжился в отведенную самому себе роль.

• Он все-таки имеет маниакальные наклонности. Ему определенно нравится играть   со своими жертвами.

• С другой стороны, Порфирий просто не знает, как надо жить, как вести себя правильно. Ровно как этого не знает ни сестра, ни один из его братьев, ни кто-либо другой из головлевских отпрысков. Нет в произведении достойного персонажа, который бы мог взяться за пример. Поэтому каждый из них потерпел поражение в борьбе за жизнь.

Сказанное выше вкратце описывает сложную систему взаимоотношений персонажей. Отношение «мать – сын» имеет особый интерес для исследования, так как манипуляции более ярко представлены в отношениях этих героев, и именно в этих отношениях «родился» Порфирий-манипулятор. Исходя из целей манипуляций Порфирия, строятся отношения с остальными персонажами.

Что касается отношения автора к персонажам, подробнее на этом мы остановимся  в отдельной главе.

II. Теоретические предпосылки изучения социальной манипуляции литературных героев

«Но дружбы нет и той меж нами,
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами - себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно».37

А. С. Пушкин

«Мы почитаем всех нулями… Нам чувство дико и смешно…» именно так охарактеризовал человеческие отношения в начале XIX века Пушкин. Именно так характеризует Шостром современное отношение людей друг к другу – как к «нулю», как  к «вещи».38 Именно так восклицает в финале драмы Островского Лариса Огудалова, осознав, что стала жертвой мужчин-манипуляторов: «Я вещь!». И это лишь пара примеров из классической литературы и психологии того, как жестоко относится человек                  к человеку, беспощадно используя, наживаясь и манипулируя.  

Если попытаться проанализировать известные произведения русской литературы, мы можем убедиться, что главный герой романа Салтыкова-Щедрина Порфирий Головлев далеко не единственный персонаж-манипулятор. Но, следует все же отметить, один из самых сильных характеров, изображенных в данном ключе.

Приведем другие примеры встречающихся в литературе манипуляторов. Начнем       с перечислений из сказок и басен: цари, посылающие Иванушку то за одним чудом, то за другим, обещая руку дочери и полцарства в придачу, Лисица, выманившая сыр у Вороны, кот Базилио и лиса Алиса, обведшие Буратино вокруг пальца, и многие другие представители «волшебного мира» сказки. Дополним галерею портретов некоторыми персонажами из классической русской литературы: Хлестаков, Остап Бендер, Чичиков, Печорин, Воланд, Настасья Филипповна и Грушенька, драматургические персонажи Островского (яркий представитель – Кабаниха) и т.д. Если задуматься, то в каждом произведении, построенном на интриге, присутствуют манипуляторы. Это достаточно интересное явление. Интересно оно и тем, что как в литературе, так и в реальной жизни, мы можем найти разные типы манипуляторов, использующие индивидуальную технику манипулирования, приемы, способы и т.д.  

Эта тема главным образом изучается психологами и социологами. Поскольку психология – наука достаточно молодая (как самостоятельная наука образовалась в 1879 году, соответственно, широкой публике стала доступна значительно позже), а социология еще моложе, то можно предположить, что раньше подобные конфликты имели возможность осмысляться исключительно через литературу.

Что касается связи литературы и психологии, хотим привести результаты исследования британских ученых из Ливерпульского университета. Ученые установили, что «классическая, серьезная литература воздействует на психику и разум человека эффективнее, чем книги по самосовершенствованию, поскольку через живые образы, человек учится, постигает истины естественным образом, просто сопереживая жизни героев. Подобное исследование – в некотором смысле действительно прорыв, ведь теперь научно доказана значимость литературы, как способа изменить мышление, научить мыслить, самостоятельно прийти к решению проблем».39  

Исследуемый нами роман «Господа Головлевы» – сатирический, и, казалось бы, «сатире по самой ее природе чужд психологизм. На самом деле это не так.                       В сочинениях великих русских писателей-сатириков Гоголя и Салтыкова-Щедрина мы встречаемся с блестящими образцами психологического анализа. Только анализ этот, разумеется, имеет свои особенности, отличается от психологического анализа Тургенева, Достоевского и Толстого. Щедрина, как писателя-сатирика, интересовала общественная психология, психология различных социальных слоев современного ему общества. Ее-то он и исследует в большинстве своих произведений».40 Сохранилось письмо Салтыкова     к Некрасову, где автор романа писал: «Боюсь одного: как бы не скомкать Иудушку. Половину я уже изобразил, но в сбитом виде, надо переформировать и переписать. Эта половина трудная, ибо содержание ее почти все психологическое».41 Это высказывание свидетельствует о том, что писатель главной своей задачей ставил исследование психологии героя. То есть, психология и литературоведение, несмотря на то, что науки не смежные, в конечном итоге отображают друг друга.

Вернемся к героям-манипуляторам. Достаточно интересный тип манипуляторов-женщин в своих произведениях изобразил Достоевский. К примеру, Настасья Филипповна и Грушенька – два прекрасных образца того, как неумелые манипуляторы приводят других и себя к гибели. Немаловажно и то, что эти образы (и многие другие женские фигуры в романах этого писателя) «списаны» с реального человека, близкого писателю.42 Значит, у автора было время наблюдать, анализировать и попытаться понять логику мыслей и поведения реального человека, чтобы потом воссоздать данный тип манипулятора в литературных образах.

У Салтыкова-Щедрина манипулятивные действия Порфирия приводят к тотальной гибели целого рода. Здесь нельзя говорить о том, что данный образ манипулятора полностью копирует поведение реального человека. Все же Щедрин писал сатирические произведения, где человеческие пороки принимают крайние, гипертрофированные формы.  

Логично предположить, что если есть манипуляторы, то есть и жертвы манипуляторов. Таким примером может служить князь Мышкин и братья Карамазовы, Княжна Мэри и Бэлла, Катерина и Лариса из драм Островского, Пьер Безухов, практически все персонажи из романа «Господа Головлевы» и т.д.

Сравним образы трех литературных манипуляторов: Чичикова, Иудушку и Остапа Бендера. Произведения, главными героями которых они являются, сатирические:

• Поэма «Мертвые души» – остросоциальное сатирическое произведение. Она показывает современную Гоголю Россию с её бюрократическим аппаратом, разложением крепостничества. «Писатель безошибочно связал психологию своих персонажей с теми факторами, которые олицетворяли собой социальную структуру николаевской России: «электричеством» чина и денежного капитала, а также «бездельем», с одной стороны,        и трудом – с другой».43 

• «Господа Головлевы» – «сатирический роман Щедрина, в котором с наибольшей рельефностью и силой воплощена тема социального паразитизма и связанного с ним окостенения, омертвения жизни».44 Щедрин подхватил и продолжил традицию Гоголя. Он обратился к той же самой социальной среде на новом историческом этапе и показал, чем кончается жизнь, основанная на социальном паразитизме.

• Авторы-создатели образа Остапа Бендера были журналистами, тесно работающими с жанром фельетон («сатирический жанр художественно-публицистической литературы, высмеивающий порочные явления в общественной жизни»45), поэтому вполне логично, что написанные ими романы имели ярко выраженные черты сатирического произведения: «сюжет  в «Двенадцати  стульях»,  при  всем  его  остроумии  и тщательной разработанности,  всего  лишь  нить,  скрепляющая  сатирические эпизоды,  составляющие подлинную суть книги».46 В своем произведении Ильф и Петров высмеивали советскую действительность и «героев» своего времени: обывателей, пошляков, мелких людишек, рвачей и т.д. «Авторы «Двенадцати стульев» шутили очень рискованно, огульно высмеивали отечественную прессу, издевались над традиционными советскими пропагандистскими установками».47 «В богатой коллекции отрицательных типов, выведенных в нем, можно найти персонажей с особенно  отчетливой печатью того времени, но рядом с ними есть и такие, которые дожили до наших дней, весьма мало изменившись…».48

Конечно, ни одно из них не является сатирическим произведением в чистом виде. Выбор именно этих персонажей не был случаен. В русской классической литературе с ее пророческим пафосом, нравственной дидактикой, целеустремленностью в решении философских проблем, среди романтических героев-бунтарей и рефлексирующих интеллектуалов («лишних людей») данные типы героев, «рыцарей копейки», существуют обособленно.

Наш первый герой – Павел Иванович Чичиков. Он представлен нам как гениальный манипулятор и коммуникатор, знающий человеческую психику и успешно пользующийся методикой скрытого управления. Он использует слабости и пристрастия жертвы, свои манипулятивные действия строит на знании её психологии, потребностей    и привычных стереотипов поведения. В любой ситуации умеет найти выгоду, всегда говорит то, что от него хотели бы услышать. Он как хамелеон подстраивается под своего собеседника, чтобы им было легче манипулировать. «Необычный товар, который должен был «скупать» Чичиков, требовал и «тонкого» подхода к осуществлению сделки, умению вести переговоры с незнакомыми людьми таким образом, чтобы у них не возникло никаких лишних вопросов по поводу нравственной подоплеки и законности купли-продажи».49

Так, с Маниловым Чичиков высокопарен, любезен и льстив. С Коробочкой он разговаривает уже без особых церемоний, и его лексикон созвучен стилю хозяйки. Общение с наглым вруном Ноздревым складывается нелегко, так как Чичиков не терпит фамильярного обращения, «…разве только если особа слишком высокого звания»50. Однако, надеясь на выгодную сделку, он до последнего не покидает имение Ноздрева        и старается ему уподобиться: обращается на «ты», перенимает бесцеремонный тон, ведет себя фамильярно. Образ Собакевича, олицетворяющий основательность помещичьего бытия, сразу же побуждает главного героя повести как можно более основательный разговор         о мертвых душах. Чичикову удается расположить к себе «прореху на человеческом теле» – Плюшкина, который давно утратил связь с внешним миром и забыл нормы вежливости.

Однако с Ноздревым сделка сорвалась, так как Чичикову пришлось самому стать объектом манипуляции и противостоять открытому давлению со стороны гуляки                и картежника.

Рассмотрим некоторые очевидные манипуляционные приемы, которые использует Чичиков для достижения поставленной цели – покупки «мертвых душ» – в сцене общения с Коробочкой.

  1. Осыпает комплиментами: «У  вас, матушка,  хорошая деревенька», «У  вас, матушка, блинцы очень вкусны», «Чичиков подвинулся  к пресному пирогу  с яйцом и, съевши тут же  с небольшим половину, похвалил его»51.
  2. Демонстрирует уважение: «Чичиков извинился, что побеспокоил неожиданным приездом»52.
  3. Тактика «Ради вас стараюсь»: «Потому-то и в  убыток  вам,  что мертвые: вы за них платите, а теперь я вас избавлю от хлопот и платежа», «Послушайте, матушка.  Да вы рассудите только хорошенько: ведь вы разоряетесь, платите за него подать, как за живого…»53
  4. Ведет эмоциональный диалог: «Срам, срам, матушка! Просто срам!», «Ну что вы это говорите, подумайте сами!»54

Итак, основная цель манипулятора: подчинить своей воле ничего не подозревающей жертве – объекту манипуляции. «Действия гоголевского персонажа подходят под определение манипуляции. Ни один из помещиков так до конца и не понял истинной причины приезда Чичикова к нему в имение, целей и смысла сделки». 55 

Второй герой (следуя датировке выхода произведения) – Порфирий Владимирыч Головлев. Так его характеризует один из исследователей творчества Салтыкова-Щедрина: «Порфирий Головлев – собственник, приобретатель. Нажива – главный нерв его социальной природы помещика»56. На страницах романа мы видим не только персонажа-манипулятора, но и тирана. «Иудушка – приобретатель и паразит – не может не жить ложью и только ею. Каждое его слово – ловушка для окружающих. Юрко и изворотливо лицемерное слово помогает Иудушке прикинуться религиозным человеком, строгим, но справедливым отцом, послушным, уважительным сыном, гостеприимным, житейски мудрым родственником-дядей, экономным «заправским хозяином» – владельцем поместья, примерным гражданином, честно выполняющим свой долг».57 Жертвы манипуляций постепенно осознают, что являются игрушками в его руках, однако не могут изменить положение дел, поочередно умирая в «объятьях» главы семейства.

«Что бы ни делал Порфирий Владимирович, что бы ни говорил, истинной целью его всегда является стяжательство. Приобретательство, которое некогда сподвигнуло Чичикова на отчаянные аферы. Иудушку толкает на деяния еще более страшные, хотя уголовно и не наказуемые. Если герой Гоголя ради обогащения предпринимал действия мошеннические, противозаконные, то герой Щедрина действует «на законном основании».58 Причем, не переставая об этом напоминать.

Манипуляционные приемы, которыми пользуется данный герой, разнообразны. Он активно и продуктивно их комбинирует. Обратимся к обрывку диалога с Ариной Петровной:

«Маменька! – воскликнул он (Порфирий), – вы больше, чем великодушны! Вы видите перед собой поступок… ну, самый низкий, черный поступок… и вдруг все забыто, все прощено! Веллли-ко-лепно. Но извините меня… боюсь я, голубушка, за вас! Как хотите меня судите, а на вашем месте… я бы так не поступил!»59

Здесь мы обнаруживаем комбинацию из нескольких приемов одновременно:

  1. «Маменька!.. Вы больше, чем великодушны!» – похвала.
  2. «Маменька», «Голубушка» – использование слов с уменьшительно ласкательными суффиксами. Это способ заискивания перед манипулируемым, способ снискать доверие.
  3.  «Боюсь я, голубушка, за вас!» – увещевание в том, что он не действует из меркантильных побуждений, а защищает интересы манипулируемого и искренне за него переживает.

На самом же деле, с помощью данных приемов манипуляции, он обставляет дело      в выгодном для себя свете. В итоге, Порфирий подводит объект манипуляции к тому решению, которое выгодно ему самому. Таким образом, не остается сомнений в том, что Порфирий так же, как и Чичиков, является манипулятором.

Третьим претендентом на звание героя-манипулятора является Остап Бендер.  Остап – обаятелен, решителен, умеет втереться в доверие, расположить к себе, настойчивый, сильный. Он мало обращает внимания на женщин, комфорт и внешний вид. Интуитивно чует перспективность предприятия и берется за него деловой схваткой. А то, что он по-разному обращается с разными персонажами, так это никак не проявление этики, а всего лишь богатый арсенал поведенческих стратегий (также как и Чичиков, Бендер подстраивается под человека, чтобы потом войти к нему в доверие). Его реакции не мгновенны, он сканирует ситуацию и реагирует обдуманно, как рациональный логик, при этом довольно быстро, что позволяет думать, что он импровизирует. На самом деле он вытаскивает из своего опыта шаблон более или менее подходящий к данной ситуации.

Вот как пишет об этом исследователь в области управления людьми Станислав Шекшня: «Поведением Бендера управляет жажда деятельности. Стремление                       к достижению результата, недоступного простым смертным. В этом смысле Остап похож на многих, ставших известными бизнес-лидерами предпринимателей, от Генри Форда до Билла Гейтса, для которых конечный результат богатство не имел значения. Зато работа по его созданию, то есть движение, означало все. Эта энергия не затухает в нем даже в момент неудачной попытки пересечения румынской границы. Обобранный до нитки и избитый в кровь Остап начинает обдумывать свой следующий, пусть и более скромный проект: «Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы».60

Вспомним эпизод из романа «Двенадцать стульев», в котором Остап Бендер выдает себя за инспектора пожарной охраны:

«– Скажите, где здесь можно видеть товарища завхоза? – вымолвил Остап, прорвавшись в первую же паузу (в пении).

– А в чем дело, товарищ?

Остап подал дирижеру руку и дружелюбно спросил:

– Песни народностей? Очень интересно. Я инспектор пожарной охраны». 61 

Далее по сюжету смутившийся и перепуганный завхоз показывает Бендеру свое хозяйство, разрешая осматривать все помещения, включая кухню, спальню и столовую. Завхоза испугал присвоенный Бендером статус инспектора, то есть начальника – человека, от которого можно ждать неприятностей. При этом лже-инспектор получил то, что ему было надо: в поисках стула осмотрел весь дом и даже пообедал. Имеющийся у человека статус нередко способствует формированию у окружающих определенного мнения о нем, даже если человек совершенно им не знаком. Так, определенное доверие вызывает человек в белом халате (врач) или в военной форме.

То, что сделал Остап, называется манипуляцией. Вид манипуляции, примененный Остапом – призыв к авторитетам. Данный вид манипуляции связан со склонностью большинства людей автоматически повиноваться авторитетам. Это удобно, так как истинные авторитеты, как правило, имеют больше знаний, силы, и в ситуации непростого выбора облегчают наши «терзания», взяв ответственность за выбор на себя. Опасность заключается в автоматическом реагировании не на сам авторитет, а на его символы. Такими символами могут быть титулы, внешний вид и личные вещи (например, генеральские погоны, дорогой автомобиль и т.д.). По мнению бессмертного героя «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» «существует четыреста способов сравнительно честного отъема денег»62, и если их классифицировать, то можно получить несколько основных видов манипуляций.

Общая черта этих трех героев – страсть к накопительству. Для этого они лгут, не договаривают, изворачиваются и манипулируют. Приведем краткий анализ на предмет общего и различного в характеристиках персонажей:

• У Чичикова и Бендера нет привязанности к деньгам. Для них деньги – это средство достижения цели. Чичиков мечтает жить в роскоши, Бендеру нужны деньги для реализации еще больших афер. Остается Головлев, для которого деньги, богатство, земли, вещи – самоцель.

• Нужно заметить, что Чичиков и Головлев вышли из чиновничьей среды, которая наложила на них определенный отпечаток и отразилась на героях по-разному: Чичиков сумел выделиться из массы неразвитых и ограниченных сослуживцев (правда, не вполне честным путем), а Головлев, приобретший «все привычки и вожделения закоренелого чиновника, не допускающего, чтобы хотя бы одна минута его жизни оставалась свободною от переливания из пустого в порожнее»63, так и остался по своей сути чиновником.

• В связи с вышесказанным нельзя не коснуться общего для героев качества – деловой практичности. Это касается и Чичикова, и Бендера, и Головлева. Чичикову и Бендеру, несмотря на конечное поражение, свойственна необычайная энергия, деловая хватка, целеустремленность. У этих героев вполне достаточно сил, чтобы, потерпев неудачу, начать все заново, с нуля. Не менее энергичен, целеустремлен и Головлев. Цель Порфирия все-таки была достигнута – он прибрал к рукам все, что хотел, однако, так же как                и остальные герои, претерпел поражение, причем его поражение обернулось смертью.

• Все три героя в итоге должны были пройти духовное возрождение и были на пути          к нему. «Метаморфозы «Двенадцати стульев» – «Золотой теленок» таковы: все больше Бендер из «черного человека» – становился «белым» (благотворительность по отношению к Балаганову и Козлевичу)».64 Чичиков должен был пройти этот путь в третьем томе романа. А Головлев в финале, «принимая свою вину за «умертвия» и тем самым видя себя «в месте злачном» в «предбудущей жизни», впервые обретает надежду»65. Он внезапно прозревает и кается.

И все-таки, хочется заострить внимание на том моменте, что «Мертвые души»        и «Двенадцать стульев» восходят к основам плутовского романа. По сути дела, Чичиков         и Остап Бендер – жулики, плуты. Роман же «Господа Головлевы» берет начало из совершенно другого типа – семейного романа или семейной хроники (правда, только внешне66). Поэтому и герои несут в себе разную социально-психологическую нагрузку.

И, тем не менее, эти три образа в контексте русской литературы составляют особый тип героя – сатирического героя-манипулятора, активно пользующегося методикой скрытого управления. Несмотря на то, что произведения были написаны в разное время67, они имеют конкретные общие черты, поэтому мы вполне можем говорить о  соблюдении некой преемственности в создании данного типа образов.

III.   Манипулятивный процесс как признак театральности (игры)          в творчестве Салтыкова-Щедрина.

Нужно отметить, что творчество Салтыкова-Щедрина охватывает не только эпические жанры литературы, но и драматические. Он написал для театра несколько пьес («Тени», «Смерть Пазухина», «Утро у Хрептюгина» и пр.), но его драматургия не была востребована ни современниками, ни последующими поколениями. Как следствие прекращение Щедриным драматургических опытов. Однако, несмотря на это, сам принцип театральности сохраняется в его прозе и предопределяет своеобразие щедринского стиля. Проза Щедрина отсылает читателя к эстетике театра, и во многих произведениях драматургическое начало оказывается ведущим.

Например, если касаться романа «Господа Головлевы», то первое на ум приходит – роман сатирический. Можно ли в таком случае говорить о наличие драматического компонента в романе? Одно из значений драмы звучит так: «событие, вызывающее тяжелое чувство, убийство, распря между близкими, потеря любимого человека, разбитая любовь и т. д.»68 То есть какое-либо событие, связанное с несчастьем, горем, страданием  в личной или общественной жизни, тяжелое душевное переживание. И если в таком смысле понимать все, что происходит с героями романа, то можно говорить о личной драме каждого. Так, сцена посещения Иудушкой умирающего брата отличается драматической страстностью, читатель почти физически ощущает, как задыхается, как корчится от бессильной ярости больной, которого Порфирий утешает елейными словами. Или описание Порфирия Головлева незадолго до смерти: одиночество, старость, резкое ухудшение здоровья, физические муки, наряду с душевными страданиями, бесконечные воспоминания гибели близких, вызвавшие в его душе смуту, рассказы Анниньки                о самоубийстве Любиньки, которые повторяются каждый вечер по просьбе самого Иудушки. Видно его переживание. Видно, что автор напоминает читателю: злодеи тоже могут страдать. Результатом этих переживаний стала смерть героя. Это, безусловно, драма Порфирия – он не видит выхода, не надеется на возрождение, на возможность жить дальше.

Близость мотива театральности мировоззрению Щедрина объясняется тем, что «театральный модус является дополняющей и существенной характеристикой сатирического модуса».69 Выделяется также склонность Щедрина к пародированию театральной эстетики: «Пародийный дискурс театра – (ре)театрализация указывает на фиктивность, неестественность, зрелищность, условность всех отношений и всех персонажей романа».70 Писатель не просто использует прием театрализации                          и драматизации прозаического текста, но трансформирует его, поскольку сатирический роман подразумевает именно пародийный дискурс, то есть момент искажения изначального материала.

В связи с этим при анализе произведений Салтыкова-Щедрина необходимо понимать, что автор как бы играет со своими героями-марионетками, ставя их                    в различные ситуации, тем самым проявляя их качества. Здесь же обнаруживается и игра со словом, создание собственного причудливого языка.

В современном щедриноведении темы театральности и драматургических элементов, а также темы «кукольности» и марионеточных черт героев, являются востребованными. В контексте нашего исследования данная проблематика представляется важной, поскольку его предметом является процесс манипуляции, который в свою очередь является составной частью театральной игры. Целесообразно подвергнуть анализу развитие данных тем на протяжении всего творческого пути писателя, дабы отследить динамику изменения мотива марионетки и обосновать его значение в позднем творчестве Щедрина.

  1.  Феномен марионетки

Принцип «кукольности» в творчестве Салтыкова-Щедрина складывался не сразу. Как отметил В. В. Гиппиус, начинает писатель с введения «кукольных оттенков»               в изображении мира и человека (например, «обессмысленной жестикуляции» героя);               а затем приходит непосредственно к созданию образа куклы и к «кукольности в самой типологии» 71. В статье автор выделяет различные «кукольные» ипостаси, существующие в художественной вселенной Салтыкова-Щедрина:

1. «Живой человек.

2. Механизированный человек: а) организм, производящий впечатление автомата,            б) имеющий в своем организме механические части.

3. «Оживленная» кукла: а) автомат, б) говорящая марионетка, в) говорящая неподвижная кукла, г) неговорящая марионетка.

4. Неподвижная (и неговорящая) кукла».72 

А. А. Павлова в своей статье «Герои-марионетки в творчестве М. Е. Салтыкова-Щедрина» утверждает, что в его позднем творчестве осмысление марионеточной природы человека становится частью не только художественной, но и философской концепции73. Если первый период творчества изобилует яркими картинками театральности, искусственности в поведении героев, ситуаций и художественной жизни в целом, то              в произведениях позднего периода («Господа Головлевы», «Пошехонская старина») можно обнаружить скрытое проявление этого принципа. Здесь марионеточность и театральность выражены в более глубокой, переосмысленной, экзистенциональной категории зависимость человеческой жизни, людская воля и судьба.

Обратимся к «Толковому словарю русского языка» (С. И. Ожегова), чтобы уточнить дефиницию слова «марионетка»: «1. Кукла, которая приводится в движение при помощи чего-нибудь. 2. перен. О человеке, слепо действующем по воле другого».74  Для нашей работы будет важно определение переносное, касающееся человека.

С древнейших времен в языках многих народов мира существовало сравнение жизни человека с марионеткой, которую дергают за ниточки. Театр кукол издавна волновал людей и своей странной похожестью на живых существ, и тем, что постоянно давал повод к философским рассуждениям: слишком очевиден пример управляющий            и управляемый. Тема марионетки, нитей, которые приводят ее в движение, и, наконец, тема человеческой воли, которая руководит этим движением, постоянны в философии. Человек и бог, человек и власть, человек и дьявольское наваждение, борьба в человеке «божественной воли» и бунтующей души, духовное и плотское, эмоция и разум, какие только построения ни делали с помощью марионеток философы. Историки неоднократно пересказывали тот монолог Платона, с которым он, держа в руках марионетку, обращался к своим ученикам: «Каждый из нас представляет одушевленный образ, рожденный по воле богов... Страсти, двигающие нами, подобны множеству веревок, тянущих нас                в разные стороны; противоположные движения направляют нас в противоположные стороны»75.

Многообразные качества приписывали куклам и многие выдающиеся деятели литературы и театра нового времени. Как уже было выше отмечено, пристрастие                 к марионеткам имели Э. Т. А. Гофман, Ж. Санд, М. Метерлинк, А. Погорельский и т.д. «Тема куклы и человека-марионетки интересовала многих русских писателей XIX века.         В их числе Н. В. Гоголь, И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский».76

Следует отметить, что отношения человека и куклы, всегда бывшие непростыми, сейчас стали более обостренными. Это соотношение: кукла человек, человек кукла, крайне неустойчиво. Кукла часто претендует на то, чтобы занять место человека,                  а человек может быть уподоблен зависимой или бездушной кукле. Куклы пытаются повторить все принципиально значимые стороны человеческой жизни.77 А если брать современное время, учитывая технологические новшества, можно было бы образ «кукла» заменить на, например, образ «робот», причем радиоуправляемый (современная марионетка). И, если углубиться в проблему страха перед куклой в древности, то мы бы могли сопоставить этот страх со страхом современным страх порабощения человечества машинами-роботами.  

В. В. Гиппиус отмечает, что «кукольность» у Щедрина представлена с точки зрения «омертвения и механизации». Щедрин акцентирует внимание на сатирической стороне: «механична, безжизненна сама социальная действительность, а потому бесполезны индивидуально-психологические усилия оживить этот мертвый механизм».78 К подобному выводу приходит и исследователь Н. Н. Баумтрог, делая вывод, что сатира М. Е. Салтыкова-Щедрина в полной мере позволяет ощутить, как «формы общественных отношений утратили когда-то наполнявшее их живое содержание, опустели или предельно упростились, превратившись в набор заданных механических функций                и бессодержательных фраз. Человек оказался начисто лишен свободы, превращен в куклу, марионетку».79

Как уже было отмечено, наиболее полного этапа воплощения данный мотив достигает в первый период творчества. Один из мотивов обращения писателя к теме «марионетки» лежит в его прошлом. Долгие годы писатель пополнял ряды чиновников,           и на протяжении всего времени службы пытался переделать, исправить, улучшить административную систему управления России. Очень часто служебные обязанности          и личные принципы Салтыкова-Щедрина оказывались по разные стороны баррикад. Однако нужно было руководствоваться предписанными правилами то есть чиновник своего рода такая же марионетка, нитями которой являются правила и закон, а потому ему приходится часто действовать против своих желаний и убеждений.

Так в художественной реальности Щедрина происходит пугающее превращение человека в куклу. Постепенно образ героя-марионетки складывается окончательно            и прочно обосновывается в мире, творимом писателем. Этот мир начинает напоминать театр.

Именно сквозь призму «кукольной» темы Салтыков-Щедрин смотрит на всё, что его окружает: «Часто приходит мне на мысль, что все мы, сколько нас ни есть, живем           и действуем на каких-то бесконечно обширных театральных подмостках, которые почему-то называем ареною жизни; что над нами стелется холстинное небо, освещаемое промасленным бумажным кругом, сквозь который тускло светится мерцание стеаринового огарка...».80 Именно такое своеобразное виденье действительности сообщает произведениям Щедрина трагический пафос, являющийся основным в его творчестве. Куклы – подходящие жители для такого мира, поскольку социальные условности над ними не властны.

Таковы и герои-марионетки, придуманные Салтыковым-Щедриным их телесность призрачна. Простые, примитивные движения куклы не могут повторить всей сложности и красоты человеческих движений. Если характеризовать изображаемые автором движения героев, то обнаруживается их поразительная «бестелесность».              Не случайно при описании своих героев-марионеток автор ограничивается несколькими эпитетами («механистические», «однообразные», «утрированные» движения).

Все основные «марионеточные» черты можно обнаружить в щедринских героях: противоестественность языка тела, аффективные движения, и, главное, условность пребывания в какой-либо точке пространства. Наконец, как было уже отмечено выше, марионетка теснейшим образом связана со смертью. Даже современники отмечали, что мир, созданный в произведениях писателя, это мертвый мир. Не в последнюю очередь ощущение мертвого мира рождается благодаря тем героям-марионеткам, которые становятся основными действующими лицами.

Исследователями уже было отмечено присутствие в текстах Щедрина театрального поведения и ситуаций, имеющих сходство со сценами драматического произведения81. Многие эпизоды в них строятся по законам драматургии, при этом чаще всего и сами герои осознают, что участвуют в «спектакле».

В очерках «Помпадуры и помпадурши» «срежиссирована» сцена прощания со старым начальником. Здесь рассказчик прямо говорит о том, что это отрепетированное действо, даже ритуал, где каждый знает свою роль, когда ему говорить и что делать:         «Я понял, что старик играет роль, но что роль эту он выучил довольно твердо»82; «Вице-губернатор умолк; на середину залы вывели под руки «столетнего старца», который заплакал. Отъезжающий был так тронут, что мог сказать только:

– Успокойте старика! Успокойте старика!

Столетнего старца увели; подали ростбиф...» 83

Речи героев часто прерываются ремарками: «Кругом раздается одобрительный шепот; советник Звенигородцев бледнеет...», «При этих словах раздается гром рукоплесканий, и восторженное «ура!» потрясает стены зала… вице-губернатор охорашивается, прочие председатели завистливо, но сомнительно улыбаются...».84 На этих и других примерах видно, что театральное поведение героев «вросло» в их существование и стало его частью. Подобные сцены, приближенные к эстетике театра, особенно часты      в ранних произведениях Щедрина, когда писателя привлекал драматургический жанр. При этом осознание героями того, что они играют, необходимо понимать в особом ключе. Эта осознанность сродни повторению заученной наизусть роли, а не самостоятельно сформировавшемуся взгляду на мир; слова будто вложены в головы персонажей извне.

Вершиной изображения «кукольности» стала сатирическая повесть «История одного города». Тут мы видим и самих кукол, внедренных в ряды живых, когда при градоначальнике Бородавкине настоящих солдат заменяют на оловянных. Так в сатире Салтыкова-Щедрина появляются уже не неподвижные куклы, а автоматы, причем              в качестве самих персонажей. Сначала они неподвижны, но в силу фантастического характера повести, происходит превращение оловянных солдатиков в людей. И, как отмечет в своем исследовании В. В. Гиппиус, «в связи с этим самое оживление солдат-автоматов происходит лишь до той черты, до которой живые солдаты были снижены              в результате механизации: подав Бородавкину совет «избы ломать» и бросившись «с гиком» на его исполнение, оловянные статисты уже не отличаются от живых».85

Далее в повести мы знакомимся с  Брудастым, в голове которого «органчик»,          и с Прыщом с фаршированной головой (по классификации В. В. Гиппиуса эти персонажи относятся к механическим людям). Если данные две фигуры – ожившие куклы, то фигура Угрюм-Бурчеева, человека по сути, совершенно уподобляется кукле: «Он не жестикулировал, не возвышал голоса, не гоготал, не топал ногами, не заливался начальственно-язвительным смехом».86

2. Черты кукольного мира в позднем творчестве М. Е. Салтыкова-Щедрина

В поздний творческий период, в период написания романа «Господа Головлевы»,         в мироощущении Щедрина происходят значительные изменения, что сказывается на усложнении образности его произведений. Писатель отходит от остросатирической направленности, обращается в сторону философской проблематики. Между тем некоторые театральные принципы находят свое воплощение и в последние годы писания. Так марионеточность сохраняется в телесном облике и жестах героев, хотя и не столь очевидно.

Одной из основных особенностей движения в «Господах Головлевых» является отсутствие в них индивидуальности: самые разные персонажи совершают однотипные жесты. Действия всех героев характеризуются автоматизмом и повторяемостью; тела механически, «по-привычке» «воспроизводят» многочисленные непроизвольные, рефлекторные движения, примеров которым огромное количество: бурмистр «…вдруг как-то таинственно замялся на месте…», он «…не решался ответить и продолжал переступать с ноги на ногу», Арина Петровна «…закружилась на одном месте…» 87, «…он (бурмистр) не вытерпливает и вновь начинает топтаться на месте» 88, у купца «…голову об перекладину колотит, а он все спит», «Целыми днями (Степан Владимирыч) шагал он взад и вперед по отведенной ему комнате...», «...голова понурилась и покачивалась из стороны в сторону...», «Порфирий Владимирыч слушал маменьку, то улыбаясь, то вздыхая, то закатывая глаза, то опуская их...», Иудушка «...смотрел на милого друга маменьку и скорбно покачивал в такт головою» 89, «...беспрестанно снимал картуз и крестился...» , «...руки их (племянниц) с заметною дрожью выделывают шов за швом» 90, «...Петенька ежился и молча курил папироску за папироской», «Арина Петровна беспокойно смотрела из стороны в сторону...» 91 и т.д. Таким образом, все движения героев объединены сходным ритмом, напоминающим ритм ходиков: они качаются в одну и другую сторону, механически отчитывая движение времени, движение отведенной им жизни.

В свою очередь, окружающий мир вещей повторяет движения мира человеческого: «…часы назойливо тикали в конторе…»92, «Только с кухни доносится дробное отбивание поварских ножей...»93, «...мерное звяканье ложек, подобно крику сверчка, прорезывается сквозь общее оцепенение…», «...слышится скрип тяжелых шагов по лестнице...»94, «Некоторое время в доме происходило обычное послеобеденное движение: слышалось лязганье перемываемой посуды, раздавался стук выдвигаемых и задвигаемых ящиков, но вскоре доносилось топанье удаляющихся шагов, и затем наступала мертвая тишина.»95          и т.д.

Особенностью всех подобных описаний является отсутствие указания на того, кем совершаются эти действия, т.е. автор использует безличные конструкции, вследствие чего создается впечатление, что действия происходят сами по себе, без участия людей. Если проводить параллель с аналогичными движениями героев, то можно сделать вывод, что всё осуществляется без «человеческого вмешательства». Тиканье часов и звяканье тарелок, качание головой и хождение по комнате всё это события одного ряда; эти движения производят, с одной стороны, предметы, с другой «люди-механизмы», «люди-вещи». В данном случае человеческий мир и мир предметов составляют единство, нерасторжимое целое: элементы одного мира переходят в другой, тем самым стирается грань между живым и мертвым мирами, а герои обретают черты и свойства неживых предметов.

Лишенные способности к рефлексии, к анализу собственной жизни, Головлевы напоминают марионеток, управляемых невидимым кукловодом. Безусловно, в «Господах Головлевых» «кукольная» природа персонажей менее очевидна, чем в «Истории одного города», но анализ характера их движений указывает именно на это будто привязанные к ниточкам, они «дергаются» из стороны в сторону. Этим отчасти объясняется однотипность и резкость их жестов. Кроме того, создается впечатление, что люди                  в романе взаимозаменяемы, т.е. не являются личностями в полном смысле. Так после смерти дочери Арина Петровна говорит об оставшихся сиротках: «Одну дочку бог взял двух дал!».96 То же говорит Иудушка, когда умирает его сын Володя и рождается другой Володя у Евпраксеюшки. Одна «кукла» ломается и покидает сцену, появляется другая        с таким же именем и аналогичной судьбой.

Как было уже отмечено, в позднем творчестве Щедрина, «театральность»                     и «кукольность» сохраняются, но эти принципы уже не являются всеобъемлющими.             В «Господах Головлевых» создаваемый автором образ мира глубже и многомернее.

Телесное бытие героев также не укладывается в «кукольную схему». Так, например, разновидностью поведения Головлевых являются вкрадчивые, тихие, едва заметные действия: подслушивание, шептание, бормотание, передвижение на цыпочках. Арина Петровна «...неслышно подъезжала к крыльцу, подходила на цыпочках                            к кабинетной двери и подслушивала веселые речи…»97, Владимир Михайлыч «…подкарауливал в коридоре горничных девок…», «…украдкой поцеловать ее                  в плечико…»98, Степан «…начинает подкрадываться к купцу рукой…»99; «Володенька на цыпочках направляется к дверям и исчезает в них…»100. Это общая головлевская черта, передающаяся из поколения в поколение, является врожденным свойством всех Головлевых. Желание подглядеть, подслушать, подкрасться, говорит о самой природе героев: они являются призраками, тенями, скользящими в пространстве.

С другой же стороны, это способ осуществления контроля над ситуацией. В таком разобщенном обществе, семье, нужно всегда быть начеку, иначе окажешься «не у дел». Вместе с тем в этих движениях скрыт страх перед неизвестным: эти тела крадутся, прячутся и таятся, всячески выражая страх. Этот страх связан с ощущением смерти. Мертвая реальность, в которой существуют герои-марионетки, постоянно напоминает        о себе.

Головлевы вскакивают со своих мест, вздрагивают, и это всякий раз указывает на нарушение ритма их жизни, на сбой в четкой последовательности движений, на потерю телесного равновесия: «Иногда он (Степан) вскакивал с постели, словно ошеломленный,  и бегал по комнате, держась рукой за левую сторону груди», «...он невольно вздрогнул            и изменился в лице», «...она (Арина Петровна) невольно всем телом вздрагивала», «...стукнув кулаком по столу и вскакивая с кресла…»101, «Как ни сдерживал себя Иудушка, но ругательства умирающего до того его проняли, что даже губы у него искривились и побелели»102, «Порфирий Владимирыч живо доел свой кусок тетерьки         и сидел бледный, постукивая ногой в пол и вздрагивая губами»103. Подобные движения сбивают с устойчивого ритма жизни, нарушают однообразный стук ходиков и, стало быть, течение времени. Например, появление на свет ребенка Евпраксеюшки сопровождается стонами и криками, которые, как нечто хаотичное, неупорядоченное пугают Иудушку:         «И вдруг среди общего безмолвия в кабинет врывается отдаленный, но раздирающий стон. Иудушка вздрагивает; губы его моментально трясутся; карандаш делает неподлежащий штрих»104. В мертвом мире Головлевых рождение жизни сродни хаосу. Иудушка реагирует на появление ребенка конвульсивным «неподлежащим штрихом»,         то есть в этот момент его тело подобно механизму выходит из строя.

Своеобразие художественного видения заключается в том, что в одном ряду находятся сакральные и профанные жесты. Между этими, традиционно разведенными культурой, жестами нет дистанции, поскольку все жесты равно однообразны                        и механистичны. Молитвенные поклоны, складывание рук во время молитвы или целование ручки маменьки и похлопывание Иудушки себя рукой по ляжке одинаково «мертвые» движения: Иудушка «...с увлечением поцеловал у маменьки ручку»105, «Молча подала она детям руку для целования, молча перецеловала и перекрестила их...»106, «Иудушка поцеловал маменьку в ручку, потом в губы, потом опять в ручку...»107. Когда же бесконечный поток движений вдруг обрывается, наступает внезапное оцепенение, окаменение тела и герой замирает на месте. В мире Головлевых «язык тела» отражает             и выражает истинную сущность героя.

Пустословие Иудушки это разоблачение Слова, которое «было у Бога» и которое «есть Бог». Салтыков-Щедрин доводит этот сюжет до логического предела обесцениваются, выхолащиваются не только слова Иудушки, но и всё, на что в своих пустопорожних доказательствах пытается опереться герой, пословицы, поговорки, библейские афоризмы. Например, успокаивая «маменьку», он говорит то, что та хочет услышать: «...дети обязаны повиноваться родителям, слепо следовать указаниям их, покоить их в старости...» 108; а его речи над умирающим братом воспринимаются Павлом как издевательства: «Церковь-то что нам приписывает? Приносите, говорит, моления, благодарения... А еще: христианския кончины живота нашего безболезненны, непостыдны, мирны – вот что, мой друг!».109

В «Господах Головлевых», в отличие от ранних произведений, особое внимание уделено изображению лица. Именно эта особенность говорит об определенной эволюции во взглядах писателя. Ранний Щедрин не в состоянии разглядеть лиц, абсурдная реальность полностью поглощает персонажей. Характерно, что в произведениях первого периода почти отсутствуют портретные описания. В «Господах Головлевых» портрет является неотъемлемой характеристикой персонажей. Но при этом лица героев, по-прежнему, не лишены преувеличений и ярких подробностей, т.е. даны в соответствии с приёмом гротескного изображения: «Слезы так и лились из потухших глаз по старческим засохшим щекам, задерживаясь в углублениях морщин и капая на замасленный ворот старой ситцевой блузы»110.

Портреты часто похожи на шаржи: в них выделены одна-две черты, которые ярко выступают на общем фоне. Вот, например, портрет Евпраксеюшки: «Лицо широкое, белое, лоб узкий, обрамленный желтоватыми негустыми волосами, глаза крупные, тусклые, нос совершенно прямой, рот стертый, подернутый тою загадочною словно «куда-то убегающею улыбкой, какую можно встретить, на портретах, писанными доморощенными живописцами. Вообще ничего выдающегося, кроме разве спины, которая была того широка и могуча, что у человека самого равнодушного невольно поднималась рука, чтобы, как говорится, «дать девке раза» между лопаток»111. Такой принцип изображения согласуется с концепцией гротескного тела: общая тенденция оформления фигур гротескной комики – стереть границу между телом и вещью, телом и миром                  и акцентировать какую-нибудь гротескную часть тела (живот, зад, рот). Гоголь, например, «описывает либо карикатурно смешные лица, либо, напротив, дьявольские, внушающие страх, как в «Портрете» и «Вие»… Части тела не слушаются человека ноги пускаются              в бесконечный пляс, несут, куда не надо, или сами останавливаются. Лицо деформируется, отдельные части его уменьшаются и разрастаются, исчезают, чтобы обрести самостоятельность… Части тела уподобляются вещам и целиком заменяют их владельцев...»112. Продолжая гоголевскую традицию, Щедрин также подходит                        к изображению телесности с позиций гротеска.

Усадьба Головлевых замкнутое пространство. Усугубляется эта замкнутость тем, что герои сами притесняют себя, ограничивают мир вокруг себя: запираясь в комнатах, закрывая двери и ставни, «забираясь» в углы. Вследствие этого автор часто описывает взгляд из угла: Порфиша «сидел в своем углу и смотрел на нее своим загадочным взглядом»; Павел Владимирович: «Забьется, бывало, в угол, надуется и начнет фантазировать» 113, «В этот таинственный угол он (Павел) и уставился глазами, точно              в первый раз его поразило нечто в этой глубине»114. Стоит добавить, что театральная сцена тоже является замкнутым пространством. То есть, здесь было бы уместно отождествить понятия сцена усадьба.

Роман «Господа Головлевы», по сравнению с предыдущими произведениями автора, является более реалистичным и серьезным произведением. Здесь затрагиваются экзистенциальные темы: семьи и семейных ценностей, жизни и смерти, веры и безверья. Роман остросоциален и психологичен. В тоже время является сатирическим произведением. В романе мало явных театральных сцен, (например, когда при встрече сыновей, приехавших на семейный совет для принятия решения последующей судьбы «постылого», Арина Петровна играет роль уставшей, убитой горем матери), однако принцип театральности ему отнюдь не чужд:

  1.  Все происходит на сцене – усадьбе.
  2.  Число действующих лиц ограничено.
  3.  Герои взаимозаменяемы.
  4.  Главный герой частенько прибегает к заученным (библейским) текстам.
  5.  Все герои рано или поздно осознают, что они марионетки в руках Порфирия Головлева, так как он ставит их в такое положение, из которого виднеется лишь один способ выйти – подчиниться. Другой вопрос – как они оказываются в таком положении. Конечно, не без помощи ловких манипуляционных действий Порфирия.
  6.  А если драматичность считать признаком театральности, то очевидно, что роман драматичен: здесь показана драма каждого члена семьи в отдельности, целого рода               в частности и целой прослойки общества (помещичьей).

Подведем некоторые итоги. В творчестве Салтыкова-Щедрина прослеживается определенная динамика развития мотивов и образов, связанных с темой кукольного театра. Принцип «кукольности», «театральности» оказался устойчивым в художественном мире писателя: он нашел своё отражение как в ранних, так и в поздних произведениях. Правда с течением времени черты кукольного театра «стираются» и трансформируются          в более реалистичную игру – манипуляционную, где театральный принцип по-прежнему сохраняется: «…обращаясь  к  понятию   манипуляции,   я подразумеваю нечто большее, чем «участие и исполнение своей роли в играх»… манипуляция  скорее сродни  тому,  что Берн в своей книге «Игры, в которые играют люди» называет «сценарием», который, по сути, представляет собой  периодически  повторяющийся  вариант развития событий игры, некий шаблон, который характеризует систему взаимоотношений человека                    с другими людьми, сложившуюся в течение прожитой им жизни».115  

IV.  Условие успешной реализации манипулятивного процесса в романе М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы»

  1.  Характеристика субъекта-манипулятора Иудушки Головлева.

«Он говорит, что мучения Бога на кресте не прекратились, ибо происшедшее однажды во времени непрестанно повторяется в вечности. Иуда и ныне продолжает получать сребреники; продолжает целовать Христа; продолжает бросать сребреники          в храме; продолжает завязывать веревочную петлю на залитом кровью поле».116

Хорхе Луис Борхес.

Иудушка – сложный психологический тип. Проще всего было бы назвать Порфирия Головлева отрицательным героем в романе, самодуром, не несущим более никакой смысловой нагрузки. Однако О. Евдокимова в заметках «К восприятию романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» констатирует, что Иудушка Головлев более не воспринимается как исключительно отрицательный персонаж: «Салтыков-Щедрин писал не про какого-то чудовищного человека, стоящего особняком среди людей, но про каждого из людей».117

Порфирий Головлев искусный манипулятор. Не случайно Салтыков счел необходимым в самом начале второй главы заметить следующее: «Семейная твердыня, воздвигнутая неутомимыми руками Арины Петровны, рухнула»118, но рухнула до того незаметно, что она, сама не понимая, как это случилось, «делалась соучастницею и даже явным двигателем этого разрушения, настоящею душою которого был, разумеется, Порфишка-кровопивец».119 Порфирий очень тонко прочувствовал слабое место матери – ее любовь к себе и страсть к накопительству, и, постоянно воздействуя на него (на слабое место), не только достигал собственной выгоды, но и способствовал дальнейшему растлению души Арины Петровны. Вот первая и главная жертва нашего манипулятора.

В тексте мы не встретим описания внешности Порфирия, и уж тем более ни одной положительной характеристики. Однако, Салтыков-Щедрин на протяжении романа, характеризуя Порфирия, прибегает к элементам портрета: выражение глаз, голос, жест. Данные элементы портретной характеристики Иудушки несут сатирическую нагрузку, так как призваны вскрыть лживость внешнего выражения сыновней преданности, родственности, дружеских чувств, набожности и т.д.

От того, что у него нет полного подробного портрета, Иудушка остается неразгаданным до конца персонажем, не обозначается его четкий портрет в сознании читателя. Так же, как и нельзя увидеть его истинного лица в начале романа.

В первой же главе романа мы встречаемся с характеристикой Порфирия Владимировича. Характеристикой вполне определенной и, вместе с тем, содержащей         в себе некую дозу загадочности. «Порфирий Владимирыч известен был в семействе под тремя именами: Иудушки, кровопивушки и откровенного мальчика, каковые прозвища еще в детстве были ему даны Степкой-балбесом. С младенческих лет любил он приласкаться к милому другу маменьке, украдкой поцеловать ее в плечико, а иногда           и слегка понаушничать. Неслышно отворит, бывало, дверь маменькиной комнаты, неслышно прокрадется в уголок, сядет и, словно очарованный, не сводит глаз с маменьки, покуда она пишет или возится со счетами. Но Арина Петровна уже и тогда с какою-то подозрительностью относилась к этим сыновним заискиваньям. И тогда этот пристально устремленный на нее взгляд казался ей загадочным, и тогда она не могла определить себе, что именно он источает из себя: яд или сыновнюю почтительность».120

Смысл прозвания «Иудушка» не раз обсуждался в щедриноведении. Согласно Е. Покусаеву, уменьшительный суффикс «сразу как бы житейски приземляет героя, выводит его из сферы значительных социально-моральных деяний и переносит в иную область,            в область будничных отношений и делишек, обыкновенного существования».121 Иудушка – это Иуда, «где-то здесь, рядом, под боком у домашних, совершающий каждодневное предательство». Для Д. Николаева прозвище героя – еще один намек на его лицемерие: «Само слово «Иудушка» как бы содержит в себе два понятия – «Иуда» и «душка», из которых второе обозначает то, кем герой прикидывается, а первое – то, кем он на самом деле является».122 Следовательно, образ Порфирия явно строится на контрасте двух образов: того, кем является Иудушка, и того, кем он представляется, старается слыть.

Критик С.Д. Лищинер в статье «На грани противоположностей» указывает, что «...в самом прозвище «Иудушка», отражающем в своей форме нудную елейность персонажа, сращены в сущности несовместимые прежде представления: евангельский образ – знак большой морально-философской проблематики, и бытовой, приземляюще уменьшительный суффикс, которым эта проблематика переводится в план будней».123

Более точным представляется замечание С. Телегина: «Иуда предал Христа по наущению самого сатаны, вошедшего в него… Но Порфиша слишком мелок для такой великой трагедии, и поэтому он – только Иудушка, а не Иуда, мелкий бес, но он                 и страшен этой своей мелочностью».124

Подробнее остановимся на его двух ипостасях. Как мы уже сказали, первый его образ – образ благонамеренного юноши, ласкового брата, послушного сына, заботливого отца. Это маска, под которой скрывается истинный Иудушка. Можно также интерпретировать эту ипостась как роль, самому себе отведенную в своем личном спектакле. Очень уж похож Иудушка на актера. А спектакль – это череда бесконечных манипуляций, учиненных Порфирием. Если в начале он пользовался манипуляционными приемами, чтобы  получить «кусок получше», снискать благосклонность маменьки, то в последствии эта игра стала реальностью. И, скорее всего, как мы говорили в первой главе нашего исследования, случилось то, что чаще всего происходит с манипуляторами, которые «заигрались» – они вживаются в роль, перестают отличать реальное от нереального. Они не могут перестать играть. И все это происходит неосознанно. Ведь для того, чтобы посмотреть на себя со стороны, нужно перестать играть, стать самим собой, иначе нельзя дать своим поступкам объективную оценку.

Второй же образ, который все время, где-то исподтишка обнажает свою скалистую улыбку, и за маской добродетели обретает все большую силу хитрого, расчетливого, безжалостного «кровопийцы», готового на все ради увеличения своей собственности.

В первой главе Порфирий Владимирыч еще не стоит в центре повествования. Писатель только усиленно подогревает интерес читателя к нему. Дальше, постепенно, от одной главы к другой, образ Порфирия выступает все более выпукло и, в то же время, все более углубляется раскрытие его внутреннего мира, а одновременно с этим его злость становится тем более ужасающей, чем сильнее выдвигаются на передний план его отрицательные черты, тем более мельчает его человеческая сущность. В каждой новой главе, в каждом новом поступке Иудушки высвечивается новая сторона его подлости и дополняется новыми оттенками.

Глава «Семейный суд» дает почувствовать, что, несмотря на то, что Иудушка всегда заверял мать в своем полном сочувствии, его близость возбуждала неопределенную боязнь и опасения в душе Арины Петровны:  «И сама понять не могу, что у него за глаза такие... ну, словно вот петлю закидывает.»125Даже такая опытная женщина, как Арина Петровна не могла сразу разгадать его подлинные намерения. Однако Порфирий «как бы провидел сомнения, шевелившиеся в душе матери, и вел себя с таким расчетом, что самая придирчивая подозрительность – и та должна была признать себя безоружною перед его кротостью».126

Порфирий только что узнав о том, что Степка-балбес уже все потерял, начал думать, как подступиться к этому делу. Он чувствовал, «что праздник на его улице наступал». Во время разговора с Ариной Петровной он навел ее на мысль, что Степана можно и нужно лишить наследства. «Оставить его на том же положении, как и теперь, да и бумагу насчет наследства от него вытребовать»127. Одновременно он внушает мысль о том, что, если Степан получает папенькино именье Вологодское, может «и с этим вторым родительским благословением поступит точно так же, как и с первым».128 Арина Петровна, «которая насквозь понимала не только малейшие телодвижения и тайные помыслы своих приближенных людей»129, думала: «неужто он в самом деле такой кровопивец, что брата родного на улицу выгонит».130

Далее жадность Порфирия возрастает до чрезвычайной степени, и он не стыдится обокрасть даже свою родную мать, хотя всем своим имуществом он может быть благодарен лишь ей одной. Подготовка к отмене крепостного права и его отмена нанесли удар властности Арины Петровны и Порфирий с «изумительной чуткостью отгадывает сумятицу», овладевшую матерью и пользуется ею «со свойственной ему лукавою ловкостью»131 для удовлетворения своего ненасытного аппетита, поручив матери безотчетно управлять и своим имением после выгодного для него разделения. Вот как Щедрин рисует внешность Иудушки в момент, когда он чувствовал, что все идет на слад: «Порфирий Владимирыч навострил уши; на губах его показалась слюна». После того как Арина Петровна сказала ему, что он сам будет распоряжаться имением, Иудушка поцеловал «у маменьки ручку, причем позволил себе даже обнять ее за талию».132

Когда мать истратила все свои деньги для «округления» имения любимого сына, тогда он неожиданно очень «почтительно» попросил составить подробные счеты о хозяйственных делах «тут рядом с главными предметами хозяйства, стояли: малина, крыжовник, грибы и т.д.»133. Так Иудушка своими «конституциями» постепенно стал ограничивать власть матери и под конец просто выгнал ее из Головлева. Щедрин показывает, к каким коварным приемам прибегал Иудушка, чтобы покорить Арину Петровну, самого сильного противника из семейного окружения.

Но этого не было достаточно Иудушке. Как только услышал, что брат Павел не здоров, он поехал в Дубровино. Но Арина Петровна сразу поняла причину его посещения: «почуяла Лиса Патрекеевна, что мертвечиной пахнет!»134

Он снова стал играть свою роль почтительного сына и любящего брата. «Лицо его в одно и тоже время выражало скорбь и покорность... Иудушка поцеловал маменьку в ручку, потом в губы, потом в опять в ручку; потом потрепал милого друга за талию...».135

Здесь Иудушка снова повторяет процесс хищнического стяжательства и в то время, как умирает его младший брат Павел, окончательно разоряет мать и племянниц.

Вошел Иудушка в комнату брата, «стоял у постели, всматривался в больного и скорбно покачивал головой»136. Вот как Щедрин начал описывать следующее выступление Порфирия Владимирыча. Здесь не только слова, которые он произносит, но и жесты, и движение глаза и тело передают меру его лицемерия и наигранности.

« Больно? – спросил он, сообщая своему голосу ту степень елейности, какая была только в его средствах... Иудушка тем временем приблизился к образу, встал на колени, помолился, сотворил три земных поклона, встал и вновь очутился у постели... Глаза Иудушки смотрели светло, «по-родственному»137.

« А-а-ах! Брат, брат! Я к тебе с лаской да с утешением, а ты... какое ты слово сказал... Стыдно, голубчик, даже очень стыдно. Постой-ка, я лучше подушечку тебе поправлю! Иудушка встал и ткнул в подушку пальцем. Вот так! – продолжал он: – Вот теперь славно! Лежи себе хорошохонько – хоть до завтрева поправлять не нужно».138

Иудушка видит, как он брату отвратителен, слушает, как Павел выгоняет его из комнаты, но все-таки продолжает «свое дело» до конца: «…он никак не мог прервать раз начатую комедию»139, – пишет Щедрин об Иудушке. И это еще раз подтверждает наши слова о том, что игра Иудушки не может закончиться просто так, он вжился в придуманную себе роль.

В конце этой сцены писатель проявляет еще раз свое мастерство. Иудушка буквально мучит брата своим пустословием, тем самым ускоряя его смерть. Так ведь это Иудушке на руку: несмотря на то, что брат его ненавидел, состояние последнего перейдет в руки Иудушке. А все потому, что Порфирий вовремя спохватился, приставил Улитушку, чтобы та «приглядывала» за братом, а заодно не давала возможности в трезвом уме переговорить с родными на счет наследства.

Как мы уже говорили, все манипуляторы являются насильниками  «преимущественно и почти без исключений».140 Так и здесь Порфирий буквально насилует, пытает брата, находящегося при смерти. Это духовные, не физические пытки. Но оттого они не менее болезненны.

В первых двух главах романа Иудушка действует с «ловкостью», «расчетом», «чуткостью». Этими словами Щедрин подчеркивает, что его герой не стихийно, а сознательно и обдуманно лишил наследства старшего брата и обокрал и выгнал мать. Ему был интересен сей процесс, потому Порфирий старался «играть без ошибок». В последующих главах романа писатель раскрывает до конца черты характера Иудушки: ложь, пустословие и разыгрывание комедии. Он продолжает манипулировать, но бездарно, бездушно, глупо. Может быть, Порфирий наконец-то устал от разыгрывания роли.

В главе «Семейные итоги», Щедрин раскрывает читателю еще одну отрицательную сторону личности Порфирия Головлева. Это его отношение к сыновьям. Отношения, существующие между Иудушкой и его сыновьями, нельзя даже назвать враждебными: «Иудушка знал, что есть человек, значащийся по документам  его сыном, которому он обязан в известные сроки посылать определенное жалованье».141 Ясно, какие родительские чувства мог ощущать Иудушка, когда существование сыновей означало для него только «бумаги» и «жалованье». Справедливости ради, нужно отметить, что такая «любовь» к детям ему передалась по наследству от его родителей.

Когда Петр, растративши казенные деньги, приезжает к отцу, потому что это для него единственный выход, он испытывает ужас, увидев, что в Иудушке нет ни одного чувства, ни одной слабой струны, за которую предстояла бы возможность ухватиться, и эксплуатируя которую можно было бы чего-нибудь достигнуть. Он наперед знал, что не найдет помощи здесь, в своем  родовом гнезде. Как и Степан, осознавал, что здесь его ждет только смерть.

После бурной сцены разговора сына с отцом, Порфирий буквально выгоняет сына. Но, конечно, лицемерно выполняя весь обряд как следует, «по-родственному». «Уезжай, брат!», и приказывает «для молодого барина кибитку закладывать. Да цыпленочка жареного, да икорки, да еще там чего-нибудь... яичек, что ли... в бумажку заверните. На станции, брат, и закусишь, покуда лошадей покормя. С богом!»142, а когда уже Петенька отправляется «несмотря на стужу и ветер, самолично вышел на крыльцо проводить сына, справился, ловко ли ему сидеть, хорошо ли он закутал себе ноги», и потом «долго крестил окно в столовой».143 Спокойно он отправил сына на смерть, «ни один мускул при этом не дрогнул на его деревянном лице»144.

В последние дни Арины Петровны, которая гаснет, как свеча, после того, как прокляла Порфирия Владимирыча, присутствовавшая на сцене между Иудушкой и Петенькой, Иудушка, узнав о состоянии матери, быстро отправляется в Погорелку.

Как почтительный сын он, заботится о том, что все было в порядке у «милого друга маменьки» и одновременно начинает распоряжаться: «где стоит маменькин ящик с бумагами, заперт ли он».145 Вот что на самом деле беспокоило его.

Писатель с этой сценой показывает читателю, что страсть Иудушки к приобретению не знает предела. Он уже переступил через отношения родственные и, вообще, человеческие, теперь позади остались и нравственные нормы. Дальше уже ничего нет.

К моменту повествования о племянницах, умерли уже два брата, мать и сыновья, но, несмотря на то, что во всех случаях Иудушка играл далеко не последнюю роль, он совершенно спокоен. Совесть его не мучит, так как совести у него и нет.

Лишь Аннинька могла себе позволить говорить с дядей прямо, высказывая отвращение ко всему, что окружает Иудушку. И то лишь потому, что ей показалось, что она может вырваться из этого зачарованного круга. Уезжая, Аннинька, чувствуя себя уже на свободе, произносит: «Страшно с вами!».

Следующей жертвой Иудушки стала Евпраксеюшка и незаконнорожденный сын Порфирия Володенька. Решив судьбу ребенка, Иудушка снова успокоился. Однако недолгим был его покой. В следующей главе «Выморочный» писатель рисует картину «бунта». «Бунт» экономки Головлева – бесконечная война придирок, мелких уколов и пустого зудения, которым так недавно Иудушка изводил ее самое и всех окружающих людей. В этом случае сам Иудушка страдает от пустословия. Евпраксеюшка утомляет его рассказами о некоем мазулинском барине, который балует свою экономку дорогими подарками:

«Сказывают в МазулинеПалагеюшка хорошо живет, – начала она и, несмотря на то, что Иудушка, не обратив внимания на ее слова, продолжал его разговор о хлебе, Евпраксеюшка перебила его и продолжала, тоже не обращая внимания на слова барина. – Ейный-то господин, – продолжала колобродить Евпраксеюшка, никаких неприятностев ей не делает, ни работой не принуждает, а, между прочим, завсе в толковых платьях водит», и продолжает она свои речи, пока изумление Иудушки растет. «И на всякий день у нее платья разные, на сегодня одно, на завтра другое, а на праздник особенное...».146

Иудушке от бесконечной и прямой речи экономки сделалось жутко, «лицо его побледнело, губы слегка вздрагивали». Он начал поминать бога, но не до бога Евпраксеюшке: «... нечего на бога указывать!»147Порфирий Владимирыч «в первый раз в жизни, смутно заподозрил, что бывают случаи, когда и праздным словом убить человека нельзя»148, – отмечает писатель.

И только такой бунт мог сломить Иудушку. Ни нравственные увещевания, ни доводы разума не могли пробиться сквозь окаменелую корку его души. Но грубое, бесстыжее вымогательство его пронимает. Грубое, наглое нежелание слушать его страшит. Паутина слов рвется. Выступает реальность. Он сам впервые сталкивается с угрозой безысходности. Он сознает, что не в его силах укротить этот бунт ограниченной, но упорной женщины. Результат бунта – Порфирий Владимирыч одичал и оказался на грани сумасшествия.

Эту однообразную жизнь нарушает своим проявлением племянушка Аннинька, которой уже некуда идти после даром прожитой жизни. Как и все Головлевы, она приезжает в усадьбу, чтобы найти покой навсегда. Аннинька своими воспоминаниями заставляет Иудушку вспомнить свое прошлое. За этим следует настоящий запой, а не только опьянение праздными мыслями и вместе с дядей пьет и Аннинька – это своего рода побег от тяжелого прошлого и средство самонаказания, угрызения «одичалой совести», беспокойства без малейшей возможности воскресения.

Вечером, за водкой он вспоминает каждый эпизод своей бесплодной жизни, прошедшее возвращается и мучит его, не давая ему покоя. Снова и снова вспоминает он историю своего семейства, свое одиночество и осознает ненависть, которую питают к нему окружающие.

Нужно заметить, что в последней главе своего героя Щедрин все меньше называет Иудушкой и все больше настоящим именем, Порфирий Владимирыч. С одной стороны это ирония – Порфирий практически потерял себя, свое человеческое лицо (физическое), а с другой – это сигнал того, что в нем просыпается настоящий человек, он, наконец-то, сорвал маску манипулятора, актера. Теперь он понимает, что все были «умерщвлены». Понял он и то, что это «умерщвление» имеет прямое отношение к нему. Но убийцей себя Иудушка не сознает. Он не способен на признание своей вины.

Персонаж Салтыкова-Щедрина, конечно же, злодей – и рука сатирика не дрогнула в изображении немыслимых подлостей Иудушки. Но ведь он – человек, а человек способен исправиться, искупить свою вину. Можно сказать, что Иудушка страдал, проснувшаяся совесть не давала ему спокойно жить, но своей вины он так и не признал.

«Надо меня простить! – продолжал он, – за всех... И за себя и за тех, которых уж нет... Что такое сделалось?! – почти растерянно восклицал он, озирая кругом, – где... все?...»149

В конце романа читателю сообщается, что нашли труп Иудушки недалеко от могилы Арины Петровны, куда он отправлялся пешком в холодную снежную мартовскую ночь, шагая по лугам, не чувствуя ветра, метелицы. Таким образом, конец агонии наступает без того, чтоб вызвать у читателя сострадание или жалость. Последовательность и беспощадность автора к своему герою не изменяет ему и в описании смерти Иудушки.

Иудушка, несмотря на свои примитивные интересы и образ мыслей, является сложной фигурой, внутренняя суть которой была полностью раскрыта писателем с помощью психологического анализа. Иудушка охарактеризован не только как социальный тип, как помещик, но, в то же время, и как носитель порочных моральных устоев.

  1.  Характеристика объектов манипулятивного воздействия в романе

Арина Петровна отличалась от всех Головлевых, в том числе и от Иудушки, силой характера, глубиной чувств. Эта женщина блеснула «случайным метеором среди головлевской неурядицы»150, – говорит Щедрин. Арина Петровна избежала того обесчеловечивания, до которого доходит Иудушка на последних стадиях эволюции. Хотя она отвыкла от семейной близости, все же у нее нет столь последовательного и безудержного стремления к самоизоляции, как у Порфирия. Ее тянет к людям. Ей жаль опустить от себя «сироток» тягостно оставаться одной в Погорелке. Целыми днями она дремлет у окна усадьбы, но и в этом положении ей удается как-то выходить из полной духовной изоляции. Она любила смотреть на пустынные поля, раскинувшиеся вокруг помещичьего дома. «Эта бедная природа не только не казалась ей унылою, но даже говорила ее сердцу и пробуждала остатки чувств, которые в ней теплились. Лучшая часть ее существа жила в этих нагих и бесконечных полях...»151.

Портрета Арины Петровны, как и Иудушки, мы не найдем, Щедрин только дает некоторые штрихи ее внешности и сразу начинает говорить о ее характере. «Арина Петровна – женщина лет шестидесяти, но еще бодрая и привыкшая жить на всей своей воле. Держит она себя грозно; единолично и бесконтрольно управляет обширным Головлевским имением, живет уединенно, расчетливо, почти скупо, с соседями дружбы не водит, местным властям доброхотствует, а от детей требует, чтоб они были в таком у нее послушании, чтоб при каждом поступке спрашивали себя: что-то об этом маменька скажет. Вообще, имеет характер самостоятельный, непреклонный и отчасти строптивый...».152Этого вполне достаточно, чтобы составить первое впечатление о ней.

В первой главе Арине Петровне сообщают, что ее сын, Степан, возвращается в усадьбу, что он промотал выброшенный ему «кусок»; дом в Москве продан с аукциона, Арина Петровна потрясена. Вот как Щедрин рисует проявление этого потрясения коротко и точно; она «грузно опустилась в кресло и уставилась глазами в окно... губы ее шевелились, глаза смотрели куда-то вдаль, но ничего не видели», наконец она произнесла: «Какова потеха!».153

Арина Петровна чувствовала, что ввиду полученного известия, ей необходимо принять немедленное решение, но ничего придумать не могла, потому что мысли ее путались в совершенно противоположных направлениях. С одной стороны думалось,что она потеряла деньги на покупке дома, так как заплатила за него двенадцать тысяч, а он был продан с молотка за восемь тысяч. С другой стороны, приходило на мысль и то, что промотал Степка родительское благословение.  Мысли Арины Петровны в этом монологе «путались» и она не смогла принять определенного решения. Наконец, из общей массы представлений яснее других выделилось опасение, что «постылый» опять сядет ей на шею. «Анютка щенков своих навязала, да вот еще балбес...»154 – рассчитывала она мысленно.

В первых главах романа читатель видит в Арине Петровне женщину, которая по своему произволу милует и казнит «подданных», ближних и дальних, родных и неродных. Для «властной барыни» продажа дома была сильным ударом, но с этим она, в конце концов, справилась. Решение у нее созрело: от «постылого» сына надо избавиться! Монастырь, смирительный дом – это все-таки огласка. Надо его дома, у собственной матери, изолировать – как в тюрьме! И никто не будет знать. Кроме родственников. Но вот перед ними-то придется отвечать. Для того чтобы избежать ответственности, она создавала семейный совет. Таким образом, она стремится «оградить себя от нареканий добрых людей»155. Хотя уже заранее для себя определила, как она должна будет его наказать.

Важное место в сцене «суда» занимает колоритный рассказ Арины Петровны о «подвигах» благоприобретения, совершенных ею в молодости, о поездках в Москву на аукционы. Казалось бы, здесь перед нами развернута психология стяжательства в его чистом виде. Однако не следует забывать о том, что рассказ идет не от лица автора, а от лица героини, и здесь важно не содержание рассказа само по себе, а внутренняя потребность в нем. Арина Петровна хочет утвердиться в роли матери, несущей «крест» ради семьи и таким образом избежать нравственного конфликта. «Разве я крепостная его, чтобы всю жизнь на него одного припасать? чай у меня другие дети есть».156

Это самооправдание должно оградить ее от нареканий других детей. Ведь она и для них старалась! Ведь и они ей обязаны! Ну, чем не мышление истинного манипулятора?

У Арины Петровны, как и у остальных членов семьи Головлевых нет человеческого контакта с близкими. В семье отсутствует нравственно-психологическая атмосфера сопереживания, внимательности, взаимопомощи в отношениях, тактичности, естественности и простоты в общении. Салтыков-Щедрин пишет: «Арина Петровна рано почувствовала себя одинокой, так что, говоря по правде, от семейной жизни совсем отвыкла, т.е. никакими родственными чувствами не была обременена»157. Сатирик отмечает: «Она только тогда дышала свободно, когда была одна со своими счетами и хозяйственными предприятиями, когда никто не мешал ее деловым разговорам с бурмистрами, старостами, ключниками и т.д.».158 Таким образом, автор подчеркивает отсутствие чувства материнства в своей героине. Ведь не детьми она гордилась, а своими приобретениями.

Дети для Арины Петровны всегда были только вынужденной обузой, выросшие – они стали для нее мерзавцами, негодяями, предполагаемыми погубителями. Особенную неприязнь вызвали у нее «непочтительные» (Степан и дочь Анна), она не любила, когда ей напоминали о них. К младшему, Павлу, была более или менее равнодушна: Павел-тихоня боялся матери, но его послушливость автоматическая, продиктованная страхом, оставляла некоторую потенцию нравственного столкновения. Павел даже «приласкаться» подходил так, «словно его в спину толкали». Только средний сын, Порфиша, полным и абсолютным послушанием как будто не давал матери повода для тревоги. Его взгляд говорил: «Смотри на меня! Я ничего не утаиваю! Я весь послушливость, и притом послушливость не только за страх, но и за совесть».159

Однако Щедрин не отрицает в своей героине проблесков материнского чувства. Правда, в тексте он только один. Принимая решение Степановой участи, предложенное Иудушкой, Арина Петровна на минуту обеспокоилась о том, что станет со Степаном после смерти родителей, когда он попадет в зависимость от Порфирия. Этими чувствами вызвано ее заявление: «Ненавистен он мне... но если ты его за порог выгонишь или в люди заставишь идти – нет тебе моего благословения! нет, нет, нет!».160

Глава за главой последовательно раскрывают переход Арины Петровны от «брюзжания самодурства к покорности и льстивости приживалки»161. Во второй главе романа представлена срединная стадия этого процесса.

Прошло не более десяти лет, и «семейная твердыня», созданная Ариной Петровной, рухнула. Крупным ударом для нее в этот раз явились приготовления к отмене крепостного права. Следующим ударом для Арины Петровны стала история с завещанием Павла Владимирыча, вызвавшая у нее чувство безнадежности и бессилия. «Арина целое утро ходила как в отупении»162. Попробовала молиться, но «язык как-то не слушался». Чувствуя неизбежность «конца», она «...в каком-то оцепенении присматривалась и прислушивалась ко всему, что происходило кругом нее».163

Состояние «оцепенения», неопределенности, ослабление управляемости своими действиями и психическими состояниями, нарушение единства речи и мышления, попытки сосредоточиться на восприятии происходящего и вспомнить давно прошедшее – во всем этом проявляется нарушение прежней уверенности в себе. Она понимает свою неспособность повлиять на ход семейных дел.

Новые тревоги возникли у Арины Петровны в связи с ее отъездом в Погорельку, что также явилось ударом для нее. Она убедилась в том, что «нравственные и физические ее силы подорваны». Этот был тот самый удар, который недавнего бодрого человека мгновенно и безапелляционно превращает в развалину. Выглядеть бывшая самодержавная помещица стала так: «Голова ее поникла, спина сгорбилась, глаза потухли, поступь сделалась вялою, порывистость движений пропала...» она «бродит по комнатам и все чего-то ищет, куда-то заглядывает, словно женщина, которая всю жизнь была в ключах и не понимает, где и как она их потеряла».164

При всей антипатии к крепостникам, Салтыков-Щедрин однако же не исключал возможность их перевоспитания. Арина Петровна, теряя свое социальное положение помещицы, постепенно как бы освобождается от некоторых недостатков, с ним связанных, и приходит к пониманию «чего-то лучшего, более справедливого»165 и проклинает Иудушку, а в его лице свою прежнюю – жизнь.

Арина Петровна никогда не смогла ответить себе на вопрос: «И для кого я всю эту прорву коплю! для кого припасаю!».166 Она понимает бессмысленность, бесцельность, тяготеющего существования над Головлевым, и то, что в течение сорока лет была ее жертвой. Трагический смысл судьбы Арины Петровны и ужас ее положения не в том, что она к старости остается больной и нищей, дряхлой и одинокой в пустой и темной усадьбе, потому что ждать другого было бы нелогично, исходя из характеристик, чувств и поступков Головлевых. Трагизм ее старости в том, что Арина Петровна остается наедине с внутренней пустотой. Ее жизнь, отданная к скопидомству, наживе, манипуляции, уничтожила в ней все человеческое. Ее стяжательство не только потерпело крах, но задолго до ее гибели опустошило, выжгло ее изнутри.

Трагедию Арины Петровны Салтыков-Щедрин изобразил с тем большею силой, что привел к осознанию того, что с ней произошло.

Арина Петровна смотрит на Иудушку, нудно поучающего сына, которому он не захотел помочь и которого ждет позор: Сибирь и смерть: «...она отнюдь не оставалась равнодушной зрительницей этой семейной сцены. Напротив того, с первого же взгляда можно было заподозрить, что в ней происходит что-то не совсем обыкновенное, и что, может быть, настала минута, когда перед умственным ее оком предстали во всей полноте и наготе итоги ее собственной жизни. Лицо ее оживилось, глаза расширились и блестели, губы шевелились, как будто хотели сказать какое-то слово – и не могли. И вдруг, в ту самую минуту, когда Петенька огласил столовую рыданиями, она грузно поднялась со своего кресла, протянула вперед руку, и из груди ее вырвался вопль: «Про-к ли-ннаааю !».167

Узнала ли она в Иудушке себя? Вероятно, да. Потому-то проклятие по его адресу наполняется таким для нее тяжким смыслом. Она, в сущности, приближается к тому порогу нравственного прозрения, за которым наступит проклятие и своего прошлого. Всю свою предшествующую жизнь, свое накопительство с тысячами мелких и крупных преступлений она готова осудить и проклясть. Один человек в ней осужден и должен умереть, а другой – воскреснуть к новой жизни. Она себя теперь судит строгим судом – и себя считает погубительницей своих детей. В чем ее духовное воскресение? В том, что мать-охранительница в ее душе одержала верх над стяжательницей. В том, что свою копию, своего любимейшего сына – кровопивце она отвергла от себя.

Если бы можно было начать сначала и прожить честно, по совести... Но это невозможно! И потому воскресение Арины Петровны не приобрело отчетливой, законченной формы.

***

Степан Владимирыч старший сын Арины Петровны, его также звали Степкой-балбесом и Степкой-озорником. От природы он наблюдателен и остроумен, но безалаберен. Очень рано он «попал в число постылых». От отца он унаследовал неистощимую проказливость, от матери «способность быстро распознавать слабые стороны людей»168. Первое делало его любимцем отца, что вызвало нелюбовь со стороны матери. Он, как никто из братьев, чувствовал деспотическую руку Арины Петровны.

Степана сближает с отцом стремление к дворянскому широкому житью, но у него это стремление в большей степени лишено практической основы. Степан лишь мечтает о «штучке», которую завел бы, будь он богат. Если свойство Арины Петровны «быстро угадывать слабые стороны людей»169 находило в ней практическое применение оно помогало ей умножить свое богатство, то у Степана оно вырождалось в шутовство, в скоморошество.

Салтыков-Щедрин, изображая Степана Головлева, рисует образ человека-пустышки. Степан «лишен всякой предусмотрительности»170, полностью устраняет идею будущего, завтрашнего дня. Для него всякая настоящая минута не имеет никакой связи с последующей. Задерживать что-либо из настоящего, делать выводы на будущее представляется ненужным. Он «не задерживает» гнетущих впечатлений «посторонних речей». Поэтому он единственный из Головлевых, на которого совершенно не действует пустословие Иудушки, он пропускает пустословие брата мимо ушей. Как раз Степан, прежде других, понял братца и прозвал его «кровопивушкой».

Также складываются отношения «балбеса» с матерью. «Постоянное принижение», которому подвергала его Арина Петровна, встречало «почву мягкую, легко забывающую». «Образовался характер рабский, повадливый до буффонства».171 Степан стал шутом. Он льнет к другим, но не ради духовного контакта его привлекает «легкая роль приживальщика и прихлебателя». Но на самом деле Степан «не мог ни на минуту» оставаться наедине с самым собой».172 Когда Степан Головлев уезжает в Москву, его мучит эта внутренняя пустота, он лихорадочно ищет общения с другими людьми, как бы спеша наполниться чем-то от них.

В своей «повадливости» Степан Владимирыч не знал чувства меры. Его легко можно было вызвать на любой шаг, но он ни одного поступка в жизни не совершил «по собственному внушению». Вот как его кратко характеризует писатель: «Такие личности охотно подаются всякому влиянию и могут сделаться чем угодно: пропойцами, попрошайками, шутами и даже преступниками».173

Степка-балбес ни к чему не способен, самая простая работа кажется ему несовершимой, «даже бюрократические испытания, вроде докладных записок и экстрактов из дел» оказываются для него «непосильными».174 Он переходит с одной службы на другую, наконец, остается без места, но не потому, что возбудил против себя начальство или совершил ошибку это происходит как-то само собой. «Что делал и как вел себя Степан Владимирыч в надворном суде неизвестно, но через три года его уже там не было».175 Точно таким же образом исчезает из его рук двенадцатитысячный дом, купленный ему матерью в Москве. Степан уходит в ополчение, и когда возвращается, дома просто нет.

Все потерял, абсолютно все, не вспомнил слова матери, когда она «бросала ему кусок»: «не жди больше ничего»176. Неспособному к какому-либо труду, ему осталось одно: путь в Головлево, то есть смерть.

Персонаж Салтыкова-Щедрина не просто таков, каков он есть: балбес, бестолковый малый, балаболка. Он своего рода «продукт» воспитания. Степан настоящая жертва крепостнического быта, семьи и властной, манипуляторши-маменьки. Поэтому его образ имеет предысторию, развернут из далекого прошлого от детских лет на протяжении десятилетий. Характер дан в движении, но с поразительной лаконичностью. Портрет, отступления в прошлое, авторский комментарий к поступкам героя, несколько его реплик, указание на его переживания и мысли, вот и все. Но, в целом, это создает яркое впечатление о движении во внутреннем мире Степана Головлева.

В главе романа «Семейный суд», перед читателем полностью проходит жизненный путь Степана, и так понятнее становится моральная и физическая деградация балбеса.

Степан прекрасно понимает, что его ждет, когда он вернется в Головлево. Мать и братьев знает он довольно хорошо. Вот что он говорит про Арину Петровну: «Да брат, у нас мать умница! Ей бы министром следовало быть... Несправедливая она ко мне была, Умна, как черт вот что главное!»177. Говоря об Иудушке, он характеризует его и предсказывает судьбу матери. «А братья будут богаты, особливо Кровопивушка. Этот без мыла влезет. А впрочем, он ее, старую ведьму (т.е.Арину Петровну, М.Р.) со временем порешит; он и именье, и капитал из нее высосет я на эти дела провидец».178

Драматизм судьбы Степана заключается в том, что он оказывается жертвой Арины Петровны и Иудушки. Его жизнерадостность, веселый нрав, непосредственность еще больше увеличивают у читателя сострадание к его безвыходной судьбе.

Интересно заметить, что Щедрин не дает описание смерти Степана, но зато дана ужасная сцена опьянения, показан процесс последней стадии распада личности Степана, внешняя обстановка последних месяцев его жизни. Все говорит о страшной ужасающей смерти Степки-балбеса.

Однако никакого прозрения или духовного воскресения здесь нет. Есть мучительные воспоминания, терзания по поводу бессмысленно прожитой жизни, в угрызениях совести, которые Степан Головлев пытается заглушить алкоголем. Его мучает собственная беспомощность и никчемность.

***

В первой же главе Салтыков-Щедрин представляет читателю образ Павла Владимирыча. Писатель с самого начала дает главные черты его характера, проявляющиеся с самого детства: «Еще мальчиком, он не высказывал ни малейшей склонности ни к ученью, ни к играм, ни к общительности, но любил жить особняком в отчуждении от людей, забиться, бывало в угол надуется и начинает фантазировать»179. Вот некоторые фразы, которыми Салтыков-Щедрин характеризует человека, ведшего бессмысленную жизнь. Таким был он с детства и таким остался потом. «Шли годы, и из Павла Владимирыча постепенно образовывалась та апатичная и загадочно-угрюмая личность, лишенная поступков».180

Павел Головлев – еще одна жертва воспитания головлевской среды. Автор показывает нам как происходит процесс становления характера Павла забитого, запуганного, лишенного детства, утратившего естественные радости. Павел Головлев выступает как человек, которого обокрали. И украли самое ценное – его духовное существо, человеческие качества, индивидуальность.

Павел попал тоже в число «постылых». Арина Петровна звала его «Павел-тихоня». Он страшно боялся матери и даже не смел к ней подойти, «боялся ее, как огня».

Средний сын Головлевых сосредоточивался только на гнетущем. Всегда был насуплен, но это отнюдь не означает, что он способен на протест, на сопротивление. «За его угрюмостью скрывалось отсутствие поступков и ничего больше. Может быть, он был добр, но никому добра не делал; может быть, был и неглуп, но во всю жизнь ни одного умного поступка не совершил. Он был гостеприимен, но никто не льстился на его гостеприимство; он охотно тратил деньги, но ни полезного, ни приятного результата от этих трат ни для кого никогда не происходило; он никого никогда не обидел, но никто этого не вменял ему в достоинство; он был честен, но не слыхали, чтоб кто-нибудь сказал; как честно поступил в таком-то случае Павел Головлев».181

Павел, как и Степан, не проявил своей человеческой сущности. Один мог совершить какой угодно поступок, но только под чужим влиянием, другой вовсе «человек без поступков». Самое безнравственное, даже преступное в поведении Степана не дало бы оснований судить о степени его внутренней испорченности, так же, как доброта и честность Павла не могут характеризовать его личность.

Угрюмость Павла, его недовольство всем это мироощущение человека, жаждущего оправдать свое бездействие. Если все так плохо, если все против него, значит, он бессилен и нельзя упрекать его в пассивности и непригодности к какому делу. «...Он постоянно и как-то нелепо роптал. То дождя по целым неделям нет, то вдруг такой зарядит, словно с цепи сорвался, то жук одолел, все деревья в саду обглодал; то крот появился, все луга изрыл».182

Павел намеренно сгущает краски, преувеличивает возможные неудобства и неприятности, растравливает в себе чувство досады, запугивает других и самого себя, лишь бы не решать вопроса по существу. Он ищет повод для «ропота», выдумывает ситуации, чреватые опасностью, окружает себя призракам, ежеминутно готовыми ущемить, притеснить, погубить его. «Дело доходило до того, что он даже собственностью отягощался».183

«И зачем только это Дубровино мне досталось жаловался он, что в нем?

Чем же Дубровино не усадьба! земля хорошая, всего довольно. И что тебе вдруг вздумалось?

А то и вздумалось, что по нынешнему времени, совсем собственности иметь не надо. Деньги это так! Деньги взял, положил в карман и удрал с ними! А недвижимость эта...

Да что ж это за время такое за особенное, что уже и собственности иметь нельзя?

А такое время, что вы вот газет не читаете, а я читаю. Нынче адвокаты везде пошли вот и понимайте: узнает адвокат, что у тебя собственность есть, и начнет кружить!

Как он уже тебя кружить будет, коль скоро у тебя праведные документы есть?

Так и будет кружить, как кружит. Или вот Порфиришка-кровопивец: наймет адвоката, а тот и будет тебе повестку за повесткой присылать!».184

Павел говорит раздраженно, не признает никаких резонов, рьяно отстаивает свое право быть недовольным, свой гнетущий, мрачный взгляд на мир. Чувствуя, что мать осуждает его (не раз Арине Петровне хотелось крикнуть:«Вон с моих глаз, подлец!»), он старается запутать вопрос, допускать грубый нажим в разговоре, язвить.«Павел Владимирыч, как человек, лишенный поступков, «был как-то придирчив в отношении к матери»185, – подчеркивает автор.

Павел Владимирыч в моментах, когда от него требуется какой-либо ответ или проявление отношения его к какому-нибудь делу, кажется находится далеко в другом мире, в его мире «фантазии».

Наиболее острая ситуация, в которой проявляется мера апатии Павла отношение к судьбе Дубровина. Павел не хочет, чтобы имение досталось Иудушке («собакам» выброшу...»), но он так и не совершил поступка, не составил завещания. Последнюю встречу с матерью он использовал не для решения, а для «ропота», принимающего здесь уже совершенно яростный болезненно-злобный характер. «Думаете, что я и не вижу! А то и вижу, что вы меня за дурака считаете! Ну, и положим, что я дурак, и пусть буду дурак! зачем же приходите к дураку? И не приходите! И не беспокойтесь!».186

Павел здесь чувствует себя хозяином положения, упивается «свободный от каких-либо «нравственных ограничений, «в звуках голоса слышался какой-то надорванный, в то же время, торжествующий хохот».187

Павел в реальности хорошо понимал происходящее вокруг: видел несправедливость матери и так глубоко страдал от нее, что перед смертью не прощает ее. Он видел как Иудушка, как настоящий кровопивец, высасывал сок из матери, из крестьян, и своим хмурым молчанием скрывал огромную ненависть к этому кровопице. Когда Порфирий Владимирыч подошел к нему, он сначала думал, что это тень. «Павел Владимирыч, наконец понял, что перед ним не тень, а сам кровопивец воплоти» и начал выгнать его из комнаты, «...иди, кровопивец, вон!... Иуда! Предатель: мать по миру пустил!188»

В сущности, он остался один, ибо судил нравственным судом всех своих кровных родственников и осудил их. Это означает, что он поднялся над ними, встал выше в нравственном плане. И в этом его драма: он «выломился» из своего дворянского рода, хотя еще и не осознал рознь со своим сословием.

Это иной вид прозрения. Считать ли, что и здесь состоялось духовное воскресение? Вероятно, так можно считать, ибо и здесь, как на всем протяжении романа, Салтыков-Щедрин стремится привести каждого из своих героев к осознанию духовного краха. Но такое осознание это и есть осуждение либо всей своей прежней жизни, либо осуждение крепостнического уклада.

Салтыков-Щедрин дал Павлу понимание безобразий головлевской жизни, но лишил его какой-либо возможности протестовать. Способный думать и понимать, он бессмысленно живет и умирает. Проклиная Иудушку, он против воли оставил ему наследство. Драма Павла в его бессилии что-либо изменить, в том, что он человек лишенный «поступков».

***

Видное место в системе образов романа занимают Аннинька и Любинька, внучки Арины Петровны от ее дочери Анны Владимировны. Владелица Головлева «не любила говорить» о дочери после того, как Анна «без родительского благословения, «как собака» убежала из Головлева с корнетом Улановым и повенчалась с ним.

Таким образом, с самого начала читателю известно, что Арина не любит своих внучек так же, как и детей: ей подкинули «на шею двух щенков».

О детстве Анниньки и Любиньки писатель говорит мало. Во второй главе они появляются накануне смерти Павла Владимирыча. Обе показывают свои религиозные знания перед сыновьями Иудушки. После смерти Павла они вместе с бабушкой уехали в Погорелку, «кусок», который выбросила Арина Петровна их матери. Но они долго там не жили. Аниннька и Любинька хотели жить полной жизнью, а не существовать, и, несмотря на то, что боялись бабушки, все-таки решили с ней поговорить и объявить ей, что «далее оставаться в Погорелке не могут и не хотят и, наконец, отправляются неизвестно куда»189.

Как видно, и здесь автор с самого раннего возраста прорисовывает в характерах девочек такие черты, которые, с одной стороны, указывают на тлетворное влияние крепостничества, а с другой свидетельствуют о возможном движении характера, о неизбежности изменения личности. Казалось бы, принцип сатирического изображения с присущей ему гиперболизацией, с острокритической и комической неизменностью персонажа, должен был исключать движение души. Однако Салтыков-Щедрин преодолевает эту окаменелость натуры осмеиваемых героев и в сатирическую картину привносит то движение чувств и мыслей, которое чем-то напоминает нам толстовскую «диалектику души» или процессы внутренней жизни в понимании и изображении Гончарова и Достоевского. Это и есть психологизм в сатире или психологический анализ под остро-критичным углом зрения.

В четвертой главе, «Племянушка», читатель встречается с Аниннькой как со взрослым человеком. «Это была уже не прежняя наивная малокровная и несколько белая девушка... нет, это была девица вполне определившаяся, с резкими, и даже развязными манерами...».190 Дальше Щедрин дает ее портрет более скупыми штрихами. «Наружность ее тоже изменилась, и довольно приятно поразила...»191, это уже «рослая и статная женщина с красивым румяным лицом, с высокою, хорошо развитой грудью, с серыми глазами навыкате и с отличнейшей пепельной косой, которая тяжело опускалась на затылок».192Она сама себя считает красивой женщиной: она «проникнута была сознанием, что она-то и есть самая «Прекрасная Елена», о которой она с сестрой Любинькой слышала в первый раз, когда Петенька и Володенька были у них накануне смерти Павла Владимирыча. Аннинька тоже гордилась косой ее: «посмотрите-ка, дядя,какая у меня чудесная коса... не правда ли хороша?».193

Аннинька - единственный персонаж романа с привлекательной внешностью. Она из всех Головлевых является единственным лицом, которое стремится найти путь к возрождению, к настоящей жизни, хотя и она никак не может найти в себе сил, чтобы бороться против среды. Она выделяется среди членов головлевской семьи всем складом своего существа и первое, что обращает на нее внимание читателя это ее необычная, яркая внешность среди общей утрированной некрасивости.

М.С.Горячкина в своей работе отметила, что Аннинька и Любинька «по основным чертам своего характера являются типичными героинями дворянских писателей. Это те самые героини, которые у авторов романов о дворянских гнездах всю жизнь «ждали прекрасного помещика», мечтали о благородной, красивой жизни, об искусстве и славе. Это культурное начало дворянских гнезд. Это Лиза из «Дворянского гнезда», Вера из «Обрыва». Но какими жалкими, какими пустыми и потрепанными выглядят они у Щедрина в 80-е годы».194 С этим замечанием Горячкиной нельзя не согласиться. Хотя следует добавить, что сатирический оттенок здесь намного сильнее, нежели у Гончарова или Тургенева.

Институтско-опереточное воспитание Анниньки обострило в ней такую черту, как неспособность к глубоким, длительным переживаниям. Щедрин отмечает: «Темперамент ее вовсе не отличался страстностью, а только легко раздавался».195 В жизни таких людей «бывают минуты хорошие, бывают и горькие. Но и те и другие только скользят...».196Аннинька была девушкой впечатлительной, она «очень быстро проникалась новыми ощущениями».197 Но столь же быстро забывала их. Отсюда удивительное пренебрежение к данной, настоящей минуте. Аннинька всю жизнь откладывает самостоятельное действие. Ей постоянно кажется, что подлинная жизнь еще не началась, что эта жизнь впереди, данные же условия нечто временное, чуждое ей.

В юности Аннинька мечтала о «своем» куске хлеба, о честном труде, но мечтательность ее была чисто головлевская, благодушно-пассивное предвкушение будущего. «Сколько раз, бывало, сидя в Погорелке на мезонине, она видела себя в мечтах серьезною девушкой, трудящейся, алчущей образовать себя, с твердостью переносящей нужду и лишения, ради идеи, блага..., но едва она вышла на широкую дорогу самостоятельности, как сама собою сложилась такая практика, которая сразу разбила в прах всю мечту».198

Как видно, новые веяния  1860-х годов захватили младших из рода Головлевых. По крайней мере, поколение внуков уже откликается на идеи женской эмансипации и не чуждо проповеди о личном вкладе в общественный труд. Салтыков-Щедрин исходил из представления о решающей роли социально-исторических факторов, которые так или иначе, но непременно воздействуют на человеческое сознание.

В данном же случае он указывает на сложность и противоречивость всех этих внешних факторов, воздействующих на сознание и на характер Анниньки. Оказалось, что тут и произошел разрыв: ее характер слабее, чем это было надобно для борьбы за новые убеждения. Жестокая школа сиротства не выработала в ней «сурового отношения к жизни», т.е. понимания ее серьезности. Аннинька не готовила себя к труду, а лишь ждала того времени, когда окончится плен и можно будет без оглядки бежать из Головлева, все равно куда, лишь бы дальше.

Став актрисой, Аннинька играла «по обязанности службы и в соответствии с требованиями службы», т.е. не считала нужным применять лично-нравственные оценки к тем спектаклям, в которых она участвовала. Аннинька старалась только, чтобы все у нее выходило «мило» и с «шиком»; она хотела нравиться офицерам расквартированного в городе полка. Но «какого сорта ощущения производят в офицерах ее вздрагивания она об этом себя не спрашивала».199

В отношениях с людьми, в общении с миром (помимо сцены) тоже не было ничего «собственного» постоянного, лично ей принадлежащего. Это была «кочевая» жизнь. Необходим был огромный запас физических сил, нравственной убежденности в своей правоте, наконец, обыкновенной выносливости, упорства, житейской гибкости. «Кочевая» жизнь была, в сущности, борьбой за талант, за уважение к себе. И тут оказалось, что Аннинька слаба, у нее нет сил для борьбы.

Аннинька и Любинька – актрисы. В те времена само слово «актриса» никак не связывалось с понятием «девичьей чести», «сокровища», как говорится в романе. Сам Иудушка, узнав что Аннинька собирается на могилку бабушки поехать, ей говорит: «Только знаешь ли что! ты бы сначала очистилась! ...все таки... актриса...».200 Останавливавшаяся у священника после того, как уехала из иудушкиного дома, попадья начала спрашивать Анниньку о жизни актрис. «А что я еще хотела вас спросить: правда ли что с актрисами обращаются словно бы они не настоящие женщины?» Попадья, уже начиная говорить об этом, никак не могла прекратить этот интересный ей разговор и у к удивлению Анниньки она признала, что «Мы с попом об вас, барышня, разговариваем, жалеем мы вас, даже очень жалеем». И в заключение сам поп говорит: «А главное, сударыня, сокровище свое надлежит соблюсти!... И вот это-то сокровище, мнится, в актерском звании соблюсти дело довольно сумнительное…».201

Вот как Щедрин описывает духовное состояние Анниньки в этот момент, когда она начинает понимать, что ее все-таки уже считают «актрисой».

Даже от родной сестры Любиньки пришлось Анниньке услышать опять это слово: «сокровище». Правда Любинька смотрела на «сокровище» как на «пустое дело», от которого, впрочем, «подлецы-мужчины способны доходить до одурения».202

После пребывания в Головлеве, Аннинька все время ведет тихую борьбу с окружающей ее средой, чтобы защищать свое «сокровище». У нее было еще сознание, что она «барышня», что у нее есть «свое гнездо и свои могилы», но среда сильнее ее, и несмотря на то, что она ревниво ограждала свое «сокровище», желая, таким образом, «заочно доказать воплинскому батюшке, что и в среде актрис встречаются личности, которым не .чуждо геройство»203, на вопрос Любиньки о том, «для какого принца ты свое сокровище бережешь?», она не могла найти удовлетворительного ответа. В конце концов, она струсила, осталась без денег, без работы и сдалась. Вот как Щедрин коротко описывает начало ее морального падения: «...она встала с кушетки почти обнаженная... Аннинька поняла, что публика простила ее».204

Любинька, в отличие от сестры, хотела во чтобы бы то ни стало найти себе хорошее место в этой среде и поэтому, когда Аннинька вернулась из Москвы, то «застала сестру среди роскошной, сравнительно, обстановки», так как та «подружилась с одним самоварским земским деятелем». Любинька считала Анниньку дурой и совсем не могла понять, почему же Аннинька не хотела «подружиться с Кукишем». Любинька хотела, чтобы и сестра пошла по ее стопам. Щедрин объясняет разницу между сестрами. «Любинька была расчетлива и не пренебрегала ценностями».205 Она прекрасно поняла, что эта жизнь «артистическая» хорошо не кончится. Аннинька, наоборот, все делала, чтобы когда-нибудь, «когда все это кончится», поехать в Погорелку и зажить там добропорядочной и тихой жизнью.

Салтыков-Щедрин мрачными красками рисует постепенное падение внучек Арины Петровны. Они утрачивают все материальные блага, деньги, но самое главное –«всякую веру в свои силы, всякую надежду на просвет в будущем».206 «Мало-помалу сестер начали возить по гостиницам к проезжающим господам, и на них установилась умеренная такса. Скандалы следовали за скандалами, побоища за побоищами, но сестры были живучи, как кошки, и все льнули, все желали жить. Он напоминали тех жалких собачонок, которые, несмотря на ошпаривания, израненные, с перешибленным ногами, все-таки лезут в облюбованное место, визжат и лезут».207

«Артистическая» жизнь «погорельских девиц» пришла к неизбежному концу. Здесь одна из самых драматических сцен произведения Щедрина. Это самоубийство Любиньки. Писатель мастерски кратко, скупо описывает его. «В тот же день Любинька наломала головок от фосфорных спичек и приготовила два стакана настоя. Один из них выпила сама, другой подала сестре. Но Аннинька мгновенно струсила и не хотела пить. В тот же день вечером Любинькин труп вывезли в поле и зарыли. Аннинька осталась жить».208

Таким образом, изображая судьбу обеих девушек, Щедрин хотел показать, как решается «женский вопрос», для тех, у кого нет средств к безбедному существованию, но чьи души уже развращены жизнью в «дворянских гнездах» 80-х годов.

Характер Аннинки показан Щедриным в двух фазах: в ее артистическом амплуа и в последнем периоде жизни в Головлеве.

После полного краха артистической карьеры Аннинька вновь приехала в Головлево. Здесь она предается горьким воспоминаниям, которые представлены рядом монологов. Сначала идут воспоминания о том времени, которое она «когда-то называла временем своих успехов, своих побед, своего благополучия...»209

Трагическая судьба Анниньки жертвы головлевщины - вызывает сочувствие у Салтыкова-Щедрина, что нашло свое отражение в способе изображения персонажа, в элементах драматизма этого образа, в подлинном лиризме некоторых отступлений раздумий, связанных с этим образом. По сравнению с другими персонажами романа, в образе Анниньки мало сатирически заостренных черт. Но Аннинька, как и остальные члены головлевской семьи, попадает в безвыходное положение, в страшный жизненный тупик.

Драма Анниньки и Любиньки их положение жертв общественных устоев. В отличие от всех Головлевых, они попытались вырваться из поместья и начать новую жизнь, но головлевское наследие настигло их, и они стали жертвами своего уродливого воспитания и уродливых условий социальной среды.

***

С сыновьями Порфирия Владимирыча читатель знакомится во второй главе, «По родственному». Они еще подростки, но уже говорят, что отец «скучно разговаривает», «у дверей подслушивает» и «занимается пустяками».

Образы Володеньки и Петеньки можно назвать эпизодическими. С их помощью автор показывает еще одну черту владельца Головлева: отсутствие родительских чувств. Сыновья Иудушки провели свои юношеские годы в угаре праздных забав, безделья, мотовства, без родственных чувств и семейных привязанностей.

О судьбе Володеньки читатель узнает из рассказа Иудушки и обвинений Петеньки, обращенных к отцу.

Чуть более рассказано о Петеньке. Он «был малый лет двадцати пяти, довольно красивой наружности, в дорожной офицерской форме»210, и дополняет портрет, штрихами его характера: «он был неразговорчив, легкомысленный и не отдавал себе никакого отчета в жизненных целях»211.

Ситуация, в которой раскрывается внутренний мир Петеньки, пребывание в Головлеве после проигрыша казенных денег. Как подчеркивает автор, Петенька с самого начала знал, что обращаться к отцу за помощью бесполезно. «...Он поехал в Головлево... с полной уверенностью получить камень вместо хлеба», он «отлично понимал», что «дело его безнадежное, что поездка в Головлево принесет только лишение неприятности».212 Нужно было искать выхода где-то, совсем в другом направлении, то есть совершить ответственное действие, «поступок». «Он был готов перенести все, испробовать все до последнего»213, чтобы выйти из этого положения.

Благодушие его держится на самом зыбком основании, какое только возможно для безответственных людей: надежда на чудо, на рок, на счастливую случайность. «А может быть, что-нибудь и будет? Ведь случается же...Вдруг нынешнее Головлево исчезнет, и на месте его очутится новое Головлево, с новою обстановкой, в которой он... Не то чтобы отец... умрет зачем? а так... вобще, будет новая «обстановка»... А может быть, и бабушка ведь уней деньги есть!»214

Сам по себе подобный внутренний импульс вполне оправдан. Салтыков-Щедрин в этом убежден. «Есть в человеке какой-то темный инстинкт самосохранения, который пересиливает всякую сознательность»215, замечает автор. Головлевщина сказывается в том, что Петенька эксплуатирует этот инстинкт. «Пойду сейчас и покончу разом! говорит он себе. Или нет! Нет, зачем же сегодня... Может быть, что-нибудь... Нет, лучше завтра... Все-таки хоть нынче день... Да, лучше завтра!»216

В том, как Петенька осуществляет эту программу, он близок одновременно и Степану и Павлу. «Несмотря на крайность положения» проказничает: «загляделся на могучую спину Евпраксеюшки и решился ей высказать это».217Во время церковной службы он притаился в коридоре головлевского дома, чтобы подкараулить экономку. Здесь и застал его отец, пристально следивший за поведением сына. Вечером в столовой Петенька поминутно кидает «умильно-дурацкие взоры на Евпраксеюшку». Он ведет себя «самым неосмотрительным образом», настраивал отца против себя. А ведь именно отсутствие «предусмотрительности» составляло существо того легкомыслия, которым отличался Степка-балбес.

Все худшее, что имелось в растленных или растоптанных душах старшего поколения, здесь как будто нарочно собралось в душе внука. Он явно находится на относительно более низкой нравственной ступени. В его лице выражается неотвратимый процесс вырождения Головлевых.

Одновременно в отношениях с Иудушкой Петенька как будто копирует Павла: язвителен, сумрачен. Приехав, он «вышел как- то вяло», «был неразговорчив», на все восклицания отца: вот так сюрприз! Ну, брат, одолжил!... он отвечал или молчанием или принужденною улыбкой. А на вопрос: и как это тебе вдруг вздумалось? ответил даже грубо: «так вот, вздумалось и приехал».218

Петенька как бы не уверен, на каком варианте ему остановиться, чтобы достичь душевного «мира»: он бросается то в беспечную гусарскую лихость, то в язвительный «мрачный ропот». Психическое состояние Петеньки в критическом положении, в котором он находится, дано Щедриным в форме серии внутренних монологов, выражаемых при помощи внутренней речи.

Ночью по приезде в Головлево Петенька размышляет: «Не прямее ли было бы взять револьвер и приставить его к виску; господа! я не достоин носить ваш мундир! я растратил казенные деньги! и потому сам себе приношу справедливый и строгий суд! Бац все кончено».219

Состояние неуверенности в получении денег еще более усугубляется: воображение далеко заносит Петеньку в область честолюбивой и «благородной» мечты, которая однако тут же перевивается, ввиду ее несбыточности, вновь сменяясь чувством неверия в благополучный исход.

«...А, может быть, и бабушка ведь у нее деньги есть! Узнает, что беда впереди вдруг даст! На!, скажет, поезжай скорее, покуда срок не прошел!

Ах! поскорее бы эта ночь прошла! завтра... Ну, завтра п пусть будет что будет! Но что он должен будет завтра выслушать... ах.чего только он не выслушает! Завтра... но для чего же завтра? ведь есть и еще целый день впереди... Ведь, он выговорил себе два дня собственно для того, чтоб иметь время убедить, растрогать... Чорта с два! убедишь тут, растрогаешь! Нет уж... Тут мысли его окончательно путаются и постепенно, одна за другой утопают в сонной мгле».220

Сумбур в мыслях это следствие безысходности. Придавленное тяжким гнетом, сознание не может функционировать нормально. Разрываются логические связи и оттого «мысли путаются».

На что похоже это состояние одного персонажа? На состояние другого! Точно также «мысли путались» и возникал сумбур в сознании Степана Головлева. Правда, там было еще и воздействие алкоголя. Ощущение безысходности, страх смерти был так силен, что вызывал потребность забвения. Здесь оно само приходит.

Как все Головлевы, он остается в одиночестве, никто не хочет помогать ему. Арина Петровна, узнав о том, что он проиграл казенные деньги и, несмотря на то, что он ей обещал хороший процент заплатить, категорически ему отказывает: «Что ты, что ты! Да у меня и денег только на гроб да на поминовение осталось!»221 Когда он с этой же просьбой обратился к отцу, Иудушка ответил ему: «Я в карты никогда не игрывал» и иронически добавляет, «только вот разве с маменькой в дурачка... И пожалуйста, ты меня в эти грязные дела не впутывай...».222 Наконец, Петеньке становится ясно, что у него отца нет, и говорит ему, как Павел перед смертью: «Иудушка! Убийца!».

О смерти сына Порфирий Петрович узнает, когда получает «официальное уведомление, что сын его, не доехавши до места ссылки, слег в одном из попутных городков в больницу и умер».223

Петенька до последнего момента своей жизни ждет какой-нибудь помощи, отправляет письма, в которых просил отца «выслать ему содержание в новом его положении», но неизвестно получает ли письмо отца, в котором извещает его о том, что единственное, что он может сделать для сына «дать ему хороший совет и молиться за него»224.

***

Среди второстепенных образов романа «Господа Головлевы» выделается образ Евпраксеи, «чужой», взятой со стороны. Эта героиня Щедрина отличается необычайной страстностью и устойчивостью побуждений. Это качество Евпраксеи, соединившись с «крайней неразвитостью» натуры, с полным отсутствием путей для творческого применения, превратилось в «упорство тупоумия»225.

Щедрин представляет образ Евпраксеюшки в движении, она всегда что-то делает, куда-то идет. Вот, как сам писатель психологически описывает ее: «Она не обладала ни быстротой соображения, ни находчивостью, ни даже расторопностью, но взамен того была работяща, безответна и не предъявляла почти никаких требований».226 Именно поэтому Порфирий Владимирыч выбрал ее, «подходящую к той обстановке, которую он создал».227

Вслед за этой краткой психологической характеристикой, Щедрин дает нам внешний портрет экономки: «Лицо широкое, белое,лоб узкий, обрамленный желтоватыми негустыми волосами, глаза крупные, тусклые, нос совершенно прямой, рот стертый, подернутый тою загадочною, словно куда-то убегающею улыбкой (Не намекает ли здесь сатирик на попытки доморощенных, крепостных живописцев отозваться на требования итальянской школы? Ведь здесь явный намек на улыбку Моны Лизы! Намек слабый, но легко угадываемый), какую ложно встретить на портретах, написанных доморощенными живописцами. Вообще, ничего выдающегося, кроме разве спины, которая была до того широка и могуча, что у человека самого равнодушного невольно поднималась рука, чтобы, как говорится, «дать девке раза» между лопаток».228

До потери сына Евпраксеюшка была самой спокойной среди всех, кто окружал Порфирия Головлева. Казалось, она переносит свое положение «наймитки», «приставленной» в «наполненному прахом гробу», к «старой гнилушке». Когда она решилась поднять голос против барина, она превзошла всех членов головлевского семейства в упорстве сопротивления. Ее протест оказался самым последовательным.

Тяготение к безответственности обнажается в ситуации, настоятельно потребовавшей от наймитки самоличных решений. «...Ожидание материнства, по-видимому, разрешило умственные узы связывавшие ее... Она впервые что-то поняла, нечто вроде того, что у нее свое дело есть, в котором она сама большая, и где помыкать ею безвозбраннонельзя».229 Все предыдущее, вся история отношений с Иудушкой не была для Евпраксеи своим делом. Она смотрела на эти отношения как на обстановку, не зависящую от нее. Теперь она с негодованием обнаруживает, что Иудушка «каким-то чудом сделался отцом и властителем ее ребенка».230

В пересказе ее мыслей и настроений смутных и неопределенных сатирик намечает как бы контуры психического состояния. Затем он возвращается вновь и вновь к этим же смутным ее образам и они с каждым разом все более проясняются. Повторяемость признак работы ее души. Постепенное уяснение образов результат этой внутренней деятельности.

Чтобы все было, как ей хотелось, нужно было порвать с Иудушкой. Однако Евпраксеюшка не решилась на подобный шаг, даже не осмыслила до конца его необходимости. У нее надежды были на то, что личного вмешательства не потребуется, что все «обойдется». Поэтому факт «нападения», со стороны Иудушки воспринят был «как-то тупо». Затем «все опять заплыло и пошло по-старому»231.

Щедрин подчеркивает, что Евпраксеюшка стоит на первой стадии прозрения, что открытое ею элементарно. Начав вслушиваться, она «только одно... и поняла: что Иудушка пристает, досаждает, зудит»232. Если бы Евпраксеюшка пошла дальше по этому пути, она должна была бы сделать тот же вывод, к которому пришел староста Федулыч: существовать рядом с Иудушкой нельзя, строить жизнь можно только без него. Однако постижение подлинной сущности барина оказалось для нее «второстепенным обстоятельством». «Главным образом, действие приезда Анниньки в Головлево выразилось в том, что он взбунтовал в Евпраксеюшке инстинкты ее молодости».233 «Вот, например: почему же нибудь да не согласилась Аннинька остаться в Головлеве, так-таки напрямик и сказала: страшно! Почему так? а потому просто, что она молода, что ей «жить хочется». Вот и она Евпраксеюшка, тоже молода...»234И она взбунтовалась! Не так, как пытались бунтовать другие Головлевы: она сильнее их. И ее бунт страшнее для Иудушки. Безудержное накопительство превратилось не в самоуничтожение, а в активный протест, в целенаправленное истребление Головлевских богатств.

Бунт Евпраксеюшки складывается из «общих жалоб», «загадочных» восклицаний: «Посмотрела бы я, хоть бы глазком бы полюбовалась, как некоторые люди живут»235, из упреков, лишенных всякого практического смысла («Вот в Мазулине Палагеюшка у барина в экономках живет, сидит руки скламши да в шелковых платьях ходит»236). Экономка Головлевых скромна, работяща; не шелковые платья и не безделье ей нужно, а «хорошее, вольное и свободное житье», которого Иудушка ей дать не может. Когда тот в упор спрашивает, чего она от него хочет, Евпраксеюшка теряется: «она уставилась в Иудушку глазами и молчала, словно размышляла, чего ей в самом деле, надобно?».237 Более того, «досаждая» барину, Евпраксеюшка и не думает порывать с ним: она была бы очень изумлена, если б ей вдруг предложили возвратиться в родительский дом».238

Очень интересно в образе Евпраксеюшки, заметить, как она упорно «постоянно била в одну точку».239 Ни один из окружавших Иудушку людей не обладал такой «громадной силой». Все они забывали, что перед ними «кровопивец», пытались ему что-то объяснить, доходили до истерики, терпели поражения. Приставаниям Евпраксеи «и конца не было видно»240.

Именно Евпраксеюшка со своим бунтом сломила Порфирия Головлева. Щедрин подчеркивает, что экономка самым бесцеремонным образом перебивала барина, причем обрывала его «тут же, на первых порах»241, не давая ему даже начать свое разматывание пустословия.

  1.  Стратегия воздействия манипулятора (Иудушки) на персонажи

Теперь, имея психологические портреты и характеристики персонажей, мы можем обрисовать «мотивационный фон, из которого выделяются манипулятивные фигуры»242.Объект манипуляции – это то, на что направлены действия манипулятора. В исследуемом нами романе восемь жертв манипуляции: Арина Петровна, Степан Головлев, Павел Головлев, Анинька, Любинька, Володенька, Петенька и Евпраксеюшка (не считая крестьян). Все они пострадали от действий Порфирия Головлева, и все они являются членами семьи (Евпраксеюшка играет роль любовницы Порфирия, потому ее так же можно причислить к членам семьи). В первой главе нашего исследования мы говорили об особом виде манипуляций – «эмоциональный шантаж» («мощная форма манипулирования, в которой близкие люди прямо или косвенно угрожают нам…»243). Манипуляции Порфирия можно причислить к этому виду, так как тирания главного героя не знает границ и распространена, в большинстве своем, на членов его собственной семьи.

Нужно заметить, что манипулятор выбирает в жертву не просто первого попавшегося, он берет того, кто обязательно попадет под его влияние. А судя по вышеизложенным характеристикам персонажей, все они, за исключением Арины Петровны и Евпраксеюшки, по натуре своей слабы, не способны дать отпор обидчику, бездейственны, малодушны, недальновидны и расточительны. Поэтому неудивительно, что они оказались жертвами. «Чтобы бросить вызов эмоциональному шантажу, нужна настоящая смелость»244, а ее-то у кровных родственников и не было.

Что касается Арины Петровны и Евпраксеюшки – то их внутренняя сила, умение бороться, имеет корни из вне: ведь они не относились к кровным родственникам головлевского рода и не унаследовали головлевскую апатичность.

На этом фоне выделился образ Евпраксеюшки. Она, благодаря своему «упорству тупоумия», смогла сломить Иудушку, направив его же орудие, против него самого. В начале своего появления он точно выполняла поручения и желания Иудушки. Но не потому, что была под его влиянием. Иудушка всех мучит своими бесконечными разговорами, но если одни страдают из-за этого, другие, как Евпраксеюшка, находят способ освободиться. Она смотрит на него, пока он говорит, и –«да этим временем про свое думаю... обо всем думаю»245–, сказала она Анниньке. Она добровольно ему подчинялась в силу непонимания сущности Порфирия. Но, собственно, Евпраксеюшку это не очень волновало. «Даже экономку он выбрал себе  как  раз  подходящую  к  той  обстановке,которую создал. Она не  обладалани быстротой соображения,  ни  находчивостью,  ни  даже  расторопностью,  новзамен того  была  работяща,  безответна  и  не  предъявляла  почти  никакихтребований. Даже тогда, когда он «приблизил» ее к себе, – и тут она спросилатолько: «можно ли ей,  когда  захочется,  кваску  холодненького  без  спросуиспить?»246.Странно, что такого хитрого стратега, как Иудушка, изначально не насторожило то, что Евпраксея, практически, единственный человек, который может с ним ужиться. И если все остальные либо бегут от него, либо «мрут как мухи», Евпраксеюшку ничего не тревожило.  

В последних главах романа, ее «упорство» и осознание совершенной им (Порфирием) несправедливости по отношению к ней создало некий барьер, через который ни манипуляции, ни слова Порфирия просто не могли пробиться, что помогло ей окончательно выйти из-под контроля.  

Арина Петровна очень неоднозначный и сложный персонаж, играющий одну из ключевых ролей в понимании образа Иудушки. Несмотря на всю свою прозорливость, она все-таки стала его жертвой. Взять над ней вверх Порфирию было сложно: он долго подготавливал почву, ждал, медленно подступая к маменьке, играя роль послушного и любящего сына. А, как известно, то, что «в результате частого повторения прочно запоминается, действует на сознание независимо от того, вызывает ли это утверждение возражения или одобрение».247 Поэтому, как Арина Петровна ни прислушивалась к себе, смутно понимая, что Порфирий притворяется, после ежедневных повторений соответствующего акта бессловесного и словесного признания в искренности и преданности, она восприняла это как данное. А «втершись в доверие», Иудушка уже смело стал руководить ею, до тех пор, пока нуждался в ее услугах и не опустошил ее кошелек.

Стратегия манипуляционных действий Порфирия проста:

  1. Определение цели манипуляции;
  2. Определение объекта манипуляции;
  3. Собственно манипуляция;
  4. Достижение результата;
  5. Избавление от «отработанного продукта».

Цель манипуляций Порфирия определены – власть, имущество и деньги. Объекты – члены семьи. Иудушка использует как вербальные так и невербальные приемы манипуляций, которые детально будут рассмотрены в следующей главе. А вот избавляет Порфирия от ненужных людей якобы Бог (им Порфирий любит прикрываться), умерщвляя в наказание (как правило, за непослушание и нелюбовь к Иудушке).

Таким образом, характеристики героев, как портретные, так и психологические, играют ключевую роль в осмыслении вопроса об успешной реализации манипулятивного акта. Без сомнений, Порфирий скрупулезно изучил каждого из своих жертв, тем самым обеспечив себе сто процентный результат. Однако ошибся в одном – характер Евпраксеи не может рассматриваться в односложном ракурсе, как изначально представлял себе Порфирий.

V.   Манипуляции персонажей романа «Господа Головлевы» в коммуникативном аспекте

  1.  Вербальные возможности осуществления манипуляций

Как мы уже не раз упоминали, манипуляции, своей большей частью, осуществляются посредством языка. Вербальная манипуляция или «речевая манипуляция – это скрытое воздействие с помощью речевых средств на широкую аудиторию с целью регулировать поведение и восприятие действительности».248

Итак, главное вербальное средство манипуляции Порфирия – пустословие. Иудушка никогда не говорит прямо о предмете разговора, он начинает издалека: «начинал тянуть постороннюю канитель»249, «слова бесконечно тянулись одно за другим, как густая слюна»250. Один из приемов манипуляции, приведенный нами в первой главе, звучит так: «манипулятор не выражает ясно свои желания, мнения и чувства, тем самым оставляя  субъект в недоумении, т.е. маскирует истинные цели». Точно так же поступает Иудушка. Он усыпляет внимание, утомляет слушателя, отвлекает его от темы разговора, от существа дела, он доводит его до состояния полного изнеможения. Пока собеседник думает, как освободиться от иудушкиного бесконечного словоизлияния, Порфирий «закидывает петлю».

Примерами вышесказанному служат следующие сцены из романа. Иудушка посещает умирающего брата, несмотря на его состояние и прекрасно отдавая себе отчет в том, до какой степени Степан ненавидит его, говорит непрерывно, одновременно играя озабоченного брата.

«– Ах, брат, брат! какая ты бяка сделался! – продолжал подшучивать по-родственному Иудушка. – А ты возьми да и прибодрись! Встань да и побеги! Труском-труском – пусть-ка, мол, маменька полюбуется, какими мы молодцами стали! Фу-ты! ну-ты!».251

***

«– А-а-ах! брат, брат! Я к тебе с лаской да с утешением, а ты… какое ты слово сказал! А-а-ах, грех какой! И как это язык у тебя, дружок, повернулся, чтоб этакое слово родному брату сказать! Стыдно, голубчик, даже очень стыдно! Постой-ка, я лучше подушечку тебе поправлю!».252

***

«– Ах, как болезнь-то, однако, тебя испортила! Даже характер в тебе – и тот какой-то строптивый стал! Уйди да уйди – ну как я уйду! Вот тебе испить захочется – я водички подам; вон лампадка не в исправности – я и лампадочку поправлю, маслица деревянненького подолью. Ты полежишь, я посижу; тихо да смирно – и не увидим, как время пройдет!».253

***

«– Вот ты меня бранишь, а я за тебя богу помолюсь. Я ведь знаю, что ты это не от себя, а болезнь в тебе говорит. Я, брат, привык прощать – я всем прощаю. Вот и сегодня – еду к тебе, встретился по дороге мужичок и что-то сказал. Ну и что ж! и Христос с ним! он же свой язык осквернил! А я… да не только я не рассердился, а даже перекрестил его – право!»254 и так далее.

В это время «Павел Владимирыч лежал весь багровый и чуть не задыхался. Если б он мог в эту минуту разбить себе голову, он несомненно сделал бы это», «В ушах раздавалось слезнолицемерное пустословие Иудушки, в котором звучала какая-то сухая, почти отвлеченная злоба ко всему живому». Степан, уже из последних сил стонал: «Господи! Да что ж это... уберите его!».255

Когда же Порфирий «благополучно» довел его до истерического изнеможения, зная, что сейчас Степан скажет все, что угодно, лишь бы Порфирий оставил его в покое, приступил к вопросам по существу.

«– Вот и насчет имения – может быть, ты уж и распорядился? – продолжал Иудушка. – Хорошенькое, очень хорошенькое именьице у тебя – нечего сказать. Земля даже лучше, чем в Головлеве: с песочком суглиночек-то! Ну, и капитал у тебя… я ведь, брат, ничего не знаю. Знаю только, что ты крестьян на выкуп отдал, а что и как – никогда я этим не интересовался. Вот и сегодня; еду к тебе и говорю про себя: должно быть, у брата Павла капитал есть! а впрочем, думаю, если и есть у него капитал, так уж, наверное, он насчетего распоряжение сделал!

Больной отвернулся и тяжело вздыхал.

– Не сделал? ну, и тем лучше, мой друг! По закону – оно даже справедливее. Ведь не чужим, а своим же присным достанется. Я вот на что уж хил – одной ногой в могиле стою! а все-таки думаю: зачем же мне распоряжение делать, коль скоро закон за меня распорядиться может. И ведь как это хорошо, голубчик! Ни свары, ни зависти, ни кляуз… закон!»256

Именно этот вопрос и мучал Порфирия. Добившись ответа, который его устроил, Порфирий удалился. Пустословие в данном контексте мы можем причислить к одной из возможностей использования языка в речевой манипуляции. Оно так же используется для того, «чтобы навязать адресату определенное представление о действительности, сформировать нужное отношение к ней, вызвать необходимую реакцию».257Часто Порфирий использует пустословие как прием «увести» от темы разговора:

«– Ну-ну! об «распоряжении» не говорил ли чего?

– Нет, маменька. Хотел он что-то сказать, да я остановил. Нет, говорю, нечего об распоряжениях разговаривать. Что ты мне, брат, по милости своей, оставишь, я всему буду доволен, а ежели и ничего не оставишь – и даром за упокой помяну! А как ему, маменька, пожить-то хочется! так хочется! так хочется!

– И всякому пожить хочется!

– Нет, маменька, вот я об себе скажу. Ежели господу богу угодно призвать меня к себе – хоть сейчас готов!

– Хорошо, как к богу, а ежели к сатане угодишь?

В таком духе разговор длится и до обеда, и во время обеда, и после обеда. Арине Петровне даже на стуле не сидится от нетерпения. По мере того, как Иудушка растабарывает, ей все чаще и чаще приходит на мысль: а что, ежели… прокляну? Но Иудушка даже и не подозревает того, что в душе матери происходит целая буря; он смотрит так ясно и продолжает себе потихоньку да полегоньку притеснять милого друга маменьку своей безнадежною канителью».258

В этом отрывке мы видим, как Порфирий сменил тему разговора и направил его в другом направлении, чтобы не акцентировать внимания на «распоряжении» Павла. В следующем отрывке Порфирий делает то же самое, отходит от темы, чтобы даже не слышать просьбу умирающей. Хотя он прекрасно понимает, о чем хочет попросить Арина Петровна:

« Сирот бы... простонала она. 

Ну вот, уж и сиротки понадобились! Ах, маменька, маменька! Как это вы вдруг... на-тко! Капельку прихворнули и уж духом упали! Все будет! и к сироткам эстафету пошлем, и Петьку из Питера выпишем все чередом сделаем! Не к спеху ведь; мы с вами еще поживем! да еще как поживем-то! Вот лето настанет в лес по грибы вместе пойдем: по малину, по ягоду, по черну смородину! А не то так в Дубровино карасей ловить поедем! Запряжем старика савраску в длинные дроги, потихоньку да полегоньку, трюх-трюх, сядем и поедем! 

Сирот бы... повторила Арина Петровна тоскливо. 

Приедут и сиротки. Дайте срок всех скличем, все приедем. Приедем да кругом вас и обсядем. Вы будете наседка, а мы цыплятки... цып-цып-цып! Все будет, коли вы будете паинька. А вот за это вы уж не паинька, что хворать вздумали. Ведь вот вы что, проказница, затеяли... ах-ах-ах! чем бы другим пример подавать, а вы вот как! Нехорошо, голубушка! ах, нехорошо!»259

В следующей сцене пустословие служит оборонительным щитом.

« Но почему же вы не хотите помочь? 

А потому, во-первых, что у меня нет денег для покрытия твоих дрянных дел, а во-вторых и потому, что вообще это до меня не касается. Сам напутал сам и выпутывайся. Любишь кататься люби и саночки возить. Так-то, друг. Я ведь и давеча с того начал, что ежели ты просишь правильно... 

Знаю, знаю. Много у вас на языке слов... 

Постой, попридержи свои дерзости, дай мне досказать. Что это не одни слова это я те6е сейчас докажу... Итак, я тебе давеча сказал: если ты будешь просить должного, дельного изволь, друг! всегда готов те6я удовлетворить! Но ежели ты приходишь с просьбой не дельною извини, брат! На дрянные дела у меня денег нет, нет и нет! И не будет ты это знай! И не смей говорить, что это одни «слова», а понимай, что эти слова очень близко граничат с делом. 

Подумайте, однако ж, что со мной будет! 

А что богу угодно, то и будет, - отвечал Иудушка, слегка воздевая руки и искоса поглядывая на образ».260

Для достижения более выгодного результата, он пускается в обман, при этом используя языковую игру (многозначительности слов и выражений). Для того чтобы повернуть ситуацию в свою сторону, он часто не уточняет смысл слова и выражений, интерпретируя их в выгодном для себя свете. Так, например, когда разговор Павла и Порфирия дошел до женитьбы Володи:

« Ну да, то есть вы и тут по своему обыкновению поступили. У вас ведь каждое слово десять значений имеет; пойди угадывай! 

Никогда я не позволял! Он мне в то время написал: хочу, папа, жениться на Лидочке. Понимаешь: «хочу», а не «прошу позволения». Ну, и я ему ответил: коли хочешь жениться, так женись, я препятствовать не могу. Только всего и было. 

Только всего и было, - поддразнивает Петенька, а разве это не позволение? 

То-то, что нет. Я что сказал? я сказал: не могу препятствовать только и всего. А позволяю или не позволяю это другой вопрос. Он у меня позволения и не просил, он прямо написал: хочу, папа, жениться на Лидочке ну, и я насчет позволения умолчал. Хочешь жениться ну, и Христос с тобой! женись, мой друг, хоть на Лидочке, хоть на разлидочке я препятствовать не могу!»261 

Порфирий также использует лесть, заискивание, благоговение как прием манипуляции. С помощью них он втирается в доверие к объекту манипуляции.

«– Не хорош он у вас, добрый друг маменька! ах, как не хорош! – воскликнул Порфирий Владимирыч, бросаясь на грудь к матери.

– Разве очень сегодня слаб?

– Уж так слаб! так слаб! Не жилец он у вас!

– Ну, поскрипит еще!

– Нет, голубушка, нет! И хотя ваша жизнь никогда не была особенно радостна, но как подумаешь, что столько ударов зараз… право, даже удивляешься, как это вы силу имеете переносить эти испытания!

– Что ж, мой друг, и перенесешь, коли господу богу угодно! знаешь, в Писании-то что сказано: тяготы друг другу носите – вот и выбрал меня он, батюшко, чтоб семейству своему тяготы носить!

Арина Петровна даже глаза зажмурила: так это хорошо ей показалось, что все живут на всем на готовеньком, у всех-то все припасено, а она одна – целый-то день мается да всем тяготы носит»262.

Здесь Порфирий заискивает перед Ариной Петровной – «Добрый друг маминька», «…бросаясь на грудь к матери», «…ваша жизнь никогда не была особо радостна…», «…как это вы имеете силу переносить эти испытания»263.

***

«– Ах, маменька, маменька! золотая у вас душа – право! Кабы не вы – ну что бы я в эту минуту делал! Ну, просто пропал бы! как есть, растерялся бы, пропал!»264 Здесь он явно высказывает благоговение перед матерью, в то же время заискивает и льстит.

Порфирий повсеместно использует в речи уменьшительно-ласкательные суффиксы, создающие определенный экспрессивный эффект:

«– Кажется,как я об вас заботился! – сказал он с горечью, – даже и здесь сидишь, а все думаешь: как бы получше да поскладнее, да чтобы всем было хорошохонько да уютненько, без нужды да без горюшка… А вы все от меня прочь да прочь!»265

***

«– Ах, Петька, Петька! – говорил он, – дурной ты сын! нехороший! Ведь вот что набедокурил… ах-ах-ах! И что бы, кажется, жить потихоньку да полегоньку, смирненько да ладненько, с папкой да с бабушкой-старушкой – так нет! Фу-ты! ну-ты! У нас свой царь в голове есть! своим умом проживем! Вот и ум твой! Ах, горе какое вышло!»266

«Хорошохонько», «уютненько», «без горюшка», «потихоньку да полегоньку», «смирненько» – ощущение, как будто он сюсюкается с детьми, переживает за каждого, о ком ведет речь. Таким образом, втираясь в доверие. На самом же деле «многократное употребление уменьшительных обращений в речи Иудушки обозначает проявление лицемерия и пустословия – его главных отличительных черт. Так же они помогают воссоздать атмосферу фамильярности, притворства, некой слащавости в жизни и поведении семьи Головлевых».267

Речь Порфирия также пестрит поговорками, пословицами, выдержками из богослужебных книг. Универсальные высказывания в его устах совершенно пусты, они не несут в себе ни житейской мудрости, ни покорности слову божьему. Они призваны заполнить пустоту речи Иудушки. Однако они оказывают и определенный эффект давления на жертву. Подобные высказывания изначально должны нести определенный смысл, хотя объект манипуляции и понимает, что в устах Порфирия они не имеет смысла, но все равно ей сложно идти против аксиоматических выражений, отстаивая свою точку зрения. А потому он не может отразить манипулятивный натиск.

«– Если вы позволите мне, милый друг маменька, выразить мое мнение, – сказал он, – то вот оно в двух словах: дети обязаны повиноваться родителям, слепо следовать указаниям их, покоить их в старости – вот и все. Что такое дети, милая маменька? Дети – это любящие существа, в которых все, начиная от них самих и кончая последней тряпкой, которую они на себе имеют, – все принадлежит родителям. Поэтому родители могут судить детей; дети же родителей – никогда. Обязанность детей – чтить, а не судить. Вы говорите: судите меня с ним! Это великодушно, милая маменька, веллли-ко-лепно! Но можем ли мы без страха даже подумать об этом, мы, от первого дня рождения облагодетельствованные вами с головы до ног? Воля ваша, но это будет святотатство, а не суд! Это будет такое святотатство, такое святотатство…»268

***

«– А потому, во-первых, что у меня нет денег для покрытия твоих дрянных дел, а во-вторых – и потому, что вообще это до меня не касается. Сам напутал – сам и выпутывайся. Любишь кататься – люби и саночки возить. Так-то, друг. Я ведь и давеча с того начал, что ежели ты просишь правильно…»269

«…дети обязаны повиноваться родителям, слепо следовать указаниям их, покоить их в старости…», «…родители могут судить детей; дети же родителей – никогда…», «Сам напутал – сам и выпутывайся»,«Любишь кататься – люби и саночки возить» – позволяют Порфирию обходить неприятные для него разговоры, прикрываться фразами-аксеомами и убеждать (скрыто принуждать) к какому-либо действию.

«Автор романа всюду показывает, что Иудушке неизвестны «муки слова». И, прежде всего, потому, что Порфирию нет нужды говорить правду, выражать подлинные чувства и подлинные мысли. Вследствие этого он не ищет слова, а легко берет любое, рядом лежащее. Естественно, что находит он его в «клейменом словаре», черпает из тех общераспространенных источников, освещенных авторитетом церкви, веками сложившейся морали, где слово уже само по себе мертво, пусто, косно. Салтыков погружает Иудушку в сферу прописных житейских афоризмов, пословичных формул, обрывков молитв и прочей словесной шелухи, характерной для консервативного сознания».270

Порфирий часто обращается к Богу. Вначале даже можно подумать, что это очень начитанный и глубоко верующий человек. На самом же деле это не что иное, как обращение к признанному авторитету, против которого человек не пойдет. С одной стороны, им можно прикрыться, с другой – призвать в помощь в манипуляции над кем-либо.

«– Да, умер, бог наказал. Бог непокорных детей наказывает. И все-таки я его помню. Он непокорен был, а я его помню. Вот завтра обеденку отстоим и панихидку отслужим. Он меня обидел, а я все-таки свой долг помню. Господи ты боже мой! да что ж это нынче делается! Сын к отцу приехал и с первого же слова уже фыркает! Так ли мы в наше время поступали! Бывало, едешь в Головлево-то, да за тридцать верст все твердишь: помяни, господи, царя Давида и всю кротость его! Да вот маменька живой человек – она скажет! А нынче… не понимаю! не понимаю!»271

***

«– А ты не все на свой аршин меряй – и об старших подумай! «По мне» да «не по мне» – разве можно так говорить! А ты говори: «по-божьему» или не «по-божьему» – вот это будет дельно, вот это будет так! Коли ежели у нас в Головлеве не по-божьему, ежели мы против бога поступаем, грешим, или ропщем, или завидуем, или другие дурные дела делаем – ну, тогда мы действительно виноваты и заслуживаем, чтоб нас осуждали. Только и тут еще надобно доказать, что мы точно не по-божьему поступаем».272

Иудушка стремится своим разговором, в котором самой распространённой темой является Бог, убедить окружающих его людей в своей религиозности и благочестивости. Но отношения Порфирия Владимировича с Богом откровенно практичны. Бог для него – нечто вроде высшей инстанции, к которой можно обращаться с самыми разнообразными делами: от наказания «непочтительных детей» до прямых материальных прошений. Все разговоры Иудушки, даже самые обыденные, пересыпаны хвалебными обращениями к «создателю», «Христу», «царю небесному», «господу богу», «ангелам-хранителям», «божьим заступникам», «угодникам».

Порфирий использует в речи слова с оттенком укора. Иудушка беспрестанно носит маску искреннего и правильного человека, внешне соответствующего своему образу, поэтому укорить собеседника в неправильной интерпретации его суждений, в неучтивом отношении к нему для Порфирия естественны. Так он пристыжает своих оппонентов и уверяет в своей искренности, якобы он не для себя старается, а для него (объекта манипуляции). И пока жертва смущена и пристыжена, Порфирий может провести свою манипуляцию.

«– Ах, маменька, маменька! и не грех это вам! Ах-ах-ах! Я говорю: как вам угодно решить участь брата Степана, так пусть и будет – а вы… ах, какие вы черные мысли во мне предполагаете!»273

***

«– А еще тебе вот что скажу: нехорошо в тебе твое легкомыслие, но еще больше мне не нравится то, что ты так легко к замечаниям старших относишься. Дядя добра тебе желает, а ты говоришь: оставьте! Дядя к тебе с лаской да с приветом, а ты на него фыркаешь! А между тем знаешь ли ты, кто тебе дядю дал? Ну-ко, скажи, кто тебе дядю дал?

Аннинька взглянула на него с недоумением.

– Бог тебе дядю дал – вот кто! бог! Кабы не бог, была бы ты теперь одна, не знала бы, как с собою поступить, и какую просьбу подать, и куда подать, и чего на эту просьбу ожидать. Была бы ты словно в лесу; один бы тебя обидел, другой бы обманул, а третий и просто-напросто посмеялся бы над тобой! А как дядя-то у тебя есть, так мы, с божьей помощью, в один день все твое дело вокруг пальца повернули. И в город съездили, и в опеке побывали, и просьбу подали, и резолюцию получили! Так вот оно, мой друг, что дядя-то значит!»274

Так как Порфирий играет роль «хорошего» человека, ему по статусу не позволено говорить страшных вещей, как, например, в случае со вторым сыном Володей, от которого он решил избавиться. Для этого он использует следующий прием в своей речи –намеки и полунамеки.

«– Стой, погоди! дай мне слово сказать… язва ты, язва! Ну! Так вот я и говорю: как-никак, а надо Володьку пристроить. Первое дело, Евпраксеюшку пожалеть нужно, а второе дело – и его человеком сделать.

Порфирий Владимирыч взглянул на Улитушку, вероятно, ожидая, что вот-вот она всласть с ним покалякает, но она отнеслась к делу совершенно просто и даже цинически.

– Мне, что ли, в воспитательный-то везти? – спросила она, смотря на него в упор.

– Ах-ах! – вступился Иудушка, – уж ты и решила… таранта егоровна! Ах, Улитка, Улитка! все-то у тебя на уме прыг да шмыг! все бы тебе поболтать да поегозить! А почему ты знаешь: может, я и не думаю об воспитательном? Может, я так… другое что-нибудь для Володьки придумал?»275

Таким образом, намек Улитушка поняла и озвучила то, что Порфирий бы не хотел произносить, но имел в виду. Внешне получилось, что сам Порфирий ничего подобного и не предлагал.

Чтобы держать жертву на контроле, нужно знать ее слабые места. Иудушка хорошо изучил свои жертвы, поэтому активно пользуется их слабостями. Так, например, он частенько наводит страх, нагнетает обстановку.

«– Промотает он ее, голубушка! дом промотал – и деревню промотает!»276

***

«– И все-таки к вам он придет. Наглый ведь он, голубушка маменька!»277

С помощью усиления страха Порфирий «поворачивает» ситуацию в нужное ему русло. Например, в представленных отрывках – чтобы Арина Петровна не «выкинула» очередной кусок Степану.

Таким образом, мы видим, что Порфирий широко и умело пользуется вербальными возможностями языка, «плетя очередную паутину» из слов и «закидывая очередную петлю» на жертву. Здесь мы видим основные приемы и способы манипулирования людьми, описанные разными ученными. В их числе: обращение к универсальным высказываниям, призыв к авторитетам, обман, лесть, укор, намек, наведение страха, заискивание, смена темы. То есть манипулятор Иудушка, в сущности, ничем не отличается от любого другого манипулятора. Единственно, Салтыков-Щедрин наградил его индивидуальным исполнением речи, где он повсеместно использует в речи уменьшительно-ласкательные суффиксы. Что, кстати, так же является приемом манипуляции. Но есть у Порфирия и особый способ манипулирования, его отличительная особенность – пустословие.

  1.  Невербальные и паравербальные модели манипулятивного поведения героев

Для начала хочется обратить внимание на то, что отношения в семье Головлевых между ее членами очень холодные. Редко когда в тексте встречается, что кто-то кого-то обнял, пожалел, приласкал. Практически нет телесных контактов между ними (кроме традиционных целований рук), они всегда находятся на большом расстоянии друг от друга. Исключением является Порфирий Головлев.

«Иудушка поцеловал маменьку в ручку, потом в губы, потом опять в ручку; потом потрепал милого друга за талию и, грустно покачав головою, произнес:

– А вы все унываете! Нехорошо это, друг мой! ах, как нехорошо! А вы бы спросили себя: что, мол, бог на это скажет? – Скажет: вот я в премудрости своей все к лучшему устрояю, а она ропщет! Ах, маменька! маменька!»278

***

«Потом перецеловал обеих племянниц и с тою же пленительною родственностью в голосе сказал:

– И вы, стрекозы, туда же в слезы! чтоб у меня этого не было! Извольте сейчас улыбаться – и дело с концом!»279

***

 « Ну-ну! раскипятилась? пойдем-ка, стрекоза, за добра ума, чай пить! самовар-то уж, чай, давно хр-хр... да зз-зз... на столе делает. 

Порфирий Владимирыч шуточкой да смешком хотел изгладить впечатление, произведенное словом «скоморошничать», и в знак примирения даже потянулся к племяннице, чтобы обнять ее за талию, но Анниньке все это показалось до того глупым, почти гнусным, что она брезгливо уклонилась от ожидавшей ее ласки».280 

***

«…воскликнул Порфирий Владимирыч, бросаясь на грудь к матери…»281

Однако Порфирий это делает не потому, что любит маменьку или племянниц, а чтобы не только словесно иметь контроль над ними, но и, в прямом смысле, «прибрать их к рукам», приручить окончательно. Как бы говоря: я здесь хозяин.

Порфирий готов принимать активное участие в жизни каждого члена семьи, что собственно  он и делает. В начале романа он еще не позволял себе пустословить по случаю и без, однако, его яростное желание высказаться выражалось по-другому, мимически:

«Порфиша вскинул глазами в потолок и грустно покачал головою, словно бы говорил: «а-а-ах! дела! дела! и нужно же милого друга маменьку так беспокоить! сидели бы все смирно, ладком да мирком – ничего бы этого не было, и маменька бы не гневалась… а-а-ах, дела, дела!»282

***

«Арина Петровна много раз уже рассказывала детям эпопею своих первых шагов на арене благоприобретения, но, по-видимому, она и доднесь не утратила в их глазах интереса новизны. Порфирий Владимирыч слушал маменьку, то улыбаясь, то вздыхая, то закатывая глаза, то опуская их, смотря по свойству перипетий, через которые она проходила».283

Таким образом, заискивая перед маменькой, он принимает активное участие в разговоре.

Мы уже обращали внимание на нераскрытый талант актера в Порфирие. Опять же, с целью позиционирования себя чувствительным, внимательным и искренним  человеком, Порфирий прибегает к театральным представлениям.

«На другой день, утром, оба сына отправились к папеньке ручку целовать, но папенька ручки не дал. Он лежал на постели с закрытыми глазами и, когда вошли дети, крикнул:

– Мытаря судить приехали?.. вон, фарисеи… вон!

Тем не менее, Порфирий Владимирыч вышел из папенькинова кабинета взволнованный и заплаканный, а Павел Владимирыч, как «истинно бесчувственный идол», только ковырял пальцем в носу».284

«Порфирий Владимирыч вышел из папенькинова кабинета взволнованный и заплаканный…»285 – разыгрывание состродания и сожаления по поводу больного отца, с которым у них никогда не было сколько-нибудь хороших отношений. Однако на маменьку это производит впечатление.

***

«Посреди разговора никто и не слыхал, как подкрался Иудушка, яко тать в нощи. Он весь в слезах, голова поникла, лицо бледно, руки сложены на груди, губы шепчут. Некоторое время он ищет глазами образа, наконец, находит и с минуту возносит свой дух».286

Практически морально уничтожив брата Павла своим пустословием, он разыгрывает сцену скорби перед остальными домочадцами.

***

«Она видела, как Иудушка, покрякивая, встал с дивана, как он сгорбился, зашаркал ногами (он любил иногда притвориться немощным: ему казалось, что так почтеннее)».287

Следующий невербальный прием манипулирования Иудушки есть молчание. Самое интересное, что главный и излюбленный его прием – это пустословие, постоянное и непрекращающееся говорение, но его арсенал не знает границ. Итак, молчание играет роль нагнетания обстановки, усугубления, наведения страха.

«– Что? как? что в Петербурге поговаривают? – был первый ее вопрос по окончании взаимных приветствий.

Порфиша потупился и сидел молча.

– Нет, ты в мое положение войди! – продолжала Арина Петровна, поняв из молчания сына, что хорошего ждать нечего, – теперь у меня одних поганок в девичьей тридцать штук сидит – как с ними поступить? Ежели они на моем иждивении останутся – чем я их кормить стану? Теперь у меня и капустки, и картофельцу, и хлебца – всего довольно, ну и питаемся понемногу! Картофельцу нет – велишь капустки сварить; капустки нет – огурчиками извернешься! А ведь тогда я сама за всем на базар побеги, да за все денежки заплати, да купи, да подай–где на этакую ораву напасешься!

Порфиша глядел милому другу маменьке в глаза и горько улыбался в знак сочувствия».288

Опять-таки с помощью молчания и «горькой улыбки» Порфирий усиливает беспокойство манипулируемого и «поворачивает» ситуацию в нужное ему русло.

Еще один из способов «подкрасться» к своей жертве поближе, наряду с вербальными излияниями, является взгляд, зрительный контакт:

«Неслышно отворит, бывало, дверь маменькиной комнаты, неслышно прокрадется в уголок, сядет и, словно очарованный, не сводит глаз с маменьки, покуда она пишет или возится со счетами. Но Арина Петровна уже и тогда с какою-то подозрительностью относилась к этим сыновним заискиваньям. И тогда этот пристально устремленный на нее взгляд казался ей загадочным, и тогда она не могла определить себе, что именно он источает из себя: яд или сыновнюю почтительность».289

***

«А Порфиша продолжал себе сидеть кротко и бесшумно и все смотрел на нее, смотрел до того пристально, что широко раскрытые и неподвижные глаза его подергивались слезою. Он как бы провидел сомнения, шевелившиеся в душе матери, и вел себя с таким расчетом, что самая придирчивая подозрительность – и та должна была признать себя безоружною перед его кротостью. Даже рискуя надоесть матери, он постоянно вертелся у ней на глазах, словно говорил: «Смотри на меня! Я ничего не утаиваю! Я весь послушливость и преданность, и притом послушливость не токмо за страх, но и за совесть».290

Смотрел «словно очарованный», «пристально»,«…устремленный на нее взгляд казался ей загадочным…», «…широко раскрытые и неподвижные глаза его подергивались слезою» – опять же Порфишка играет с жертвой, заискивает и уверяет в преданности, входит в доверие. И все теми же глазами потом «…все-таки петлю накидывает…».

Порфирий всегда, разговаривая с кем бы то ни было старается придавать своему голосу «елейность», участие и ласковость, что говорит о его «чуткой и внимательной» натуре:

«Иудушка грустно покачал головой.

– А бабушка-покойница что скажет? – спросил он тоном ласкового укора».291

***

«Иудушка стоял у постели, всматривался в больного и скорбно покачивал головой.

– Больно? – спросил он, сообщая своему голосу ту степень елейности, какая только была в его средствах».292

Этот отрывок из последнего посещения Порфирием Степана. Мы знаем, какой эмоциональный шантаж устроил Иудушка своему брату на смертном одре, и, конечно, об участии и чуткости говорить не приходится. Это еще один обманный прием Порфирия, который нацелен на управление объектом манипулирования.

Наряду с вербальными приемами манипуляций, Порфирий использует невербальные и паравербальные возможности языка. Этот ряд способов манипуляций отчасти можно отнести к театральным. Собственно театральные сцены разыгрывает Иудушка перед домочадцами, при этом регулируя тембр голоса и держа зрительный контакт с жертвой. И даже молчание Порфирия истинно театральное, похожее на театральную паузу, «в актерском искусстве одно из основных средств художественной выразительности»293. За счет нарушения интимной зоны объекта манипуляции, Порфирий разрушает ее дополнительный барьер, то есть устанавливает контроль над жертвой не только на эмоциональном уровне, но и физически.

  1.  Личность как объект манипуляции и проблема свободного выбора (на примере отношений Арины Петровны и Порфирия)

Манипулирование – дело тонкое. Человек часто не осознает, что является объектом манипуляции. К. Фарбер в работе «Манипулируемое общество» пишет: «Объект манипулирования считает, что действует на основе своего свободного выбора, решения. Но это «свободное решение» – иллюзия. На самом деле им управляют, а его мнением манипулируют»294.

В доказательство этому высказыванию приведем пример из романа. Любимым занятием Порфиши было сидение в углу и наблюдение за маменькой, он «…смотрел до того пристально, что широко раскрытые и неподвижные глаза его подергивались слезою…»295, «словно говорил: «Смотри на меня! Я ничего не утаиваю! Я весь послушливость и преданность, и притом послушливость не токмо за страх, но и за совесть»296. Этот факт невербальной манипуляции принес свои плоды. Несмотря на холодность в отношении к своим детям, «…ввиду такой беззаветности и ее (Арины Петровны) сердце не выдерживало»297. И как результат: «…невольно рука ее искала лучшего куска на блюде…»298. Ее рука «невольно» выбирала лучшее для «ласкового сына», она делала это неосознанно, как и должно было бы быть в результате «правильной» манипуляции.

Позже, когда дети уже выросли, мы видим результат этих детских манипуляций Порфирия: после смерти главы семейства «…Арина Петровна не уехала ни к Сергию-троице, ни в домик у могилки мужа, а имение разделила, оставив при себе только капитал. При этом Порфирию Владимирычу была выделена лучшая часть, а Павлу Владимирычупохуже»299. То есть, Арина Петровна все еще находилась под манипуляционным влиянием своего сына Порфирия, не подозревая этого.  

Всякий раз, когда Порфиша пытался манипулировать, «петлю закидывать», Арина Петровна смутно понимала это: «…сильно говорила в ней уверенность, что Порфишка-подлец только хвостом лебезит, а глазами все-таки петлю накидывает…»300, «Арина Петровна очень хорошо поняла, что Порфишка-кровопивец только петлю закидывает…»301 и т.д. Но Порфирий умел так грамотно обставить ситуацию, что не возникало других вариантов, кроме как согласиться на предложение Иудушки.

Даже если объект манипуляции понимает, что им пытаются манипулировать, он не всегда в состоянии обезопасить себя, ограничить влияние манипулятора в силу различных факторов.

Например, Арина Петровна дает Порфирию почитать письмо от племянниц, на что Порфирий предлагает: «Я бы от них полную доверенность на Погорелку вытребовал»302. Арина Петровна отлично понимает, о чем идет речь – Порфирий посягается на чужое добро, ведь после смерти матери именье достанется ему, так как он является ее законным наследником. Однажды Арина Петровна уже последовала подобному «совету» Порфирия, оставив своего старшего сына без наследства. Совершить еще одно гадкое дело своими руками по желанию Порфирия ей не хотелось:«сдается, что недаром он об доверенности заговорил, что это он опять новую петлю накидывает». И она молчала:«Арина Петровна опускает глаза в землю и молчит», «Но Арина Петровна продолжает молчать. Хотя, вследствие старости, сообразительность у нее значительно притупела, но ей все-таки как-то не по себе от инсинуаций Иудушки»303. Арина Петровна знает, что если Иудушка начнет на нее оказывать давление, скорее всего, она поддастся, так как жаль терять свою «кормушку», «жаль ей тепла, и простора, и изобилия, которые царствуют в Головлеве». Выход из данного положения есть – отказаться, но слишком сильно в Арине Петровне желание «вкусно покушать и сладко поспать». Из этого положения ее спасает Евпраксеюшка, отвлекая Порфирия от темы разговора. Манипуляция Иудушки не получилась, но, по логике вещей, этот разговор еще должен возобновиться.  

Здесь мы увидели личность, загнанную в угол и поставленную перед выбором: поступать по совести (но остаться ни с чем) или по принуждению (но без «вкусно поесть и сладко поспать»). Эта ситуация может привести к серьезному внутриличностному конфликту, который, возможно, будет неразрешим и приведет к плачевным последствиям. Личность, загнанная в тупик, начинает саморазрушаться.

Стоит вернуться и разобрать ситуацию, где Арина Петровна в первый раз попала под взрослую, хорошо продуманную манипуляцию Порфирия – ситуация с решением дальнейшей судьбы Степана Владимирыча.   

Итак, первая стадия – Порфирий отказывается судить родного брата, поступает нейтрально: и не казнит, и не милует: «Нет, голубушка маменька, и этого не могу! Или, лучше сказать, не смею и не имею права. Ни оправлять, ни обвинять – вообще судить не могу. Вы – мать, вам одним известно, как с нами, вашими детьми, поступать».304

Вторая стадия – Порфирий выслушивает решение маменьки: «Ну, ежели вы отказываетесь, то приходится мне уж собственным судом его судить. И вот какое мое решение будет: попробую и еще раз добром с ним поступить: отделю ему папенькину вологодскую деревнюшку, велю там флигелечек небольшой поставить – и пусть себе живет, вроде как убогого, на прокормлении у крестьян!»305, и понимает, что это ему совершенно не выгодно, так как эта мера влечет «опасные последствия».

И тут, на третьей стадии, начинаются собственно манипуляционные действия. Как известно, манипулятор намеренно внушает какое-либо чувство (эмоцию, состояние) для подведения другого человека к выгодному для себя действию, поступку. Любая эмоция (положительная или отрицательная) – это двигатель поступков. Человек стремиться сохранить и преумножить приятную эмоцию, избежать, уйти от неприятных переживаний, восстановить психологический комфорт. Это принцип и использует Порфирий: «Но все как-то сдается: а что, ежели брат Степан, по свойственной ему испорченности, и с этим вторым вашим родительским благословением поступит точно так же, как и с первым?»306.

Во время манипуляции создаются и намеренно усиливаются чувства другого человека для достижения своего результата. Порфирий прекрасно знает, что Степан еще в детстве попал в число «постылых», мать его не любила. Присутствие Степана ее злит и тяготит, но еще больше ее огорчает и злит, когда она теряет свой капитал или земли, что вообще было недопустимо, так как это было ее гордостью. Поэтому Порфирий стал «давить» на самое больное:«Промотает он ее, голубушка! дом промотал – и деревню промотает!»307

Следующий этап манипуляции кульминационный. Доведя свою жертву до предела, Порфирий достигает того, на что надеялся.

«– Вологодское-то именье ведь папенькино, родовое, – процедила она сквозь зубы, – рано или поздно все-таки придется ему из папенькинова имения часть выделять.

– Понимаю и это, голубушка маменька. Большую вы тогда, по доброте вашей, ошибку сделали! Надо было тогда, как вы дом покупали, – тогда надо было обязательство с него взять, что он в папенькино именье не вступщик!

– Что делать! не догадалась!

– Тогда он, на радостях-то, какую угодно бумагу бы подписал! А вы, по доброте вашей… ах, какая это ошибка была! такая ошибка! такая ошибка!

– «Ах» да «ах» – ты бы в ту пору, ахало, ахал, как время было. Теперь ты все готов матери на голову свалить, а чуть коснется до дела – тут тебя и нет! А впрочем, не об бумаге и речь: бумагу, пожалуй, я и теперь сумею от него вытребовать».308

Таким образом, Порфирий подвел Арину Петровну к тому, чтобы мать лишила Степана части наследства, ему причитающегося. Причем сыграл на ее чувстве алчности и стяжательства. А Арина Петровна совершенно уверена, что она сама до этого дошла и решит эту проблему самостоятельно. Порфирий вывел ее из духовного равновесия, а так как долго держать дискомфортное состояния тяжело, человеческая личность начинает искать выход и, если манипуляция удалась, выбирает поступок или поведение, выгодное манипулятору. Что собственно и произошло.

«Арина Петровна умолкла и уставилась глазами в окно. Она и сама смутно понимала, что вологодская деревнюшка только временно освободит ее от «постылого», что в конце концов он все-таки и ее промотает, и опять придет к ней, и что, как мать, она не может отказать ему в угле, но мысль, что ее ненавистник останется при ней навсегда, что он, даже заточенный в контору, будет, словно привидение, ежемгновенно преследовать ее воображение – эта мысль до такой степени давила ее, что она невольно всем телом вздрагивала.

– Ни за что! – крикнула она наконец, стукнув кулаком по столу и вскакивая с кресла».309

Таким образом, личность Арины Петровны – стоит заметить, самая сильная в романе – была подавлена и Порфирий блестяще завершил манипулятивный акт.

В этом отрывке Щедрин показывает, что своими рассуждениями о сыновней почтительности, о великодушии материнского чувства Иудушка добивается того, чтобы Арина Петровна под горячую руку не выбросила брату Степану новый «кусок» в виде «вологодской деревнюшки», которую он потом приберет к своим рукам. Славословием родительской власти и изображением поступка Степана в самом неприглядном виде Порфирий провоцирует Арину Петровну на крутые меры, исподволь приводит её к желаемому им самим решению – ничего не давать, оставить Степана в Головлёво, взяв предварительно обязательство об отказе от наследства. И это все, что нужно было Порфирию. Полная незащищённость брата Степана открывает Иудушке удобный случай ограбить его начисто.

Вернемся к предыдущему отрывку, где Арина Радионовна беседует с Иудушкой о племянницах и их наследстве. Арина Петровна подозревает, что Порфирий «петлю закидывает», но боится против его воли идти, так как, с одной стороны, играет роль ее старческое малодушие («вкусно поесть»), с другой – Порфирий за годы своих манипуляций практически полностью подчинил себе мать и умеет ее «уговорить». Отрезвляет Арину Петровну приезд сына Иудушки Петра и та тяжелая ситуация, в которой он оказался. Та ситуация, когда Порфирий отказывает своему сыну в помощи, напомнило ей, как она точно так же когда-то отказала в помощи своему сыну. И как сейчас отец обрекает на верную смерть Петра, точно так она обрекла на смерть Степана.

«Во время описанной сейчас перестрелки (между отцом и сыном) об Арине Петровне словно позабыли. Но она отнюдь не оставалась равнодушной зрительницей этой семейной сцены. Напротив того, с первого же взгляда можно было заподозрить, что в ней происходит что-то не совсем обыкновенное и что, может быть, настала минута, когда перед умственным ее оком предстали во всей полноте и наготе итоги ее собственной жизни. Лицо ее оживилось, глаза расширились и блестели, губы шевелились, как будто хотели сказать какое-то слово – и не могли».310

И только сейчас Арина Петровна осознала свою вину. Но и винить она никого, кроме себя, не могла. Ведь, по сути дела, она сама приняла это решение, касательно Степана. Хотя и с подачи Порфирия, но своими руками погубила сына. Когда личность осознает, что стала объектом манипуляции и к каким последствиям ее действия под воздействием манипуляций привели, ее внутренний мир рушится. Писатель спокойным и обыденным тоном повествует, что после этого события Арина Петровна занемогла и больше не встала, а через месяц умерла. Смерть матери Иудушка, как и следовало ожидать, встретил ровно, занялся похоронами, служил панихиды, заказывал сорокоусты, толковал с попом и т.п.

Человек доверяет себе. Он в себе уверен. Ему кажется, что он полностью себя контролирует, и когда вдруг замечает сбой в работе своего организма, такой нелогичный, как вмешательство другой личности и контролирование из вне, он перестает себе доверять. Он теряет уверенность в собственных силах. Привычный ход мышления сбит: сбиваются жизненные ориентиры, остается лишь чувство вины. Так начинается процесс саморазрушения.

Но можно ли сказать, что только Арина Петровна является жертвой манипуляций? Скорее всего, Порфирий также оказывается жертвой своих манипулятивных игр. Он теряет себя как личность, ограничивает себя в свободе выбора, так как вынужден носить маску выбранного когда-то себе персонажа, и, как результат, его окончательное разложение как человека.  

Таким образом, межличностные манипуляции приводят к плачевным результатам: искажение и разрушение человека как личности и вплоть до смерти. Причем это одинаково опасно как для объекта манипулятивного воздействия, так и для субъекта, производящего эти манипуляции. «Одним из важных моментов внутреннего мира манипулятора является то, что он и сам является в известном роде жертвой манипуляции»311. Манипулятор, слишком долго играющий свою роль, теряет самого себя и очень скоро оказывается в ловушке. «Шумный карнавал масок – «персон» – превращается в полную иллюзий жизнь, если его участники отождествляют себя с играемыми персонажами».312 И когда, наконец-то, Порфирий смог «снять маску» манипулятора, перестал играть, он вдруг осознал, что жизнь прожита зря, что он один, а надежды на будущее нет.  

VI.     Форма выражения авторской оценки в романе

  1.  Особенности повествовательной интонации и оценочности в речи автора

Повествователь – это особый художественный образ, точно также придуманный писателем, как и все остальные образы. Как всякий образ, он представляет собой некоторую художественную условность. Основное, а зачастую и единственное средство создания этого образа – присущая ему речевая манера, за которой просматривается определенный характер, способ мышления, мировоззрение и т.п.

В романе «Господа Головлевы» повествователь является неперсонифицированным. Такому типу повествователя характерно нейтральное повествование, «построенное по нормам литературной речи, ведущееся от третьего лица»313. В этом случае, можно с наибольшей вероятностью предполагать, что по своей манере мышления и речи, по своему отношению к действительности повествователь максимально близок к автору. Такая форма дает большие возможности. «Автор не только знает и видит все то, что знает и видит каждый герой в отдельности и все герои вместе, но и больше их, причем он видит и знает нечто такое, что им принципиально недоступно. Абстрактный автор вездесущ. Он может увидеть, что герой делает в то время, когда он находится наедине с самим собой. Может рассказать о чувствах героя, передать его внутренний монолог. Он знает, чем закончилась рассказываемая история и что ей предшествовало».314

Определенно, характеристика данного типа повествователя подходит нашему повествователю, за маленьким исключением: речь нашего повествователя отнюдь не нейтральна. В авторской речи Щедрина, прежде всего, мы видим логичный, эмоциональный анализ поступков его героев. Экспрессивная функция языка писателя, выступает в полной мере также и в отдельных описаниях (пейзаж, обстановка):

«Но вот Арина Петровна сначала удалилась в Погорелку, а наконец и совсем угасла. Евпраксеюшке сделалось совсем жутко. Тишина, в которую погрузился головлевский дом, нарушалась только шуршаньем, возвещавшим, что Иудушка, крадучись и, подобравши полы халата, бродит по коридору и подслушивает у дверей. Изредка кто-нибудь из челядинцев набежит со двора, хлопнет дверью в девичьей, и опять изо всех углов так и ползет тишина. Тишина мертвая, наполняющая существо суеверною, саднящею тоской».315

В «Господах Головлевых» о подавляющем большинстве событий из жизни Головлевых читатель узнает из рассказа автора. Одним из стилистических средств художественной объективизации авторского повествования у Щедрина является широкое применение приема свободной косвенной речи. Этот прием характеризуется двузначностью: он позволяет одновременно приводить и высказывание героя, и отношение автора к этому высказыванию.

Если обычная косвенная речь передается в придаточных предложениях, то свободная косвенная речь передает от автора слова и мысли героев при помощи одной лишь замены местоимений («я» на «он», «она»). Целиком сохраняется дословность речи героя с его специфической лексикой, сохраняются и интонации.

Характерный пример представляет собою щедринское описание переживаний Арины Петровны во время второго разговора с Антоном Васильевым: «Вот этого-то именно и боялась Арина Петровна, это-то именно и составляло суть того неясного представления, которое бессознательно тревожило ее»316. «Да, он явится, ему некуда больше идти этого не миновать! Он будет здесь, вечно на ее глазах, клятой, постылый, забытый! Для чего же она выбросила ему в то время «кусок»? Она думала, что получивши «что следует», он канул в вечность ан он возрождается!»317

Одним словом, Арина Петровна совсем растерялась при одной мысли о тех невзгодах, которые грозят взбудоражить ее мирное существование с приходом Степки-балбеса. Здесь отчетливо видно, что авторская речь перемежается с косвенной речью Арины Петровны, причем сохраняются характерные слова героини: «клятой», «постылый», «выбросила кусок», «получивши», «ан». Писатель стремился сохранить характерный ход мыслей Арины Петровны. Она грубая на язык, на определения и это выражает грубость ее души.

В речь повествователя автор вводит речь отдельных «головлевских» слов для оживления рассказа о семье Головлевых, что так же характеризует экспрессивность повествования. Так писатель употребляет в своей речи группу слов, отражающих семейные отношения Головлевых: «балбес», «ведьма», «черт», «ветряная мельница», «бесструнная балалайка» и др. Среди этих слов некоторые особенно настойчиво употребляются автором. Такие выражения как «постылый», «выбросить кусок», «родительское благоскловение», «милый друг маменька», «по-родственному». Ласкательные формы имен: Аннинька, Любинька, Петенька, Володенька служат средством сатирической стилизации авторской речи. Вначале автор употребляет эти слова в кавычках, как бы отрицая их принадлежность себе, например: «Он очень рано попал в число «постылых»318, «Муж называл жену «ведьмою» и «чертом»319, «...дочери покойной Анны Владимировны Улановой, той самой, которой некогда Арина Петровна «выбросила кусок»320, но постепенно эти слова все прочнее входят в авторскую речь. Таким образом, происходит ассимиляция в авторской речи некоторых экспрессивных слов из головлевского обихода, что позволяет Щедрину свободно обыгрывать эти слова, одновременно скрывая свою прямую авторскую оценку.  

Одним из приемов изображения и выявления авторской оценки являются внутренние монологи, мысли, рассуждения героев. Через внутреннюю речь, мысли героев передается не только их (героев) отношение друг к другу и ситуациям, но и сама структура внутреннего монолога по смыслу тесно связана с ходом мыслей автора.

«Не спится и Петеньке, хотя дорога порядком-таки изломала его. Есть у него дело, которое может разрешиться только здесь в Головлеве, но такое это дело, что и невесть как за него взяться. По правде говоря, Петенька отлично понимает, что дело его безнадежное, что поездка в Головлево принесет только лишний неприятности, но в том-то и штука, что есть в человеке какой-то темный инстинкт самосохранения, который пересиливает всякую сознательность и который так и подталкивает: испробуй все до последнего! Вот он и приехал, да, вместо того, чтоб закалить себя и быть готовым перенести все, чуть было с первого шагу не разругался с отцом. Что-то будет из этой поездки? совершится ли чудо, которое должно превратить камень в хлеб, или не совершится? Не прямее ли было бы взять револьвер и приставить его к виску: господа! я не достоин носить ваш мундир! я растратил казенные деньги! и потому сам себе произношу справедливый и строгий суд! Бац и все кончено! Исключается из списков умерший: поручик Головлев! Да, это было бы решительно и...красиво. Товарищи сказали бы: ты был несчастен, ты увлекся, но... ты был благородный человек!»321

В речи повествователя мы можем увидеть и выражение сопереживания автора герою. «Характерен контекст явления предателя перед Павлом: «Покуда это происходило, Павел Владимирыч находился в неописанной тревоге. Он лежал на антресолях совсем один и в то же время слышал, что в доме происходит какое-то необычное движение. Всякое хлопанье дверьми, всякий шаг в коридоре отзывались чем-то таинственным. Некоторое время он звал и кричал во всю мочь, но, убедившись, что крики бесполезны, собрал все силы, приподнялся на постели и начал прислушиваться. После общей беготни, после громкого говора голосов вдруг наступила мертвая тишина».322Романное многоголосие в этом фрагменте текста образует особый предмет изображения. Первая фраза – классический образец повествования от всеведущего автора. Уже вторая, сохраняя авторитетность авторского знания, обращает читателя к точке зрения героя, к его положению в доме, в пространстве –«совсем один», к его способу осознания совершающегося –«слышал», далее –«кричал», «начал прислушиваться». «Мертвая тишина»– образ мира, данный с точки зрения и автора-повествователя, и героя. В соответствии с этим все последующие переживания героя нельзя именовать субъективными, принадлежащими лишь Павлу».323

В пользу того, что основную информацию читатель получает не от персонажей, а от автора, говорит и типичная для щедринского стиля форма краткой реплики. Эта форма соответствует эмоциональному моменту в жизни героя, а суть реплики раскрывается повествователем.

«– Неужели все это было – думает Аннинька, о своем прошлом, хотя что именно «было»,– она никогда не пыталась логически определить».324

Иудушка прилагает неимоверные усилия к тому, чтобы отмежеваться от Евпраксеи и ее незаконного ребенка, а подсознательно считает новорожденного своим сыном со всеми вытекающими отсюда нравственными обязательствами: «Вот одного Володьку бог взял другого Володьку дал! – совсем некстати сорвалось у него с мысли...»325

В ранних произведениях («Губернские очерки», «Современная идиллия») Щедрин является активным участником событий произведения, и эта маска была значительно удалена от «биографического» автора. Впоследствии Щедрин становится всё ближе и ближе к автору, потому что перестает быть рассказчиком, то есть теряет личностные черты.

В связи с тем, что ядром нашей работы стало изучение манипуляций в произведении, хотим обратить внимание на роль повествователя в их определении.  Мы уже говорили, что неспециалисту очень сложно распознать манипуляцию. Если бы автор, описывающий манипулятивный процесс, не помогал читателю «правильно интерпретировать» происходящее, было бы гораздо сложнее определить злодеяния (явные и скрытые) манипулятора. Таким образом, в тексте большую роль играют авторская речь, отношение автора к персонажам (посредством речи рассказчика):

«Он как бы провидел сомнения, шевелившиеся в душе матери, и вел себя с таким расчетом, что самая придирчивая подозрительность – и та должна была признать себя безоружною перед его кротостью. Даже рискуя надоесть матери, он постоянно вертелся у ней на глазах, словно говорил: «Смотри на меня! Я ничего не утаиваю! Я весь послушливость и преданность, и притом послушливость не токмо за страх, но и за совесть». И как ни сильно говорила в ней уверенность, что Порфишка-подлец только хвостом лебезит, а глазами все-таки петлю накидывает, но ввиду такой беззаветности и ее сердце не выдерживало».326

«И вел себя с таким расчетом», «Порфишка-подлец только хвостом лебезит, а глазами все-таки петлю накидывает», и впрочем, все остальное описание поведения Порфиши настраивает читателя быть внимательным к этому персонажу. Автор описывает поведение ребенка, но читатель не может относиться к Порфише как к ребенку, исходя из выше прочитанного, скорее как к маньяку, наблюдающему за своей жертвой. Таким образом, автор посредством речи рассказчика, посредством иносказания, предопределил отношение читателя к персонажу. Прочитав данный отрывок, читатель понимает, что Порфирий усыпил бдительность жертвы и добился ее расположения, что принесло свои плоды – «лучшие куски со стола».

Описание персонажа также несет в себе оценочность. Здесь важно все: его внешность, манера говорить, поведение, привычки, любимое занятие и т.д. Именно из описания в воображении читателя возникает целостный образ героя и определяется первичное отношение к персонажу.

«Порфирий Владимирыч известен был в семействе под тремя именами: Иудушки, кровопивушки и откровенного мальчика… С младенческих лет любил он приласкаться к милому другу маменьке, украдкой поцеловать ее в плечико, а иногда и слегка понаушничать. Неслышно отворит, бывало, дверь маменькиной комнаты, неслышно прокрадется в уголок, сядет и, словно очарованный, не сводит глаз с маменьки, покуда она пишет или возится со счетами. Но Арина Петровна уже и тогда с какою-то подозрительностью относилась к этим сыновним заискиваньям. И тогда этот пристально устремленный на нее взгляд казался ей загадочным, и тогда она не могла определить себе, что именно он источает из себя: яд или сыновнюю почтительность».327

«Совершенную противоположность с Порфирием Владимирычем представлял брат его, Павел Владимирыч. Это было полнейшее олицетворение человека, лишенного каких бы то ни было поступков. Еще мальчиком, он не выказывал ни малейшей склонности ни к ученью, ни к играм, ни к общительности, но любил жить особняком, в отчуждении от людей. Забьется, бывало, в угол, надуется и начнет фантазировать… Шли годы, и из Павла Владимирыча постепенно образовывалась та апатичная и загадочно-угрюмая личность, из которой, в конечном результате, получается человек, лишенный поступков».328

Из представленных отрывков ясно, что первый персонаж, Порфирий, весьма сложная личность, которую опасается даже собственная мать, и ожидать от него можно чего угодно. Второй персонаж – Павел – личность скучная, лишенная поступков, апатичная. Скорее всего, в романе он никак себя не проявит. Таким образом, «познакомившись» со всеми персонажами, читатель для каждого из героев выстраивает возможную модель поведения и определяет свое отношение к нему.

Итак, мы обратили внимание на некоторые особенности построения речи повествователя и на возможности выражения авторской оценки в романе. Таким образом, мы можем констатировать, что присутствие автора в романе ощутимо, причем он играет не последнюю роль в восприятии читателем произведения. Автор активно пользуется эпическими возможностями литературного текста для отображения личных оценок, а также помощи читателю в правильном осмыслении того или иного образа.

  1.  Речь автора-повествователя как средство восприятия образа Иудушки Головлева

Как мы уже отмечали, автор-повествователь в романе достаточно экспрессивно выражает свое мнение, при этом пользуясь разными языковыми средствами. При создании образа главного героя, Салтыков-Щедрин также выразил свое отношение к нему и его поступкам.

Автор уже в первой главе подготавливает читателя, обращая внимание на необычного мальчика, с гипнотическим взглядом: «Первая половина пророчества исполнилась; но что могли означать таинственные слова: «наседка – кудах-тах-тах, да поздно будет»? – вот об этом-то и задумывалась Арина Петровна, взглядывая из-под руки на Порфишу, покуда тот сидел в своем углу и смотрел на нее своим загадочным взглядом».329 Пророчество Порфиши-блажененького, с одной стороны, как-то настораживает читателя, с другой – притягивает, ведь тайну хочется раскрыть. И смутное предчувствие чего-то зловещего уже присутствует.

Один из способов авторского раскрытия подлинной сущности Иудушки – «зоологические» сравнения и сопоставления (зооморфная метафора), которые присутствует в речи повествователя:

– С петухом. «И он с тою же пленительностью представил из себя «молодца», то есть выпрямился, отставил одну ногу, выпятил грудь и откинул назад голову». Пошлость, пакостный поступок Иудушка хотел скрыть за мнимыми религиозными словами своей записки к Анниньке. Он не решался сразу отдать ее племяннице, писатель отмечает: «он семенил ногами на одном месте и то взглядывал на Анниньку, то опускал глаза». И при этом следует отметить, что нравственно-психологическое состояние определено здесь         в сатирическом образе. Ведь это состояние – «семенил ногами» - больше похоже на петушиный жест.

– С пауком. Приехав в дом к умирающему Павлу, Иудушка беседует                          с родственниками и даже пытается шутить. «Все улыбнулись,– пишет Щедрин,– но кисло как-то, словно всякий говорил себе: ну, пошел теперь паук паутину ткать!»330

– Со змеей. Сначала Арина Петровна в сердцах говорит сыну: «А по мне, лучше прямо сказать матери, что она в подозрении состоит, нежели, как змея, из-за чужой спины на нее шипеть». А затем, описывая приезд Иудушки к умирающей Арине Петровне, Щедрин уже от своего имени замечает: «Порфирий Владимирович, в валяных сапогах, словно змей, проскользнул к постели матери...»331

– С лисой. «У Арины Петровны так и захолонуло сердце: «Почуяла Лиса Патрикевна, что мертвечиной пахнет!»– подумалось ей…»332

– Вообще сравнение с животным: «Порфирий Владимирович навострил уши;         на губах его показалась слюна».333

Эти сопоставления важны для понимания истинной сущности Порфирия.                    В сложной совокупности элементов, из которых соткана фигура Иудушки, «зоологические» сопоставления выполняют роль ориентиров, помогающих читателю схватить подлинную, обесчеловеченную сущность героя.

Часто, автор-повествователь, пересказывая мысли Порфирия, включает в них свою речь, так как в тексте становится видна личность автора, а не только Иудушки. Например, в описаниях Иудушкиных переживаний, связанных с Петенькой и с родами Евпраксеюшки: «...Целых два года Володя перемогался, сначала высказывал гордость            и решимость не нуждаться в помощи отца, потом ослаб, стал молить, доказывать, грозить... и всегда встречал в ответ готовый афоризм, который представлял собой камень, поданный голодному человеку»334. Тут прорисовывается чисто человеческое жалостливое отношение автора к жертве манипуляции Порфирия, и осуждающее отношение                  к действиям самого главного героя.

Так же часто автор, по отношению к Иудушке, использует словосочетания, очерчивающие негативный характер действия. Например:

«–И за обедом пробовала она ставить этот вопрос, и за вечерним чаем, но всякий раз Иудушка начинал тянуть какую-то постороннюю канитель, так что Аннинька не рада была, что и возбудила разговор, и об одном только думала: когда же все это кончится?» Устойчивое словосочетание «тянуть канитель»«говорить или делать что-либо нудно, однообразно».335

«–А имениями кто же распоряжаться будет? возразил он осторожно, словно закидывая удочку. Не погневайтесь, и сами распорядитесь!» Устойчивое словосочетание «закидывать удочку»«Осторожно узнавать что-либо, предварительно разузнавать что-либо, высказывать намёк на что-либо».336

«–Взглянет ну, словно вот петлю закидывает, рассуждала она иногда сама с собою. Так вот и поливает ядом, так и подманивает!»337Словосочетание «закидывать петлю»   означает быть загнанным в угол, оказаться в безвыходном положении.

«– Арина Петровна осталась, по-прежнему, в Головлеве, причем, разумеется,         не обошлось без семейной комедии. Иудушка пролил слезы и умолил доброго друга маменьку управлять его имением безотчетно, получать с него доходы и употреблять            по своему усмотрению, «а что вы мне, голубушка, из доходов уделите, я всем, даже малостью, буду доволен».338 Здесь само словосочетание «и умолил доброго друга маменьку», «одолженным» из активного словарного запаса Иудушки, навевает лживо-слащавый тон повествованию. Что «намекает» читателю на неискренность просьбы,           и на то, что Иудушка вновь пустил в ход свой излюбленный прием, чтобы заманить Арину Петровну в ловушку.

Повествователь часто допускает иронические высказывания в сторону Иудушки: «Потом перецеловал обеих племянниц и с тою же пленительною родственностью в голосе сказал…», «Окончив представление в зале, Иудушка перешел в гостиную и вновь поцеловал у маменьки ручку». Эти словосочетания «с пленительною родственностью», «окончив представление» пропитаны ироническим отношением автора к Иудушке, обнажая характер последнего.  

Впечатляет и, созданный автором, контраст между языком Иудушки и суровым драматизмом обстановки. Иудушка изводит близких словами, с которыми обычно обращаются к детям. Эта художественная находка сатирика реально и выпукло характеризует тип ханжи-пустослова. Например, первый приезд повзрослевшейАнниньки в Головлево. Она измучена пустыми разговорами дяди, ее душу терзают воспоминания из прошлого, тяжело на сердце и от разговоров о будущем театральной актрисы, и от разговора со священником о сохранении своего сокровища. А Порфирий Владимирыч все зудит. «Теперь, может быть, ты слушаешь меня, – говорит Иудушка Анниньке, –                да думаешь: фяка дядя! старый ворчун дядя! А как поживешь с мое– другое запоешь, скажешь: пай-дядя! добру меня учил!»339

И умирающую Арину Петровну Иудушка подбадривает шуточками: «Дайте срок – всех скличем, все приедем. Приедем да кругом вас и обсядем. Вы будете наседка, а мы цыплятки... цып-цып-цып!..»340 При этом описание, предшествовавшее разговору, более чем драматическое: «Порфирий Владимирыч, в валеных сапогах, словно змей, проскользнул к постели матери; длинная и сухощавая его фигура загадочно колебалась, охваченная сумерками. Арина Петровна следила за ним не то испуганными, не то удивленными глазами и жалась под одеялом».341

Вспомним, что и умирающего брата Иудушка перед лицом смерти утешает подобным же образом. «Павел Владимирыч наконец понял, что перед ним не тень, а сам кровопивец во плоти. Он как-то вдруг съежился, как будто знобить его начало. Глаза Иудушки смотрели светло, по-родственному, но больной очень хорошо видел, что в этих глазах скрывается «петля», которая вот-вот сейчас выскочит и захлестнет ему горло. 
     Ах, брат, брат! какая ты бяка сделался! продолжал подшучивать по-родственному Иудушка. А ты возьми да и прибодрись! Встань да и побеги! Труском-труском пусть-ка, мол, маменька полюбуется, какими мы молодцами стали! Фу-ты! ну-ты!»342

В этом отрывке не только речь Иудушки контрастирует с ситуацией, описываемой повествователем, но и сам его образ, сравниваемый с тенью, как и в предыдущем примере: «его фигура загадочно колебалась, охваченная сумерками», контрастирует с его словами. Мерещится в фигуре Иудушки что-то страшное, темное, а говорит он по-детски,                с усмешкой. Это яркий пример обнажения сущности Иудушки.

«Все эти «фяки» и «фу-ты», «ну-ты», «цып-цып», «трюх-трюх» и прочие слова-бирюльки, уснащающие речь Иудушки, придают пустословию характер елейной фамильярности. Постоянная принадлежность всех речей Иудушки – уменьшительно словесные формы, слова с ласкательными суффиксами. Ими буквально пестрят все высказывания Иудушки, которые в силу этого обстоятельства становятся приторно-слащавыми. Лексико-фразеологический состав языка Иудушки изумительно тонко подчинен определенной «эстетической целенаправленности» (В.В. Виноградов). Автор хроники действительно создал «стилевую атмосферу» пустословия».343

«На последних страницах романа герой заговорил настоящим человеческим языком. Его слова исполнены боли и горечи, неподдельного волнения. Исчезло пустословие, с его блудливой уклончивостью и фамильярностью, с его сюсюкающей елейностью. И авторская речь утратила иронические интонации, не слышны в ней больше насмешка, издевка, вообще смех, пусть даже горький».344 Но в сцене пробуждения совести у Иудушки в заключительных строках романа, интонация автора из сочувственной, страдательной становится бесчувственной, информационно-осведомительной: наступившее утро освещает только «закоченевший труп головлёвского барина».

Смена стиля повествования после сцены пробуждения совести обусловлена возвращением автора к реальности, к окружающей его будничной действительности. Иудушка не заслуживает прощения, и потому читатель не должен ему сочувствовать. Это своеобразный прием отчуждения, чтобы читатель мог, не давая воли чувствам, проанализировать жизнь Иудушки, прийти к критическому умозаключению.  

Щедрин гениальный мастер. Писатель в своем романе с необычайной пластичностью пользовался возможностями русского литературного языка. Он открыл     в языке новые ресурсы, оттенки и возможности для выражения внешнего плана жизни персонажей и внутренних движений их души. Мы отмечаем явственное присутствие автора в произведении, причем не пассивно наблюдающим и повествующим, а активно сотрудничающим с читателем и выражающим свое мнение.

VII.    RESUMÉ

Předkládaná diplomová práce se věnuje tématu «Zobrazení sociální manipulace v románu M. Je. Saltykova-Ščedrina Gospoda Golovlevy». Výzkum je proveden na křižovatce dvou vědeckých disciplín: sociální psychologie a literární vědy, kde je styčným bodem problém sociální manipulace.

Na příkladu románu bylo ukázáno, jak se v literárním díle uskutečňuje proces manipulace a jakými možnostmi jeho ztvárnění disponuje umělecký text.

V dané práci se pojem «sociální manipulace» definuje jako působení na společníka s cílem získat osobní výhodu, pro které je typický skrývaný charakter, užití různých jazykových prostředků v závislosti od konkrétní komunikační situace.

Pro to, aby proběhl manipulativní akt, je třeba, aby dva lidé vstoupili do komunikačního kontaktu. V uměleckém textu se komunikační kontakt vyjadřuje v monolozích, dialozích.          Na stránkách románu Saltykova-Ščedrina je jich velké množství.

V románu vstupují postavy do různých vztahů – mezilidských, rodinných, milostných, pracovních – a tvoří, zpravidla, dvojici: aktivní manipulátor – objekt manipulace. V roli manipulátora zde vystupuje Porfirij Golovlev (ačkoliv v první kapitole by bylo možné nazvat manipulátorem i Arinu Petrovnu). A v roli objektu manipulace – všechny ostatní postavy románu, přičemž oběťmi se stávají kvůli svým psychologickým charakteristikám. Celý rod Golovlevových je možné charakterizovat jako lidi slabé, pasivní, malověrné, rozmařilé. Kvůli tomu je pro ně prakticky nemožné vzdorovat manipulaci. Avšak i z této obecné charakteristiky se vyčleňují dva objekty manipulace – Arina Petrovna a Jevpraksejuška, které nejsou pokrevní příbuzné Golovlevových a proto mají jiné povahy než celá rodina.

Výsledkem analýzy zvláštností vlivu Porfirije Golovleva v manipulativních situacích v románu byly vyčleněny některé způsoby manipulativního jednání a jejich funkce v literárním díle na verbální, neverbální a paraverbální úrovni:

- tlachání, jako hlavní nástroj manipulací hlavního hrdiny, nesoucí v sobě několik funkcí: prostředek maskování opravdových myšlenek, nástroj k oslabení oběti, prostředek ochrany a změny tématu rozhovoru, v případě že, hrozí nebezpečí odhalení manipulace;

- užití deminutivních sufixů jako způsob manipulace určený k tomu, aby se podařilo «vetřít se» do přízně oběti a získat její důvěru;

- odvolávání se k univerzálním výpovědím, proti nimž nelze nic namítnout. Výsledek – oběť není schopná odrazit manipulativní útok;

- odvolávání se k autoritám, Juduška se obrací hlavně k Bohu, jenž se stává mimovolným pomocníkem v jeho činech;

- užití jazykové hry: víceznačnost slov a výrazů. Proto, aby se situace vyvíjela v jeho prospěch, často záměrně neupřesňuje smysl slov a výrazů a interpretuje je tak, jak je to pro něj výhodné;

- pochlebování a podlézání jako prostředek k získání důvěry;

- výčitka jako způsob, jak zahanbit oběť (proto, aby se stihl, dokud je oběť v rozpacích, provést manipulativní akt);

- narážkapřímý způsob manipulace (oběť sama domýšlí a vyslovuje přání manipulátora a považuje to za svůj vlastní úsudek);

- nasměrování strachu – «bije» do slabých míst oběti, aby ji ochromil a využil pro své cíle;

- manipulace na hlasové, zrakové a mimické úrovnijako možnosti ovládat objekt manipulace;

- mlčení jako způsob dramatizace situace;

- narušení intimní zóny jako vyjádření fyzické nadvlády nad obětí.

Byl rozebrán rozvoj a transformování principu teatrálnosti v díle Ščedrina, kdy od části divadelní hry přechází k součásti manipulativní hry.

Při rozboru otázky problematiky osobnosti jako objektu manipulace byl na příkladu dvou hrdinů – Ariny Petrovny a Porfirija Golovleva – vyvozen závěr, že negativní manipulativní chování je stejně nebezpečné jak pro objekt manipulace, tak i pro jeho subjekt. Manipulativní jednání postupně narušuje a rozkládá člověka jako osobnost.

Neméně důležitou roli v «rozluštění» manipulací Porfirije prostřednictvím čtenářů hraje také autor díla, který aktivně spolupracuje se čtenářem a sám hodnotí činy hrdinů románu.

Ve své podstatě je jak v hodnotné krásné literatuře, tak i v odborné vědecké (psychologie a sociologie) předmětem zkoumání člověk a jeho život. Krásná literatura by mohla prokázat službu, kdy na příkladech oblíbených postav a děl objasní ty psychologické fenomény, které je obtížné pochopit.

Literární vědci, studující umělecký odkaz M. E. Saltykova-Ščedrina, se nepřestávají podivovat nad univerzálností jeho textů. Problém kteréhokoliv pokolení může najít svůj odraz na stránkách ščedrinských děl. A má to své vysvětlení. Ve svých dopisech Ščedrin napsal: «Všichni velcí spisovatelé a myslitelé byli velkými proto, že mluvili o základních principech»345. Především o těchto «základních principech» skrze svá díla mluví i sám spisovatel.

VIII.   ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Исследуя творческое наследие М. Е. Салтыкова-Щедрина, литературоведы не перестают удивляться универсальности текстов автора. Проблема любого рода может найти свое отражение на страницах щедринских произведений. И тому есть объяснение.  В своих письмах Щедрин отмечал: «Все великие писатели и мыслители потому и были велики, что об основах говорили»346. Именно об этих «основах» через свои произведения говорит и сам писатель.

На примере романа «Господа Головлевы» были рассмотрены и выявлены возможности изображения процесса манипуляции в художественном произведении, раскрыты особенности манипулирования щедринского героя.

Социальная манипуляция определяется в работе как воздействие на собеседника    с целью получения личной выгоды, которому свойственны скрытый характер, использование разнообразных языковых средств в зависимости от конкретной ситуации общения.

В романе персонажи вступают друг с другом в различные отношения – межличностные, семейные, любовные, деловые – и образуют, как правило, пару: активный манипулятор – объект манипуляций. В роли манипулятора в романе выступает Порфирий Головлев (хотя в первой главе манипулятором можно назвать и Арину Петровну). А в роли объекта манипулирования – все остальные персонажи романа поочередно. Из анализа психологических характеристик героя делается вывод,               что жертвами они становятся в силу своего характера: по натуре своей они слабы, бездейственны, малодушны, расточительны и не могут противостоять манипулированию. Хотя из этой общей характеристики выделяются два объекта манипуляций. Особые отношения были у Порфирия с Ариной Петровной и Евпроксеюшкой, где последняя главный манипуляционный прием Порфирия (пустословие) использовала против него самого.

Явление межличностной манипуляции, одновременно существуя на уровнях мышления, языка, речи и коммуникации, проявляется, прежде всего, на уровне коммуникации. В результате анализа особенностей воздействия Порфирия Головлева         в манипулятивных ситуациях в романе, нами выделены некоторые приемы манипулятивного поведения и их функции в литературном произведении на вербальном, невербальном и паравербальном уровнях:

- пустословие как основной прием манипуляций главного героя, несущий в себе несколько функций: средство маскировки истинных мыслей, средство дезадаптации жертвы, средство защиты и прием смены темы разговора, если есть опасность раскрытия манипуляции;

- использование уменьшительно-ласкательных суффиксов как прием манипуляции для того, чтобы «втереться» в доверие к жертве;

-  обращение к универсальным высказываниям, с которыми невозможно спорить. Как результат – жертва не может парировать манипулятивную атаку;

- призыв к авторитетам. Главным образом Иудушка обращается к Богу, который становится невольным помощником в его делах;

- использование языковой игры: многозначительность слов и выражений. Для того чтобы повернуть ситуацию в свою сторону, он часто не уточняет смысл слова                     и выражений, интерпретируя их в выгодном для себя свете;

- лесть и заискивание как приемы внушения доверия;

- укор как метод пристыжения жертвы (чтобы успеть, пока жертва смущена, провести манипулятивный акт);

- намек – прямой прием манипулирования (жертва сама догадывается и озвучивает желание манипулятора, тем самым выдавая его за свое умозаключение);

- наведение страха – «бьет» по слабым местам жертвы, чтобы дезадаптировать             и использовать ее в своих целях;

- манипуляции на уровне голосовом, зрительном и мимическом – как возможности управления объектом манипулирования;

- молчание как прием драматизации ситуации;

- нарушения интимной зоны как установление физического контроля над жертвой.

Мы так же рассмотрели развитие принципа театральности в раннем творчестве Щедрина и его трансформирование в более поздних произведениях (в том числе                   и в романе «Господа Головлевы») из компонента театральной игры в манипуляционную. Манипулятор часто прибегает к приему театрализации, чтобы обмануть жертву.

В образе Порфирия Головлева мы отметили преемственность сатирического героя-манипулятора, активно пользующегося методикой скрытого управления.

При анализе произведения с точки зрения воздействия манипуляций на человека как на личность, было выявлено, что они (манипуляции) в конечном итоге искажают                и разрушают личность человека. Причем негативное манипуляционное поведение одинаково опасно как для объекта манипулятивного воздействия, так и для субъекта. Доказательством тому является финал произведения.

Мы обратили внимание на некоторые особенности построения речи повествователя и на возможности выражения авторской оценки в романе. Немаловажную роль                    в «расшифровывании» читателем манипуляций Порфирия играет автор произведения, активно сотрудничающий с читателем и выражающий свое мнение.

Щедрин создавал свои произведения в то время, когда психологический анализ личности персонажа стоит в центре внимания таких гениев как Толстой и Достоевский.            В один ряд с «Братьями Карамазовыми» Достоевского, «Анной Карениной» Толстого стал и роман «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина. В творчестве этих писателей большое место занимает описание жизни русского дворянства. Несмотря на разное мировоззрение писателей, художественное видение, эстетические установки авторов объединяет одно – боль за разрушающуюся человеческую личность, попытка анализа причин и хода              ее трагедии. Таким образом, М. Е. Салтыков-Щедрин по праву занимает выдающееся место в ряду великих русских писателей.

IX.     СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Основные источники:

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

ШОСТРОМ, Э.: Человек-манипулятор. Внутреннее путешествие от манипуляции к актуализации (Man, the Manipulator: The Inner Jorney from Manipulation to Actualization). Москва 2008. 

Вспомогательные источники:

SEDLÁK, J., KOHOUTEK, R.: Manipulace násilníků. In: XXVI. Psychologické dny: Já & my a oni Násilí ve společnosti. Pogram a souhrn abstraktů. Olomouc 2008. [Manipulátory jsou převážně a skoro bez výjimky násilníci]

SLAMĚNÍK, I.: Sociální psychologie. Edited by Jozef Výrost. Grada. Praha 2008.

АНТОНОВ А.: Манипуляции в общении. Доступно на <http://psy.my1.ru/publ/manipuljacii_v_obshhenii_osnovy/1-1-0-5>.

БАУМТРОГ, Н.: Театральная выразительность в романе М. Е. Салтыкова-Щедрина «История одного города». Автореферат. Барнаул 2004.

БАХТИН, М.: Автор и герой в эстетической деятельности. Проблема отношения автора к герою. Доступно на <http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Literat/Baht_

AvtGer/intro.php>.

БОРХЕС, Х. Л.: Три версии предательства Иуды. Доступно на <http://imperium.lenin.ru/LUZHIN/desert/ktexts/Borges.html>.

БУЛГАКОВ, М.: Мастер и Маргарита. Доступно на <http://ilibrary.ru/text/459/p.3/index.html>.

ГИППИУС, В.: От Пушкина до Блока. Наука. Москва 1966.

ГОГОЛЬ, Н. В.: Мертвые души. Москва 1986.

ГОРЯЧКИНА, М. С.: Сатира Салтыкова-Щедрина. Москва 1965.

ГРУШЕВИЦКАЯ, Т., ПОПКОВ, В., САДОХИН, А.: Основы межкультурной коммуникации. Юнити-Дана. Москва 2002.  

ДОЦЕНКО, Е.: Психология манипуляции: феномены, механизмы и защита. Издательство МГУ. Москва 1997.

ДРИДЗЕ, Т.: Язык и социальная психология. Высшая школа. Москва 1980.

ЕВДОКИМОВА, О. В.: К восприятию романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы». Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0380.shtml>.

ЕСАУЛОВ, И.: Категория соборности в русской литературе. Доступно на <http://philolog.petrsu.ru/filolog/konf/1994/03-esaulov.htm>.

ЕСИН, А. Б.: Принципы и приемы анализа литературного произведения. Доступен на <http://www.philosophy.i-bunin.net/avtor/1/kniga/100158/-_bez_avtora/printsipyi_i_

priemyi_analiza_literaturnogo_proizvedeniya_andrey_borisovich_esin/read/30>.

ЗЕЛИНСКИЙ, С.: Способы манипулирования психическим сознанием человека. Санкт-Петербург 2008.

ИЛЬФ, И., ПЕТРОВ, Е.: Двенадцать стульев. Доступно на <http://az.lib.ru/i/ilfpetrov/text_0120.shtml>.

КАНДЫБА, В.: Техника гипноза наяву. Техника скрытого управления человеком в 2-х томах.  Лань. Краснодар-Москва-Санкт-Петербург 2004.  

КАРА-МУРЗА, С. Г.: Манипуляция сознанием. Доступно на <http://www.lib.ru/POLITOLOG/karamurza.txt>.

КАРПОВА, Т.: Феномен куклы в русской культуре Историко-культурологические аспекты. Диссертация. Санкт-Петербург 2002.

КОРОТКОВА, О.: Куклы так похожи на людей. Журнал «Новый акрополь», №3. Москва 2001. Доступно на <http://www.newacropolis.ru/magazines/3_2001/Kukl_tak_

pohogi_na_l/>.

КРУПЧАНОВА, Л.: Введение в литературоведение. Москва 2005.

ЛЕУТА, О. Н.: Ю. М. Лотман о трех функциях текста. Доступно на < http://ec-dejavu.ru/l-2/Yuri_Lotman_text.html>.

ЛИЩИНЕР, С. Д.: На грани противоположностей (из наблюдений над сатирической поэтикой Щедрина 1870-х годов): Статьи. Материалы. Библиография. Ленинград 1976.

МОРОЗОВ, И.: Феномен куклы в традиционной и современной культуре (Кросс-культурное исследование идеологии антропоморфизма). Индрик. Москва 2011.

НАЗАРЕ-АГА, И.: Манипуляторы среди нас (Les manipulaterus sont parmi nous). Санкт-Петербург 2013.

НАСУЛЬСКАЯ, М.: Продуктивность использования диминутивных суффиксов в произведениях художественной литературы. Доступно на <http://www.rusnauka.com/8_NMIV_2013/Philologia/3_131779.doc.htm>.

НИКИТИНА, К.: Речевая манипуляция как предмет лингвистического исследования. Вестник Башкирского университета. №4. Уфа 2006.

НИКОЛАЕВ, Д.: В мире стяжательства и пустоутробия. Доступно на<http://www.gramma.ru/BIB/?id=3.84>.

НОВИКОВА, А.: Манипулятивное воздействие в речевой характеристике персонажа. Доступно на <http://www.festival.mggu-sh.ru/modules/get-file.php?id=1968&source=work>.

ОДЕССКИЙ, М., Фельдман, Д.: Предисловие к роману «Двенадцать стульев». Доступно на <http://www.loveread.ec/read_book.php?id=3619&p=3>.

ПАВЛОВА, А.: Герои-марионетки в творчестве М. Е. Салтыкова-Щедрина. Вестник удмуртского университета, №4. Ижевск 2004.

ПОКУСАЕВ, Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://philology.ruslibrary.ru/default.asp?trID=453>.

ПУШКИН, А. С: Евгений Онегин. АСТ. Астрель. Москва 2004.

РЫЛЁВ, К.: Остап Бендер – демон или ангел? Доступно на <http://www.peremeny.ru/blog/4698>.

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН, М. Е.: История одного города. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0010.shtml>.

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН, М. Е.: Помпадуры и помпадурши. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0020.shtml>.

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН, М. Е.: Том 6. Статьи 1863-1864. Доступно на <http://ruslit.traumlibrary.net/book/saltykov-ss20-06/saltykov-ss20-06.html>.

СИМОНОВ, К.: Предисловие к роману Ильфа, И. и Петрова, Е. Двенадцать стульев. Доступно <http://lib.ru/ILFPETROV/author12.txt>.

СМИРНОВА, Е.: Поэма Гоголя «Мертвые души». Наука. Ленинград 1987.

ТЕЛЕГИН, С.: Не так страшен черт, как его малютки: анализ романа М.Е. Салтыкова-Щедрина. Русская словесность. № 5. Москва 1997.

ТРЕЙСИ, К., Хэспел, К.: Язык и социальная интеракция: институциональная идентификация, интеллектуальный ландшафт и сдвиг в повестке дня дисциплины. Доступно на <http://www.russcomm.ru/rca_biblio/t/traysi.shtml>.

ТЮНЬКИН, К.: Салтыков-Щедрин. Молодая гвардия. Москва 1989.

ФОРУАРД, С.: Эмоциональный шантаж (Emotional Blackmail). Москва 2006.

ШЕКШНЯ, С.: Был ли Остап Бендер эффективным лидером? Доступно на <http://eom.pp.ua/books/Гуманитарное/Пси/Психология/ostap.doc>.

Словари:

ОЖЕГОВ, С.: Словарь русского языка. АЗЪ. Москва 1997.

РОЗЕНТАЛЬ, Д., ТЕЛЕНКОВА, М.: Словарь-справочник лингвистических терминов. Просвещение. Москва 1976.

РУСОВА, Н.: Терминологический словарь-тезаурус по литературоведению. От аллегории до ямба. Флинта. Москва 2004.

Электронные словари:

http://www.psyhologyinfo.ru

http://dic.academic.ru

http://ru.wikipedia.org

http://www.slovopedia.com

2 Евдокимова О. В.: К восприятию романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы». Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0380.shtml>.

3 Шостром, Э.: Человек-манипулятор. Внутреннее путешествие от манипуляции к актуализации (Man, the Manipulator: The Inner Jorney from Manipulation to Actualization). Москва 2008, с. 192. 

4 Новый словарь иностранных слов. Доступно на <http://dic.academic.ru/contents.nsf/dic_fwords/>.

5 Sedlák, J., Kohoutek, R.: Manipulace násilníků. In: XXVI. Psychologické dny: Já & my a oni Násilí ve společnosti. Pogram a souhrn abstraktů. Olomouc 2008, с. 59. [Jenom odborník na manipulaci může rozpoznat, co je a co není manipulace, kdo je při manipulování „hodný“ a kdo je «zlý»]

6 Шостром, Э.: Человек-манипулятор. Внутреннее путешествие от манипуляции к актуализации (Man, the Manipulator: The Inner Jorney from Manipulation to Actualization). Москва 2008, с. 192. 

7 Форуард, С.: Эмоциональный шантаж (Emotional Blackmail). Москва 2006, с. 119.

8 Доценко, Е.: Психология манипуляции: феномены, механизмы и защита. Москва 1997, с. 344.

9 Форуард, С.: Эмоциональный шантаж (Emotional Blackmail). Москва 2006, с. 119.

10 Там же.

11 Форуард, С.: Эмоциональный шантаж (Emotional Blackmail). Москва 2006, с. 119.

12 Sedlák, J., Kohoutek, R.: Manipulace násilníků. In: XXVI. Psychologické dny: Já & my a oni Násilí ve společnosti. Pogram a souhrn abstraktů. Olomouc 2008, с. 59. [Manipulátory jsou převážně a skoro bez výjimky násilníci]

13 Шостром, Э.: Человек-манипулятор. Внутреннее путешествие от манипуляции к актуализации (Man, the Manipulator: The Inner Jorney from Manipulation to Actualization). Москва 2008, с. 192. 

14 Хотя в романе, на самом деле, можно выделить двух ярких манипуляторов: Арина Петровна и Порфирий Владимирович, мы будем рассматривать только личность последнего. Арина Петровна выступает «учителем» своего сына в части формирования образа манипулятора, в чем очень скоро ученик превосходит своего учителя.

15 Зелинский, С.: Способы манипулирования психическим сознанием человека. Скифия. Санкт-Петербург 2008, с. 416.

16 Назаре-Ага, И.: Манипуляторы среди нас (Les manipulaterus sont parmi nous). Санкт-Петербург 2013, с. 272.

17 Форуард, С.: Эмоциональный шантаж (Emotional Blackmail). Москва 2006, с. 119.

18 Кандыба, В.: Техника гипноза наяву. Техника скрытого управления человеком в 2-х томах. Лань. Краснодар-Москва-Санкт-Петербург 2004, с. 1088.  

19 Русова, Н.: Терминологический словарь-тезаурус по литературоведению. От аллегории до ямба. Москва 2004, с. 304.

20 Большой энциклопедический словарь. Доступно на <www.slovopedia.com/2/203/238796.html>.

21 Крупчанова, Л.: Введение в литературоведение. Москва 2005, с. 416.

22 Там  же.

23 Трейси, К., Хэспел, К.: Язык и социальная интеракция: институциональная идентификация, интеллектуальный ландшафт и сдвиг в повестке дня дисциплины. Доступно на <http://www.russcomm.ru/rca_biblio/t/traysi.shtml>.

24 Психолингвистический анализ невербального общения представителей разных национальностей. Доступно на <http://www.psyhologyinfo.ru/infos-767-2.html>.

25 Свободная энциклопедия Википедия. Доступно на <http://ru.wikipedia.org>.

26 Классификация дана по Slaměník, I.: Sociální psychologie. Edited by Jozef Výrost. Grada. Praha 2008, s. 404.

27 Свободная энциклопедия Википедия. Доступно на <http://ru.wikipedia.org>.

28 Классификация дана по Грушевицкая, Т., Попков, В., Садохин, А.: Основы межкультурной коммуникации. Юнити-Дана. Москва 2002, с. 352.  

29 Антонов, А.: Манипуляции в общении. Доступно на <http://psy.my1.ru/publ/manipuljacii_v_obshhenii_

osnovy/1-1-0-5>.

30 Леута, О. Н.: Ю. М. Лотман о трех функциях текста. Доступно на < http://ec-dejavu.ru/l-2/Yuri_Lotman_text.html>.

31 Дридзе, Т.: Язык и социальная психология. Москва 1980, с. 224.

32 Никитина, К.: Речевая манипуляция как предмет лингвистического исследования. Вестник Башкирского университета. №4. Уфа 2006, с. 300.

33 Никитина, К.: Речевая манипуляция как предмет лингвистического исследования. Вестник Башкирского университета. №4. Уфа 2006, с. 300.

34 Булгаков, М.: Мастер и Маргарита. Доступно на <http://ilibrary.ru/text/459/p.3/index.html>.

35 Розенталь, Д., Теленкова, М.: Словарь-справочник лингвистических терминов. Просвещение. Москва 1976, с. 543.

36 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

37 Пушкин, А. С: Евгений Онегин. АСТ. Астрель. Москва 2004, с. 192.

38 По определению Э. Шострома, манипуляция – это «управление и контроль, эксплуатация другого, использование в качестве объектов, вещей».

39 «Ученые использовали современные методы исследования мозга, наблюдая его активность в процессе чтения. Оказалось, что книги Шекспира, равно как и другая классическая литература, вызывают значительное повышение электрической активности мозга, развивая такие качества, как способность к самоанализу и внимание. Другими словами, в процессе чтения «серьезной» книги, даже если ее сюжет довольно-таки прост, запускается механизм рефлексии – размышлений, самоанализа, и, таким образом, формируются определенные выводы, находятся решения и собственных проблем». Доступно на <http://www.rg.ru/2013/01/16/klassika-mozg-site.html>.

40 Николаев, Д.: В мире стяжательства и пустоутробия. Доступно на <http://www.gramma.ru/BIB/?id=3.84>.

41 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Письмо к Некрасову, Н. от 9 июля 1876. Доступно на <http://saltykov-schedrin.lit-info.ru/saltykov-schedrin/pisma/pismo-489.htm>.

42 Имеется в виду возлюбленная Достоевского Аполлинария Суслова.

43 Смирнова, Е.: Поэма Гоголя «Мертвые души». Ленинград 1987, с. 237.

44 Николаев, Д.: В мире стяжательства и пустоутробия. Доступно на <http://www.gramma.ru/BIB/?id=3.84>.

45 Свободная энциклопедия Википедия. Доступно на <http://ru.wikipedia.org>.

46 Симонов, К.: Предисловие к роману Ильфа, И. и Петрова, Е. Двенадцать стульев. Доступно <http://lib.ru/ILFPETROV/author12.txt>.

47 Одесский, М., Фельдман, Д.: Предисловие к роману «Двенадцать стульев». Доступно на <http://www.loveread.ec/read_book.php?id=3619&p=3>.

48 Там же.

49 Новикова, А.: Манипулятивное воздействие в речевой характеристике персонажа. Доступно на <http://www.festival.mggu-sh.ru/modules/get-file.php?id=1968&source=work>.

50 Гоголь, Н. В.: Мертвые души. Москва 1986, с. 322.

51 Там же.

52 Там же.

53  Там же.

54  Там же.

55 Новикова, А.: Манипулятивное воздействие в речевой характеристике персонажа. Доступно на <http://www.festival.mggu-sh.ru/modules/get-file.php?id=1968&source=work>.

56 Покусаев, Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://philology.ruslibrary.ru/default.asp?trID=453>.

57 Там же.

58 Николаев, Д.: В мире стяжательства и пустоутробия. Доступно на <http://www.gramma.ru/BIB/?id=3.84>.

59 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы на сайте. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

60 Шекшня, С.: Был ли Остап Бендер эффективным лидером? Доступно на <http://eom.pp.ua/books/Гуманитарное/Пси/Психология/ostap.doc>.

61 Ильф, И., Петров, Е.: Двенадцать стульев. Доступно на <http://az.lib.ru/i/ilfpetrov/text_0120.shtml>.

62 Там же.

63 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

64 Рылёв, К.: Остап Бендер – демон или ангел? Доступно на <http://www.peremeny.ru/blog/4698>.

65 Есаулов, И.: Категория соборности в русской литературе. Доступно на <http://philolog.petrsu.ru/filolog/konf/1994/03-esaulov.htm>.

66 На самом же деле, роман Салтыкова-Щедрина в своем жанровом своеобразии представляет собой уникальный синтетический сплав из романа - семейной хроники, социально-психологического, трагического и сатирического романа.

67 Годы созданий: «Мертвые души» (I том) 1836-1842 г., «Господа Головлевы» 1875-1880 г., «Двенадцать стульев» 1927-1928.

68 Попов, М.: Полный словарь иностранных слов, вошедших в употребление в русском языке. Доступно на <http://dic.academic.ru/dic.nsf/dic_fwords/10863/ДРАМА >.

69 Баумтрог, Н.: Театральная выразительность в романе М. Е. Салтыкова-Щедрина «История одного города». Автореферат. Барнаул 2004, с. 4.

70 Там же, с. 11.

71 Гиппиус, В.: От Пушкина до Блока. Наука. Москва 1966, с. 309.

72 Гиппиус, В.: От Пушкина до Блока. Наука. Москва 1966, с. 309.

73 Павлова, А.: Герои-марионетки в творчестве М. Е. Салтыкова-Щедрина. Вестник удмуртского университета, №4. Ижевск 2004, с. 51.

74 Ожегов, С.: Словарь русского языка. АЗЪ. Москва 1997, с. 280.

75 Короткова, О.: Куклы так похожи на людей. Журнал «Новый акрополь», №3. Москва 2001. Доступно на <http://www.newacropolis.ru/magazines/3_2001/Kukl_tak_pohogi_na_l/>.

76 Морозов, И.: Феномен куклы в традиционной и современной культуре (Кросс-культурное исследование идеологии антропоморфизма). Индрик. Москва 2011, с. 22.

77 Карпова, Т.: Феномен куклы в русской культуре Историко-культурологические аспекты. Диссертация. Санкт-Петербург 2002, с. 131.

78 Гиппиус, В.: От Пушкина до Блока. Наука. Москва 1966, с. 309.

79  Баумтрог, Н.: Театральная выразительность в романе М. Е. Салтыкова-Щедрина «История одного города». Автореферат. Барнаул 2004, с. 16.

80 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Том 6. Статьи 1863-1864. Доступно на <http://ruslit.traumlibrary.net/book/saltykov-ss20-06/saltykov-ss20-06.html>.

81 Это отмечается в работах Баумторг, Н.: Театральная выразительность в романе М.Е. Салтыкова-Щедрина «История одного города» (Барнаул, 2004) и Обуховой, И.: Формы взаимодействия героя и мира в произведениях М.Е. Салтыкова-Щедрина (Новосибирск, 2002).

82 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Помпадуры и помпадурши. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0020.shtml>.

83 Там же.

84 Там же.

85 Гиппиус, В.: От Пушкина до Блока. Наука. Москва 1966, с. 313.

86 Салтыков-Щедрин, М. Е.: История одного города. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0010.shtml>.

87 Там же.

88 Там же.

89 Салтыков-Щедрин, М. Е.: История одного города. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0010.shtml>.

90 Там же.

91 Там же.

92 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

93 Там же.

94 Там же.

95 Там же.

96 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

97 Там же.

98 Там же.

99 Там же.

100 Там же.

101 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

102 Там же.

103 Там же.

104 Там же.

105 Там же.

106 Там же

107 Там же.

108 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

109 Там же.

110 Там же.

111 Там же.

112 Тюнькин, К.: Салтыков-Щедрин. Молодая гвардия. Москва 1989, c. 256.

113 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

114 Там же.

115 Шостром, Э.: Человек-манипулятор. Внутреннее путешествие от манипуляции к актуализации (Man, the Manipulator: The Inner Jorney from Manipulation to Actualization). Москва 2008, с. 192. 

116 Борхес, Х. Л.: Три версии предательства Иуды. Доступно на <http://imperium.lenin.ru/LUZHIN/desert/ktexts/Borges.html>.

117 Евдокимова О. В.: К восприятию романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы». Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0380.shtml>.

118Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

119Там же.

120Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

121 Покусаев, Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://philology.ruslibrary.ru/default.asp?trID=453>.

122 Николаев, Д.: В мире стяжательства и пустоутробия. Доступно на<http://www.gramma.ru/BIB/?id=3.84>.

123Лищинер, С. Д.: На грани противоположностей (из наблюдений над сатирической поэтикой Щедрина 1870-х годов): Статьи. Материалы. Библиография. Ленинград 1976, с. 164.

124 Телегин, С.: Не так страшен черт, как его малютки: анализ романа М. Е. Салтыкова-Щедрина. Русская словесность. № 5. Москва 1997, с. 120.

125Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

126 Там же.

127 Там же.

128 Там же.

129 Там же.

130 Там же.

131 Там же.

132 Там же.

133 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

134Там же.

135 Там же.

136 Там же.

137 Там же.

138 Там же.

139 Там же.

140Sedlák, J., Kohoutek, R.: Manipulace násilníků. In: XXVI. Psychologické dny: Já & my a oni Násilí ve společnosti. Pogram a souhrn abstraktů. Olomouc 2008, с. 59. [Manipulátory jsou převážně a skoro bez výjimky násilníci]

141Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

142 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

143 Там же.

144 Там же.

145 Там же.

146Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

147 Там же.

148 Там же.

149Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

150Там же.

151 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

152 Там же.

153 Там же.

154 Там же.

155 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

156 Там же.

157 Там же.

158 Там же.

159Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

160 Там же.

161 Там же.

162 Там же.

163 Там же.

164 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

165 Там же.

166 Там же.

167 Там же.

168 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

169 Там же.

170 Там же.

171 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

172 Там же.

173 Там же.

174 Там же.

175 Там же.

176 Там же.

177Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

178 Там же.

179 Там же.

180 Там же.

181Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

182 Там же.

183 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

184 Там же.

185 Там же.

186 Там же.

187 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

188 Там же.

189 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

190 Там же.

191 Там же.

192 Там же.

193 Там же.

194Горячкина, М.С.: Сатира Салтыкова-Щедрина. Москва 1965, с.133.

195Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

196 Там же.

197 Там же.

198 Там же.

199 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

200 Там же.

201 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

202 Там же.

203 Там же.

204 Там же.

205 Там же.

206 Там же.

207 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

208 Там же.

209 Там же.

210 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

211 Там же.

212 Там же.

213 Там же.

214 Там же.

215 Там же.

216 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

217 Там же.

218 Там же

219 Там же.

220Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

221 Там же.

222 Там же.

223 Там же.

224 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

225 Там же.

226 Там же.

227 Там же.

228 Там же.

229 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

230 Там же.

231 Там же.

232 Там же.

233 Там же.

234 Там же.

235 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

236 Там же.

237 Там же.

238 Там же.

239 Там же.

240 Там же.

241 Там же.

242Доценко, Е.Л.: Психология манипуляции: феномены, механизмы и защита. Издательство МГУ. Москва 1997, с. 344.

243Форуард, С.: Эмоциональный шантаж (EmotionalBlackmail). Перевод А. Савинова. АСТ. Москва 2006, с. 119.

244Там же.

245Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

246 Там же.

247Кара-Мурза, С. Г.: Манипуляция сознанием. Доступно на <http://www.lib.ru/POLITOLOG/karamurza.txt>.

248 Никитина, К.: Речевая манипуляция как предмет лингвистического исследования. Вестник Башкирского университета. №4. Уфа 2006, с. 300.

249Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

250 Там же.

251 Там же.

252 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

253 Там же.

254 Там же.

255 Там же.

256 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

257 Никитина, К.: Речевая манипуляция как предмет лингвистического исследования. Вестник Башкирского университета. №4. Уфа 2006, с. 300.

258 Там же.

259Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

260 Там же.

261 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

262  Там же.

263 Там же.

264Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

265Там же.

266Там же.

267Насульская, М.: Продуктивность использования диминутивных суффиксов в произведениях художественной литературы. Доступно на <http://www.rusnauka.com/8_NMIV_2013/Philologia/3_131779.

  doc.htm>.

268Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

269 Там же.

270 Покусаев Е. «Господа Головлевы» М.Е. Салтыкова-Щедрина. М., 1975. Художественная литература. С. 36-56.

271Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

272 Там же.

273 Там же.

274 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

275 Там же.

276Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

277 Там же.

278 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

279 Там же.

280 Там же.

281 Там же.

282 Там же.

283 Там же.

284 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

285 Там же.

286 Там же.

287 Там же.

288 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

289 Там же.

290 Там же.

291 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

292 Там же.

293 Универсальная научно-популярная онлайн-энциклопедия. Доступно на <http://www.krugosvet.ru/enc/

   kultura_i_obrazovanie/teatr_i_kino/PAUZA_TEATRALNAYA.html>.

294 Цитата взята из книги Зелинский, С.: Способы манипулирования психическим сознанием человека.Скифия. Санкт-Петербург 2008, с. 416.

295Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

296 Там же.

297 Там же.

298 Там же.

299 Там же

300 Там же.

301 Там же.

302 Там же.

303 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

304 Там же.

305 Там же.

306Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

307 Там же.

308 Там же.

309 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

310Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

311 Там же.

312 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

313 Есин, А. Б.: Принципы и приемы анализа литературного произведения. Доступен на <http://www.philosophy.i-bunin.net/avtor/1/kniga/100158/-_bez_avtora/printsipyi_i_priemyi_analiza_

  literaturnogo_proizvedeniya_andrey_borisovich_esin/read/30>.

314 Бахтин, М.: Автор и герой в эстетической деятельности. Проблема отношения автора к герою. Доступно на <http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Literat/Baht_AvtGer/intro.php>.

315Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

316Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

317 Там же.

318 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

319 Там же.

320 Там же.

321 Там же.

322Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

323 Евдокимова О. В.: К восприятию романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы». Доступно на <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0380.shtml>.

324Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

325 Там же.

326Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

327 Там же.

328Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

329 Там же.

330 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

331 Там же.

332 Там же.

333 Там же.

334Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

335Фёдоров, А. И.: Фразеологический словарь русского литературного языка. Астрель. Москва 2008, с. 176.

336Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

337 Там же.

338 Там же.

339 Салтыков-Щедрин, М. Е.: Господа Головлевы. Доступно <http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0015.shtml>.

340 Там же.

341 Там же.

342 Там же.

343 Покусаев, Е.: «Господа Головлевы» М. Е. Салтыкова-Щедрина. М., 1975. Художественная литература.   С. 36-56.

344 Цитата из отзыва Тургенева о романе Щедрина. Дана по книге Покусаев, Е.: «Господа Головлевы» М.Е. Салтыкова-Щедрина.

345 Салтыков-Щедрин, М.: Собрание сочинений в 20 т. Художественная литература. Москва, 1977. Том 19. Письмо к Белоголовому, Н. от 25 июля – 6 августа 1881.

346 Салтыков-Щедрин, М.: Собрание сочинений в 20 т. Художественная литература. Москва, 1977. / Том 19. Письмо к Белоголовому, Н. от 25 июля/6 августа 1881.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

32162. Определение миссии, цели, стр. приоритетов организации 28.5 KB
  приоритетов организации С помощью министратегии выстраивается простейший так называемый управленческий мост от стратегии организации к ее тактической деятельности. Миссия это главная цель организации которая может быть сформулирована в относительно общем виде но при этом обязана достаточно четко выражать основную причину существования именно данной организации. Миссия стратегического управления организации это ее наиболее общая цель. Конкретная формулировка миссии утверждается руководством организации.
32163. Понятие о продуктово-маркетинговой стратегии организации 25 KB
  Понятие о продуктовомаркетинговой стратегии организации Продуктовомаркетинговая стратегия это подсистема стратегии организации которая нацелена на анализ разработку и принятие стратегических решений по номенклатуре ассортименту качеству и объему производства продуктов а также реализации продуктов на соответствующих рынках. Продуктовомаркетинговая стратегия представляет собой ключевую стратегию выживания спокойного существования экономического роста крупного успеха организации. 2 Классификатора: Классификатор по продукту1 ...
32164. Продуктовый профиль. SWOT и SNW анализ по продукту 405 KB
  Важнейшая задача реального менеджмента и она же составляет ключевой элемент продуктовомаркетинговой стратегии программы это оптимизация продуктовой программы организации на текущий год и заданную стратегическую перспективу. Применяя при работе над продуктовым профилем конкретной организации предложенные трафареты рекомендуется использовать максимум конкретных данных а также иной формализованной и неформализованной информации по продукту которая должна готовиться заранее и представляться соответствующими службами организации. При...
32165. Корпоративная стратегия организации – система бизнес-стратегий 27.5 KB
  Корпоративная стратегия организации – система бизнесстратегий В качестве ключевой стратегии в настоящем модуле предложена продуктовомаркетинговая стратегия. к разработке общей стратегии организации как системы стратегий ее относительно обособленных бизнесов и их централизованного обеспечения. Важнейшим направлением развития современной предпринимательской организации является ее становление как системы которая эффективно сочетает в себе два главных элемента: подсистему из небольшого количества относительно обособленных бизнесов и...
32166. Система бизнес-стратегий: типовые модели: BCG. GE/McKinsey 46.5 KB
  Модель BCG. Модель BCG модель называется по имени фирмыразработчика: Boston Consulting Group или матрица доля рынка темп роста представляет особое отображение позиции конкретного бизнеса в стратегическом пространстве которое задается двумя координатными осями. Модель BCG предлагает следующий типовой набор стратегических решений по конкретным бизнесам в зависимости от их попадания в тот или иной квадрант матрицы: 1. Таким образом в конкретной ситуации на заданную стратегическую перспективу рост объема соответствующего рынка может...
32168. ПЕРЕСТРАХОВАНИе И СОСТРАХОВАНИЕ 118 KB
  Сущность и роль перестрахования. Методы перестрахования. Особенности перестрахования рисков у нерезидентов. Сущность и роль перестрахования.
32169. Доходы, расходы и прибыль страховщика 143.5 KB
  Расходы страховой компании. Главной особенностью деятельности страховой компании является то что в отличие от сферы производства где товаропроизводитель сначала осуществляет расходы на выпуск продукции а потом уже компенсирует их за счет выручки от реализации страховщик вначале аккумулирует средства которые поступают от страхователя создавая необходимый страховой фонд а лишь после этого несет расходы связанные с компенсацией убытков по заключенным страховым соглашениям. Двойственный характер деятельности страховщика одновременное...
32170. ФИНАНСОВАЯ НАДЕЖНОСТЬ СТРАХОВЩИКА 104.5 KB
  Особенностью деятельности страховщика является обеспечение страховой защиты при условии аккумулировании средств в виде поступлений страховых премий в страховые резервы. Использование средств страховых резервов имеет целевое назначение. Страховщик в отличие от промышленных и коммерческих предприятий принимает от страхователя деньги не в обмен на материальный товар или услуги а в обмен на услугу которая обеспечивает страховую защиту в виде будущих страховых выплат только тем страхователям которые понесли урон и требуют финансовой помощи....