88288

Мемуарно-дневниковое творчество участников блокады Ленинграда. Публицистический аспект

Дипломная

Журналистика, издательское дело, полиграфия и СМИ

Блокада Ленинграда по сей день не исследована полностью так как многие явления того периода тщательно скрывались и замалчивались а дневники и записки блокадников либо уничтожались либо прятались в секретные архивы НКВД и КГБ.

Русский

2015-04-28

309 KB

1 чел.

PAGE  3

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ  ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ 

          УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

              «БЕЛГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ

                                ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ»    

                                        ФАКУЛЬТЕТ ЖУРНАЛИСТИКИ

       КАФЕДРА ЖУРНАЛИСТИКИ И СВЯЗЕЙ С ОБЩЕСТВЕННОСТЬЮ      

Мемуарно-дневниковое творчество участников блокады Ленинграда. Публицистический аспект

                                  выпускная  квалификационная работа

                      студентки 6 курса заочного отделения группы 160750

                                                             Браило Елены Сергеевны       

                                                                                              Научный руководитель

                                                                                              кандидат философских наук,

                                                                                              доцент _________ Меринов В.Ю.      

                                                                                              

Рецензент

                                                                                             Кандидат филологических наук

                                                                                             Доцент __________ Е.И.Радченко

                                                                                              

 

                                                   БЕЛГОРОД 2013 год                

                                                            ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ………………………………………………………………………3

Глава I. МЕМУАРЫ И ДНЕВНИКИ КАК Жанр. ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ……………………………………………….………………………....7

1.1. Мемуаристика как метажанр. Разновидности мемуарной прозы и выделение публицистического аспекта дневникового жанра…………..…….7

1.2. Отечественная мемуаристика ХХ века. Типология мемуаров о Великой Отечественной войне……………………………………………………………20

Вывод к главе I………………………………………………..……….............34

Глава II. Отражение событий ЛЕНИНГРАДСКОЙ БЛОКАДы В МЕМУАРИСТИКЕ И ДНЕВНИКАХ ВОЕННЫХ ЛЕТ..…………………38

2.1. Мемуарные и дневниковые публикации участников Ленинградской блокады в начале 80-х гг. ХХ века………......…………………………………38

2.2. Современные мемуарно-дневниковые публикации  участников Ленинградской блокады. Публицистический аспект .............................……..49

Вывод ко II главе………………………………………..…………...................63

ЗАКЛЮЧЕНИЕ………………………………………….……….………….…67

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ………………………...70

                                        ВВЕДЕНИЕ

Блокада Ленинграда по сей день не исследована полностью, так как многие явления того периода тщательно скрывались и замалчивались, а дневники и записки блокадников либо уничтожались, либо прятались в секретные архивы НКВД и КГБ. И это не случайно, потому что осада Ленинграда явилась не только самым трагическим, но и самым позорным периодом в истории нашей страны, ведь многого из того, что случилось, можно было избежать при грамотном подходе, тогда не пришлось бы впоследствии заплатить такую высокую цену – более миллиона человеческих жизней.

Но история не терпит сослагательного наклонения, поэтому нам теперь остается с помощью рассекреченных архивов, найденных дневников, написанных блокадниками, рассказами очевидцев, мемуарами и работой исследователей в данной области постараться максимально восстановить этот период жизни людей в осажденном городе. Пока не закрыта последняя страница в этих исследованиях, интерес к данной теме остается. Дневники блокадников можно на законных основаниях назвать публицистикой, потому что в них имеется, по меньшей мере, два аспекта, присущие публицистике – авторский текст и достоверность. Кроме того, несмотря на то, что дневники представляют собой личные наблюдения автора, они рассматриваются в контексте острых социальных проблем, существовавших на тот период. Именно в этом заключается публицистичность дневников.  

И в этом же заключается актуальность данной дипломной работы.

Так как темой работы являются мемуары и дневники, посвященные блокаде Ленинграда, то нельзя не заметить, что почти все дневники, которые были написаны блокадниками, были уничтожены или тщательно скрывались почти весь советский период, так как считалось, что они подрывают идеологию Страны Советов.  Если рассматривать мемуары, то они сильно разнятся между собой. В советское время публиковались только те авторские воспоминания, которые отвечали той эпохе, а именно, полностью соответствовали понятиям советской идеологии, то есть мемуары, которые намеренно искажали и приукрашивали действительность. Те же воспоминания, которые отражали реальные события того времени, уходили «в стол».

Объектом исследования является мемуаристика советского и постсоветского периодов.

Предмет исследования – дневники и мемуары, посвященные блокаде Ленинграда.

Цель исследования – осуществить сравнительный тематико-содержательный анализ публикаций ленинградской блокадной мемуаристики советского и современного исторических периодов, выявить публицистический аспект авторских текстов.

Для достижения установленной цели в работе поставлены следующие частные задачи:

- изучить теоретический материал по проблеме исследования;  

- рассмотреть мемуаристику как метажанр. Определить разновидности  мемуарной прозы;

- определить тематику отечественной мемуаристики ХХ века;

- типологизировать мемуары о Великой Отечественной войне;

- проанализировать мемуары и дневники участников Ленинградской блокады, опубликованные  в начале 80-х гг. ХХ века;

- исследовать мемуары и дневники участников Ленинградской блокады, опубликованные в настоящее время.

Материалом исследования являются дневники и мемуары, авторские работы, книги, написанные по воспоминаниям блокадников в советские и постсоветские времена, посвященные блокаде Ленинграда.

Теоретическую базу настоящего исследования составляют:

- Гинзбург Л. Я. «О психологической прозе»

- Тартаковский А. Г. «Монографии о русской мемуаристике XIX века, 1980 -  

 1991 гг.»;

- Гаранин Л. Я. «Проблемы мемуарного жанра советской литературы»;

- Лейдерман Н. Л. «Теория жанра»;

- Лейдерман Н.Л.«Современная художественная проза о Великой  

  Отечественной войне»;

- Бердяев Н.А. «Самопознание»;

- Пискунов В.М. “Чистый ритм Мнемозины: Монография”.

Методы исследования. Основным методом данной работы является метод описания, основывающийся на историческом, сравнительном,  биографическом анализах исследуемого материала, кроме него применяются  метод анализа, использовался при изучении литературы по теме; - историко-биографический метод, при реконструкции важнейших событий (исторических и автобиографических); - историко-культурологический метод, при рассмотрении мемуаристики в пространстве «большого» времени отечественной и мировой истории и культуры; - метод индукции: от анализа конкретных материалов (статей) к формированию представлений об эволюции взгляда на блокаду Ленинграда;  метод обобщения: выявление общих факторов, являющихся основообразующими для творчества политика-публициста; - типологический метод, использовался для классификации мемуаров о Великой Отечественной войне.

Структура дипломной работы. Выпускная квалификационная работа состоит из Введения, двух глав, в первой из которых проведен анализ, подтверждающий, что мемуаристика является метажанром, в который входят множественные родственные жанры, а во второй – взгляды на блокаду Ленинграда в советское время и современные постсоветского периода, Выводов к ним, Заключения и Списка использованной литературы.


Глава I. МЕМУАРЫ И ДНЕВНИКИ КАК Жанр. ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ

  1.  Мемуаристика как метажанр. Разновидности мемуарной прозы и выделение публицистического аспекта дневникового жанра

В России начало научному изучению жанра мемуаристики положила Л.Я. Гинзбург. В 1971 г. была выпущена ее книга «О психологической прозе». В ней автор определила основные принципы современного исследования мемуаристики. Кроме того, в данной работе Л.Я. Гинзбург описала основные признаки мемуарной литературы. Мемуаристику Л.Я. Гинзбург считала промежуточным жанром, ускользавшим от устоявшихся канонов и правил. Ей «… присуща экспериментальная смелость и широта, непринужденное и интимное отношение к читателю» [Гинзбург, 1977, 2].

Краеугольной для жанрово-видовой классификации мемуарной литературы исследовательница считала проблему автора. По мнению ученого, «… литература воспоминаний, автобиографий, исповедей и «мыслей» ведет прямой разговор о человеке. Она подобна поэзии открытым и настойчивым присутствием автора» [Гинзбург, 1977, 3]. Л. Гинзбург считала важной особенностью мемуарной литературы её субъективность. Мемуарный текст оставляет простор авторскому выбору, оценке, так как «угол зрения перестраивает материал», и закрепляет «фермент «недостоверности» в самом существе жанра». При этом мемуарам свойственна установка на подлинность материала, их эстетическая организованность при кажущейся их непреднамеренности. Л.Я Гинзбург считала, что  мемуарист не может сам творить события и предметы: «События ему даны, и он должен в них раскрыть латентную энергию исторических, философских, психологических обобщений, тем самым, превращая их в знаки этих обобщений». [Гинзбург, 1977, 3-4].

Кроме Л.Я. Гинзбург в отечественном литературоведении исследованиями в области теории и истории мемуаристики занимались А.Г. Тартаковский, Л.Я. Гаранин, Н.Л. Лейдерман и другие авторы. Каждый из них выявлял разные стороны мемуарного жанра.

Одним из наиболее авторитетных исследователей в области теории и истории отечественной мемуаристики является А.Г. Тартаковский. Он -  автор ряда монографических трудов по истории мемуаристики второй половины XVIII, первой половины XIX (в том числе, монография «1812 год и русская мемуаристика», где  анализируется всплеск русской мемуаристики после 1812 года).

Если Л.Я. Гинзбург рассматривала мемуаристику, прежде всего как сферу проявления авторской субъективности, то А. Г. Тартаковский выделял исторический аспект мемуарного жанра. Основой теоретических исследований Тартаковского является положение о том, что «мемуаристика суть овеществленная историческая память, одно из средств духовной преемственности поколений и один из показателей уровня цивилизованности общества» [Тартаковский, 1980, 124], а также индикатор того или иного этапа развития исторического самосознания личности. Для исследователя, мемуаристика оказалась ценнейшим историческим источником, с точным воспроизведением событий и дат.  

Кроме того, по мнению А.Г. Тартаковского, мемуарной литературе, присущи три видовых признака - личностное начало, память и ретроспективность. Личностное начало обуславливает индивидуальный характер повествования о прошлом, ценный своей неповторимостью и субъективностью. В поле зрения мемуариста, считает А.Г. Тартаковский,  входит все то, что прошло через его личный опыт в широком смысле слова, что было известно ему о своей эпохе как ее современнику, что он знал о ней из устной традиции и всех иных источников вообще, наконец, что им было пережито и передумано. Таким образом, личностное начало выступает как структурно-организующий принцип, но не как условие субъективной свободы автора.

Эгоцентризм определяет то, как личность воспринимает информацию, оценивает и запоминает ее. У мемуариста он может быть явным, может намеренно уходить в тень, если рассказчик вдохновлен желанием рассказать не о себе, а о других людях. Но, как считает исследователь, «… чем увлеченней и самозабвенней рассказ о том, что запомнилось и поразило, тем глубже и всеохватнее эгоцентризм мемуариста, тем ярче обычно проступает его личность и тем более привлекает его произведение. Вообще мемуары интересны только в меру своей особости, личности, так как «смысловое основание новоевропейского (и тем более современного) автобиографизма - значимость самости, которая, выступая уникальной, как раз в силу этого и обретает статус неисчерпаемой всеобщности» [Тартаковский, 1980,167].

Память, второй признак, выделенный А.Г. Тартаковским. Память - специфическое и необходимое средство воссоздания исторической действительности в мемуарах - неразрывно связана с личностью автора. Избирательность памяти в отборе событий прошлого создает неповторимое своеобразие мемуарного произведения.

Ретроспективность обеспечивает как бы двойное зрение мемуариста на события прошлого, когда современный взгляд наслаивается на давнишнюю реакцию на события, которую мемуарист вспоминает. Ретроспективность, таким образом, позволяет «фильтровать» информацию и представлять ее в завершенном виде, со знанием ближайших и отдаленных последствий. Благодаря ретроспективности, мемуары приобретают цельность повествования.

Русский философ Н.А. Бердяев в «Самопознании», перечислив многие жанры литературы «о себе и своей жизни» - дневник, исповедь, воспоминания, автобиографию, объединил их в одно целое, назвав его по признаку: «Все эти типы книг хотят [...] запечатлеть бывшее». [Бердяев, 2011, 326].

Действительно, автор, создавая свое произведение, обращается к тому, что живо сохранилось в его памяти. Память является основой любого мемуарного текста, что отразилось и в названии: memoria (лат.) - память, memoires (фр.) - воспоминания. Подобную идею выдвигает и В.М. Пискунов, российский критик, литературовед. Перечисляя самые разные мемуарные произведения, он говорит: «У всех у них различные внутрижанровые определения (автобиографическая повесть, роман-хроника, документальное повествование, быль, «из пережитого» и т.д.), но все они суть едины» [Пискунов, 2005, 458].

И Бердяев, и Пискунов выявляли одну сторону мемуаристики, но были и другие, которые дополняли и расширяли видение этого жанра.

Известный ученый-литературовед Н.Л. Лейдерман, занимающийся теоретическими проблемами мемуаристики, дал следующее определение жанра как такового: «…жанр — это исторически сложившийся тип устойчивой структуры произведения, организующий все его компоненты в систему, порождающую целостный образ — художественный мир, который выражает определенную эстетическую концепцию действительности»[ Лейдерман, 2010, 164]. Жанр рассматривается им как форма видения, осмысления и отражения действительности, как нерасторжимое единство содержательной сущности произведения и комплекса формальных признаков, служащих средством ее выражения. Но жанрообразующая сила компонентов может быть различна, поэтому в каждом жанровом типе  необходимо выявить опорные жанровые составляющие, которые при всей подвижности жанра образуют его относительную устойчивость, и увидеть повторяемость определенных признаков.

Субъективный характер повествования или личностное начало, другими словами, видение мира, «формула мира», считал теоретик, также выступает в мемуаристике одной из жанрообразующих доминант, характеризующих суть мемуаристики как метажанра. Индивидуальный характер повествования о прошлом ценен своей неповторимостью и индивидуальностью, что по большей части обусловливает интерес читателей к мемуарной прозе.

Лейдерман отнес мемуаристику к документальному типу жанра. В своем труде «Теория жанров», он писал: «Художественно-документальным следует считать такое произведение, в  котором  реализован художественный потенциал документального материала и документальной структуры» [Лейдерман, 2010, 481].

Н.Л. Лейдерман рассматривал среди всех прочих и военную мемуаристику, определяя характеристики и давая анализ модели этого жанра.  По его мнению, говоря об этом жанре на концептуальном уровне, «необходимо рассматривать определенный спектр подсистем: тематику, проблематику, экстенсивность и интенсивность воссоздания мира художественного произведения, пафос».

В своих многочисленных трудах о военной мемуаристике, где за основу исследования были взяты мемуары о Великой Отечественной войне, исследователь допускал возможность применения в ней идейных установок на самоотверженность, самопожертвование воинов-героев и всего народа, ненависть к врагу. Проблематика соотносится с идейной и социально-политической направленностью: подъем патриотизма, гражданский и нравственный долг при защите и обороне своей страны [Лейдерман, 1973, 94].  

Большой вклад в разработку жанровой природы мемуаристики внес Л. Гаранин. Он комментирует, развивает и дополняет теоретические положения ведущих исследователей мемуаристики. Проанализировав многие монографии, статьи, посвященные документальной литературе, изданные на протяжении XX века (в том числе, Л. Гинзбург, А. Тартаковского, Н. Лейдермана), Гаранин сделал вывод  о «неразработанности теории мемуарного жанра» [Гаранин, 1981, 198]. Его исследования представляют собой анализ возникновения и развития новых документальных жанров в XX веке как явлений советской эпохи.

Так, недостаток теории А. Тартаковского, считает Гаранин, состоит в том, что тот «отстаивает свою позицию толкования мемуаров именно как исторических источников, не видя принципиальной разницы между их художественными и социальными функциями», «не раскрывает их существа, если говорить о их литературных особенностях, о месте и роли их в сфере художественного сознания» [Гаранин,  1981, 210].

Л. Гаранин соглашается с Н. Лейдерманом, что существенным признаком всякого литературного жанра является воплощение определенной концепции действительности, настаивая все же на документальности мемуаристики: «Мемуарный жанр, отражая действительность, что-то в ней уясняет, что-то переосмысливает и переоценивает. И в этом - условие его существования, жизнедеятельности, постоянного развития», [Гаранин,  1981, 214].

Итак, опираясь на проведенный анализ теоретических положений, мы можем сделать вывод о том, что мемуаристика - это «невымышленная» проза, повествующая о «былом», проза с ярко выраженной субъективностью, в которой писатель в первую очередь обращается к своей памяти. Субъективность повествования (другими словами, видение, понимание мира) также выступает в мемуаристике жанрообразующим компонентом первого ряда.

Память и субъективность, таким образом, являются жанрообразующими доминантами, определяющими ядро мемуаристики. Но, помимо этого, мемуарам присуща публицистичность, потому что в остове мемуарного произведения часто лежат какие-либо социальные проблемы или явления, которые вызывают резонанс у общества. Если такие аспекты имеются в мемуарах, следовательно, их принадлежность к публицистике является неоспоримым фактом.

Каждой вариации жанра свойствен свой предмет повествования: это или история собственной жизни, или образы современников, какими их запомнил мемуарист, или история души — чувств, мыслей, идей мемуариста. Но любая тема обязательно входит в круг памяти, тем самым оставляя мемуарное произведение в качестве подвида мемуаристики в целом.

Открытым вопросом в науке остается вопрос о том, подходят ли под жанровое определение мемуарной литературы дневники. Так, В. Оскотский  считает, что «дневники… к мемуарам не принадлежат, хотя вполне с ними соотносятся… Но едва ли не сильнее этого…сходства существенные различия». По мнению В. Оскотского, письма и записные книжки, в отличие от дневников, относятся к мемуарному жанру, поскольку они «тоже свидетели памяти, закрепленной словом, ее опора и скрепы». На этом основании В. Оскотский делает вывод: «целесообразнее вести речь не о мемуарной, а о мемориальной литературе, не о мемуарном жанре, а о мемориальных жанрах». Определение «мемориального жанра» исследователь предлагает «во избежание общего знаменателя воспоминаний, под который подвертывается и то, что воспоминанием не является». Таким образом, к мемориальной литературе, по мнению В. Оскотского, следует относить записки, записные книжки, письма, мемуары, дневники. [Оскотский, 1993, 5].

Действительно, и у мемуарной литературы, и у дневников имеются общие черты. И в одном, и в другом случае авторами описываются исторические события и факты. Но есть и существенные различия. Они заключаются в следующем: если мемуары рассматриваются, как воспоминания о том, что было в прошлом, то дневник – это описание тех же событий, но в режиме реального времени.

А.Г. Тартаковский приходит к выводу о том, что дневники и воспоминания являются «типологическим актом мемуаротворчества» [Тартаковский, 1980, 8]. «Воспоминания и дневники, как генетически и функционально родственные группы произведений, мы полагаем правомерным объединить общим понятием «мемуаристика»». При этом самой мемуаристике ученый дает определение метажанра. Метажанр — это «некие общие конструктивные принципы, присущие ряду родственных с этой точки зрения жанров» [Лейдерман, 2010, 485].

Дневники они относят к первоначальному этапу мемуаристики. Дневник, по мнению исследователей,   исторически первичная и простейшая форма запечатления личностью опыта своего участия в исторической жизни, а воспоминания (мемуары в узком смысле слова) - более сложная и развитая форма мемуарной культуры.  Дневник - это форма повествования от первого лица, которое ведётся в виде повседневных датированных записей. Это ежедневные или периодические записи автора, излагающие события его личной жизни на фоне событий современной ему действительности. Но не каждый дневник является принадлежностью мемуаристики. Дневниковые записи, которые не несут общественно-значимой информации, вызывающей резонанс, отношения к жанру не имеют, так как не несут в себе функций, присущих публицистике.

Нам известно, что публицистика – это род произведений, посвященных актуальным вопросам и явлениям текущей жизни общества и содержащих фактические данные о различных её сторонах, оценки с точки зрения социального идеала автора, а также представления о путях и способах достижения выдвинутых целей. Содействуя формированию общественного мнения, взглядов, интересов и стремлений людей, влияя на деятельность социальных институтов, публицистика играет важную политическую и идеологическую роль в жизни общества, служит острым оружием идейной борьбы, средством общественного воспитания, агитации и пропаганды, способом организации и передачи социальной информации. Само понятие публицистики как пограничной, переходной сферы деятельности, объединяющей литературу, политику, журналистику и др., позволяет взглянуть на публицистические жанры как на синтетические, переходные формы отображения действительности, в которых исследователи, представляющие разные сферы деятельности (литературу, политику, журналистику, культуру и пр.), с полным правом находят свой аспект исследования, свой угол зрения на одно и то же явление. И это объяснимо. Относя дневник к сфере публицистики, мы получаем возможность интегративного, иными словами – объединяющего объяснения данного феномена.

Отображение и оценка ситуаций современности в публицистических произведениях протекает в свете социально-классовых идеологических позиций публициста как представителя определённых социальных сил и сопровождается проповедью (открытой или замаскированной в зависимости от политической ситуации и цензурных условий) идеалов социального устройства и путей их осуществления. Прогрессивная публицистика всегда стремилась создавать правдивую картину жизни, верно оценивать явления современности, выносить справедливые приговоры и показывать реальные перспективы.

 Публицистика содержит огромный документальный материал о самых различных явлениях социальной жизни, поэтому для последующих поколений публицистические произведения выступают как летопись общественно-политической борьбы, исторический источник, содержащий обширные фактические данные, характеристики позиций различных социальных сил, а также образные зарисовки событий, характеров, быта, сведения по науке, культуре и т.д.

Если дневник отвечает вышеозначенным критериям, то его можно смело отнести к публицистике. В таких дневниках смело, не смотря на запрет (цензуру), описываются события, не столько личной, сколько общественной жизни, либо когда личная жизнь становиться зеркалом общественных страданий, в них наличествует эмоциональный накал (возмущение, гнев, недоумение, крик страдания), используются публ. приемы (ирония, сарказм).

Именно такими чертами обладали дневники блокадников, так как описывались в них, в основном,  эпизоды не личностного характера, а о трагедии города, это не личные дневники, а акт гражданского самосознания. Простые люди писали свои дневники, не надеясь на правдивое отражение этих страданий в официальной журналистике, литературе, историографии. Они просто стремились запечатлеть то, что переживали жители осажденного города. Но в этом проявляется публицистичность таких дневников, так как проблемы поднимались острейшие и касались они не лично пишущего, и даже не только Ленинграда, но и всей огромной страны.

Главными функциями дневникового жанра выступают публицистическая, историческая, ценностно-идеологическая, коммуникативная.

Предметом отображения в дневниках являются портретные характеристики, актуальные социально-значимые события, процессы, ситуации, и всё это – в ракурсе авторского видения.

Дневнику присуще специфическое применение свойственных публицистике средств и способов отображения действительности.

Дневник, прежде всего, отличает предельная искренность, откровенность высказывания. Автор описывает события личной жизни и только для себя, что дает дневнику особую подлинность, достоверность. При этом необходимо отметить, что данное определение затрагивает временной аспект жанра, проявление его специфики, заключающейся в отсутствии ретроспекции, что является немаловажным для понимания жанра и отличает дневник от других жанров мемуарной литературы. Дневник представляет собой как бы первичную форму мемуарной литературы.

«Дневник – самый, наверное, странный жанр: автопортрет в запертой комнате. Вроде бы зрителей в нее пускать не принято, ибо грешно разрешать посторонним вход туда, куда и сам со временем начинаешь наведываться с опаской…». Такое описание дневника дает Е.П. Щеглова, которая раскрывает специфику и тональность жанра, подчеркивая его интимный характер [Щеглова, Чуковский, 1992, 260].

Разница между мемуарами и дневником, состоит, во-первых, в том, что от сообщаемых фактов их авторов отделяет неодинаковое расстояние во времени, большая или меньшая протяженность в первом случае и предельная краткость – во втором. Автор дневника спешит зафиксировать только что возникшие впечатления, не давая им остыть и уйти в область воспоминаний, а то - и небытия.

Во-вторых, несходство между дневниками и воспоминаниями и в видовом отношении заключается в том, что оно связано с различием в системе отражения действительности – синхронной в дневниках, ретроспективной в воспоминаниях.

В-третьих, существенны различия в типе и структуре повествования (связный, сюжетно – организованный рассказ в воспоминаниях, дискретные записи – в дневниках) и в характере коммуникативности.

Дневник по своей природе автокоммуникативен («субъект передаёт сообщение самому себе»). В момент его ведения он рассчитан, главным образом, на внутренне интимные нужды автора, далеко не всегда предназначается им к прижизненному обнародованию, и, как правило, «секретен» для окружающих. Это его качество остаётся достаточно стабильным в течение длительных исторических периодов. В воспоминаниях же автокоммуникативность весьма размыта и сфера её ограничена.

Необходимо разобрать, в чем заключается функциональное сходство и отличие мемуаров и дневников. Они близки друг другу не только генетически. Их функциональная близость проявляется в том случае, когда речь заходит о дневниках, закрепляющих впечатления от политических и общественных событий, от того, насколько актуальны на тот момент те или иные затрагиваемые события и социальные аспекты, вызывающие резонанс у общества. В дневниковых записях воплощаются некоторые черты исторического самосознания личности. Различия между дневниками и жанром мемуаров в этом отношении сводятся к тому, что исторический кругозор дневника ограничен пределами настоящего, тогда как историзм воспоминаний в мемуарах измеряется соотнесением их с прошлым, ставшим или становящимся историей.

Именно эти признаки личного дневника определили его использование в публицистике. Дневник как форма изложения событий изначально предполагает полную откровенность, искренность мыслей и многообразие чувств пишущего. Такие свойства дневника придают ему тональность интимности, лиричности, страстности интонации, с какими трудно сравняться другим литературным жанрам. К тому же, зачастую в дневниках авторы писали то, что невозможно было написать в книге или статье. Это социокультурное явление еще раз доказывает публицистичность дневникового жанра.

Рассмотрев различные теории исследователей в области мемуаристики (А. Г. Тартаковский, Н.Л. Лейдерман, Л.Я Гаранин, В.М. Пискунов и др.), мы пришли к следующим кратким выводам. Мемуаристика является метажанром, включающим в себя такие жанровые разновидности как дневники, заметки, записки, письма, записные книжки, автобиографии и, наконец, собственно мемуары.

Все они обладают следующими типологическими особенностями:

- стремлением правдиво зафиксировать ушедшие или уходящие события;

        - исторической достоверностью;

        -  субъективностью (ярко выраженное личностное начало);

        -  формой написания от первого лица;

       -  личным опытом автора (между мемуарами и дневником существует изначальная общность, заключающаяся в том, что в дневнике и в мемуарах автор рассказывает о событиях, участником или очевидцем которых он был).

1.2. Отечественная мемуаристика ХХ века. Типология мемуаров о Великой Отечественной войне

История русской мемуаристики начинается в XVIII веке. Она появляется как своеобразный отклик на конкретные исторические и социальные явления петровские преобразования. Первыми авторами становятся "птенцы гнезда Петрова", свидетели и участники событий, повлиявших на изменения в социальной и духовной жизни общества — И. Желябужский, А. Игнатьев, Б. Курагин, А. Матвеев.

Однако, первые включения биографического характера встречаются уже в литературе XI века. Подобным памятником, с точки зрения Н.К.Гудзия является "Поучение Владимира Мономаха": "С литературной стороны «Поучение» интересно как очень незаурядный образчик популярного в древней и средневековой литературе жанра поучений детям, начиная от поучения Ксенофонта и Марии, вошедшего в Святославов Изборник 1076 г., и как первый на русской почве опыт автобиографического повествования".

Особое место в становлении мемуаров как жанра сыграло "Житие протопопа Аввакума", где соединились элементы биографии, жития и бытовой повести. Современные исследователи определяют его как совершенно новаторское произведение, в котором автобиографическая составляющая обуславливает сюжет, систему художественных средств и приемы выражения авторской позиции, структуру образа главного героя т. е. основные жанрообразующие факторы. Открытые им принципы построения автобиографического повествования во многом были унаследованы его преемниками.

Публицистика Аввакума сравнима с «Жезлом правления» Симеона Полоцкого - главным полемическим трактатом против старообрядчества.

Первые воспоминания писателей относятся к рубежу XVIII–XIX веков «Записки» Г.Державина (1811), "Взгляд на мою жизнь" И.Дмитриева (1866).

Интерес авторов к собственной жизни привел к дальнейшему развитию мемуаров как формы. Появление самых разных по жанру произведений позволило будущим исследователям определить XIX век как классический в истории развития русской мемуаристики. В это время мемуары впервые осмысливаются как литературный жанр, хотя сами жанрообразующие признаки еще выделяются недостаточно четко.

Определенный интерес представляют мемуары начала ХХ столетия, периода, так называемого, серебряного века. Это эпоха взлета русской культуры, подъема философской мысли и время крупных исторических перемен.

Одним из важнейших событий ХХ века стала революция 1917 года. После гражданской войны и трагического исхода миллионов русских людей за границу нашей Родины отечественная культура разделилась на три потока – советская (официальная), потаенная (неофициальная) и русская зарубежная. [Голубков,  2002, 87]

Раскол произошел и в мемуаристике. Уже  в начальный советский период появляются мемуары о предреволюционном времени (о прошлом России), революции и о гражданской войне. И все они, разделившись на три потока, в целом повторили судьбу отечественной культуры. Разрешенные – официальные – мемуары, проверенные цензурой, печатались и распространялись через государственные редакции и магазины. В тот период мемуаристика стала модным течением, особенно это касается мемуаров и воспоминаний об Октябрьской революции и Гражданской войне. Авторами воспоминаний выступают в первую очередь деятели революционного движения, воссоздающие ход героической борьбы против царизма и буржуазного строя. В большей части воспоминаний можно найти сведения о людях, которые находились в горниле этих событий. В воспоминаниях Ф.И. Голикова «Записки командарма», М.Д. Голубых "Уральские партизаны: Поход партизанского отряда В. Блюхера - Н. Каширина в 1918 г." и других содержатся интересные зарисовки поведения, портреты героев гражданской войны, людей, отличившихся в боях с Колчаком - В.М. Азина, Ф.Е. Акулова, В.К. Блюхера и многих других выдающихся военных того времени.

Многие воспоминания отличаются не только эмоциональной передачей личных переживаний автора, но них стремлением глубоко разобраться в минувших событиях, привлечь к своему рассказу архивные источники, опереться на высказывания соратников по борьбе в трудный период испытаний для Советской власти. В этой связи можно сослаться на рукопись В.Ф. Сивкова «Пережитое». Такие мемуары были в числе официальных, поэтому проблем с их печатью и тиражированием не возникало, тем более, что видное место тогда отводилось мемуарной литературе. В 1919–1920 годах была правительством выдвинута задача - создать воспоминания участниками революции и гражданской войны. [Покровский 1930, 138–139].

Начиная примерно с 20-х годов XX века мемуарный жанр становится все более популярным в нашей литературе. В. Шкловский в статье «О современной русской прозе писал: «Поток мемуаров залил русскую литературу. Конечно, революционные потрясения вызвали отчасти это явление, хотя я не уверен в этом "конечно". Дело в том, что мемуары коснулись не только одних революционных событий. Писатели начали писать в форме мемуаров то, что раньше вылилось бы у них в форму романа" [Шкловский, 1926, 191].

Второй поток постреволюционной мемуаристики - это, как правило, те записки и воспоминания, которые писались «в стол». К ним относились, в частности, дневники. Такая мемуаристика несла в себе более острую социальную актуальность, а, значит, ей была присуща публицистичность.

Официальная мемуаристика в СССР, особенно в годы сталинизма,   была частью общей пропагандистской машины  и в этом смысле ничем не отличалась от остальных областей советского искусства. Любое отступление от идеологических норм и правил, навязанных системой, накладывало на публикацию  произведения запрет. Так, русский поэт-футурист А.Е. Крученых в 1927 году, написал "Автобиографию дичайшего", однако, по идеологическим причинам его книга осталась неизданной. В 1930 году были запрещены к публикации дневники, написанные М.М. Пришвиным, которые не вписывались в созданный образ "певца природы", далекого от политики. Смелые мысли Пришвина пугали партийных церберов даже 60 лет спустя!

«До жестокости откровенны: Дневниковые записи Александра Ароcева». Он вел их с 1932 по 1936 годы. Незадолго до ареста, 16 августа 1936 г., появляется в них такая запись: "На моих глазах история сделала большие зигзаги. Люди по своим настроениям и мыслям (многие) оказались в тылу у своих собственных мыслей и настроений. Революционеры стали реакционерами. Меня иногда бросает в жар от желания дать картину такого падения, и в мыслях получается захватывающая картина... Но на бумагу, на бумагу — трудно изложить".

Дневники вела не только интеллигенция. Недавно в личном архиве крестьянина В.В. Кузнецова из села Гореловка Богдановского района Грузинской ССР (село духоборов) был обнаружен дневник крестьянина П.Н. Чивильдеева. Лаконичные записи воссоздают жуткую картину времен коллективизации. Читаем отрывок за 1931 г.: "В этом году было у нас взято несколько семей, раскулачены. В конце мая ночью приехали солдаты, атаковали село ночью совместно с нашими партийными и выгоняли из домов стариков и больных, не было пощады никому..." Запись за 1933 г.: "...В Росии много помирало с голода, так что негде было взять хлеба. Ели собак, лошадей, кошек, лягушек — одним словом, всякую тварь, а наши духоборы, которые были в ссылке в Туркестане... половина почти померла с голоду, ели разную чепуху...".

Имеется еще одна группа дневниковых записей, о которых знали немногие. Их авторы — в основном те, кто своевременно умер или уехал из России. Это дневники русских писателей К.И. Чуковского, В.Г. Короленко, И.А. Бунина и других.

Эти записи неожиданно открывают нам мрачные страницы тех дней. Неожиданно потому, что мы привыкли к одномерному, единообразному освещению событий революции. Они преподносились советской мемуаристкой и историческими работами в виде описания героизма, доблестных побед, пафоса и т. д. Негативные же явления квалифицировались как вымыслы враждебных элементов. Но достаточно почитать дневники, например, Гиппиус или Бунина, чтобы содрогнуться от ужаса и бессмыслицы происходившего.

Не менее актуальными на тот момент были и белогвардейские и эмигрантские мемуары, которые  распространялись только за рубежом. Этот пласт русской мемуаристики можно назвать третьим потоком, возникшим после  1917 года. Такая структура сохранилась в течение всего ХХ века, вплоть до 90-х гг.

Революция и политическая ситуация, которая сложилась в России после 1917 г., стали основанием для отъезда из страны ее граждан и создания «второй России» за рубежом. В результате разбросанными по миру оказались более двух миллионов русских людей. Особую актуальность для эмигрантов первой волны приобрела задача сохранения в памяти поколений облика ушедшей навсегда России и тех условий и, духовных проявлений, которыми они были окружены на чужой земле и в которых жили сами.

Мемуарный жанр; не требующий от авторов специальной длительной подготовки, оказался- наиболее привлекательным как для профессионалов, так и для рядовых участников и свидетелей исторических событий. Изначально свойственное природе этого жанра совмещение двух линий повествования, объективно-познавательной и личностно-исповедальной, обрело новый характер в мемуарах эмигрантов первой волны. План изображения в их сочинениях соотнесен с осмыслением исторических потрясений, субъективные переживания различных участников истории подвержены индивидуальной, а иногда и коллективной оценке мемуаристов. Наряду со свидетельствами очевидцев мемуары явили собой и концентрацию организационного и интеллектуального опыта, воплотили эстетические и критические взгляды авторов и их современников.

Мемуары традиционно воспринимались как художественно-психологический и публицистический документ эпохи. Со временем воспоминания деятелей русской культуры, вынужденно покинувших родину, обрели особую значимость. В силу собственных трагических судеб, глобального перелома в стране и его непредсказуемых, стремительно нарастающих последствий создатели мемуаров в Зарубежье глубоко прочувствовали необходимость постичь истоки, сущность, перспективы свершившегося и обрести собственную прочную идеологическую позицию.

За семидесятилетнюю историю СССР за рубежом вышло немало произведений мемуарного характера, написанных «невозвращенцами». Это «Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля», написанные им самим в период с 1921 по 1927 гг.  Писали мемуары также эмигранты Роман Гуль. “Я унес Россию. Апология эмиграции”, Каратеев М.Д. “Белогвардейцы на Балканах», Бобровский П.С. “Крымская эвакуация”, Чебышев Н.Н. “Близкая даль”, Долгоруков П.Д. «Великая разруха», Ящик Т.К. «Рядом с императрицей. Воспоминания лейб-казака» и многие другие.

Великая Отечественная война стала еще одним важнейшим событием ХХ века. породившим поток мемуарной прозы. Цензура, особенно военная, безжалостно вымарывала из авторских текстов то, что не соответствовало политикой линии. О том, какому жесточайшему цензурному контролю подвергались любые (не только мемуарные) публикации о военных событиях, рассказывал в своих фронтовых записях А.Т. Твардовский.

После победы многие военные мемуары  писали по памяти, возможно по дневниковым записям, но, обязательно, с учетом существующей тогда цензуры, секретности и других факторов, иначе их просто бы не издали, ведь в те времена литература подвергалась строжайшему контролю со стороны соответствующих ведомств, а авторы подразделялись на «разрешенных» и «неразрешенных». Тем не менее, в годы Великой Отечественной войны, несмотря на тяжелые условия, у многих людей была потребность фиксировать происходящие в стране события, описывая их в дневниках, письмах и записках.

Мы можем выделить различные подходы и способы (принципы) группирования отечественных мемуарных текстов о Великой Отечественной войне:

1) тематический:

А) Общие воспоминания о войне как таковой, о боях и сражениях, стоявших жизни миллионам солдат, офицеров и гражданскому населению;

Б) Воспоминания о конкретных сражениях - Сталинградской битве, блокаде Ленинграда, взятии Берлина и так далее;

2) иерархический (согласно положения, которое занимал автор, в воинской иерархии):

А) мемуары маршальские и генеральские (Г.К. Жуков, Штеменко, С. Ковпак, Н. Кузнецов),

Б) лейтенантские (А. Николаев, М. Сукнев),

В) солдатские (С. Дробязко, А. Родькин).

3) воспоминая официальные и неофициальные.

Они отличаются и масштабами воспоминаний, и   уровнем драматизма. Для каждого из них цена Победы была разной. Различной была и степень драматизации изображаемых событий. От дотошного стратегически и тактически, но человечески поверхностного (официального), несколько отстраненного штабного анализа, до глубоко трагического взгляда на войну, демонстрируемого людьми, пережившими эти кровавые события, непосредственно на поле боя.

Мы считаем, что наиболее продуктивным для нашего анализа является  смешанный, тематико-хронологический принцип.

При таком подходе учитываются и вышеперечисленные принципы, и то обстоятельство, что издание воспоминаний определенного типа было непосредственно привязано к политической ситуации в стране.

Так генеральские мемуары (мемуары военачальников, полководцев, офицеров высоко ранга), оказались более востребованными в стабильные советские годы (60-е, 70-е, начало 80-х). Годы, когда официальная советская культура была полна оптимизма и победных реляций. Конечно, они играют огромную роль в изучении Великой Отечественной войны. Нам нужно помнить, что написаны генеральские мемуары теми, кто прошел войну, и значит, был непосредственным участником описываемых событий, а, следовательно, здесь можно найти и объективность, и важные сведения о ходе войны, ее операциях, военных потерях и пр.

Писали мемуары такие  известные военные, как  И.Х. Баграмян, С.С. Бирюзов, П.А.Белов, А.М, Василевский, Н.Н. Воронов, К.Н, Галицкий, А.А. Гречко, В.Ф. Гладков, А.И. Еременко, Г.К. Жуков, И.С. Конев, Н.Г. Кузнецов, Д.Д. Лелюшенко, К.А. Мерецков, Ф.В. Монастырский, К,С. Москаленко, А.И. Покрышкин, Н.К. Попель, К.К. Рокоссовский, А.И. Родимцев, А.П. Рязанский, Л.М. Сандалов, П.В.Севастьянов и многие другие. Издавались сборники воспоминаний, посвященных определенной теме (битве или роду войск), такие, как, например, «В боях за Закарпатье», «Сталинградская эпопея», «Освобождение Белоруссии» и прочие.

Однако мемуары высокопоставленных кадровых военных все же несколько отличаются от мемуаров других участников войны. Порой они писались не самими авторами, а журналистами или литераторами. Отсюда – либо искажение действительности, либо излишняя героика и пафосность мемуаров и, соответственно, неоднозначное отношение к ним.

Взять, к примеру, «Воспоминания и размышления» Г.К. Жукова. Вот как оценивает их композитор Г.В. Свиридова: “Мемуары маршала Жукова. Впечатление такое, что писал какой-то сталинистский компьютер. Всё выровнено, утрамбовано, закатано безликим бетоном… Вся жизнь под контролем” [Свиридов, 2002, 464].

Писатель Б. Соколов высказывает прямопротивоположную точку зрения: “мемуары маршала Жукова, скорее, своеобразный роман о войне, написанный одним из главных её участников, которого официальная историография умышленно забыла, а маршал, в противовес ей, творил собственный миф войны” [Соколов, 2001, 4].

Наконец, сам Жуков признавал: “Книга воспоминаний наполовину не моя” [ Жуков, 1989, 3].

Если разбирать мемуары многих других представителей высшего командного состава, то мы неизбежно столкнемся с теми же проблемами, что и у Жукова, то есть, с одной стороны – безликость произведения, с другой – важные исторические сведения. Эта двойственность и является основным недостатком подобных мемуаров.

С этими же проблемами мы сталкиваемся, когда речь заходит о генеральских воспоминаниях, темой которых выступает Ленинград.  

Одним из немногих представителей высшего командного звена, кто писал более или менее правдивые воспоминания о том периоде, оказался адмирал Н.Г. Кузнецов, но, тем не менее, и его воспоминания во многом лишены той достоверности, которая присуща, например, «лейтенантским» и «солдатским» мемуарам. Он - автор «официальной» книги «Курсом к победе» и мемуаров о войне, которые были изданы лишь посмертно.  В них он резко критикует партийное вмешательство в дела армии и утверждает, что «государством должен править закон». В отличие от многих других «маршальских» воспоминаний, записки написаны Кузнецовым лично и отличаются хорошим стилем. В официальной истории войны его роль из-за опалы часто затушёвывалась. В своих мемуарах «Курсом к победе», он так описывает один из своих приездов в блокадный город: «Когда я снова прилетел в Ленинград в ноябре 1942 года, город еще находился в тяжелом положении. Все еще трудно было с продовольствием. Кругом осунувшиеся, бледные от недоедания лица. Ленинградцы пережили так много воздушных налетов и артиллерийских обстрелов, что уже перестали реагировать на появление отдельных самолетов и почти не стихавшие разрывы снарядов. Город и в блокаде жил активной трудовой жизнью. Люди теперь понимали, что непосредственная опасность миновала. Город снабжался — пусть еще в ограниченных размерах — всем необходимым. Слушая сводки о контрнаступлении наших войск под Сталинградом, ленинградцы еще больше воспрянули духом. Все ждали, что скоро начнется и здесь...», [Кузнецов, 1991, 64].

Кузнецов пишет, что в 42-году город снабжался всем необходимым, пусть и в ограниченном количестве, но нам известно, что в этот период голод и отсутствие тепла привели к массовой гибели ленинградцев, а, значит, это воспоминание Кузнецова не может по определению соответствовать истине, но зато отвечает принципам изложения событий высшими офицерскими (генеральскими) чинами согласно партийной идеологии советского периода.

Публикация лейтенантских воспоминаний, связаны  с эпохой Оттепели конца 1950-х нач. 1960-х гг., литературным эквивалентом их выступила, так называемая, лейтенантская проза, написанная простым, живым и точным языком участников самых кровавых сражений.

Многие из «лейтенантских» мемуаров в советские годы не могли быть изданы по причине «неподцензурности». Их начали публиковать лишь в конце 90-х годов прошлого столетия. Образ «идеального солдата», увековеченный в плакатах, кинофильмах, огромных бронзовых и бетонных памятниках, заслонил собой того самого реального, «рядового пехоты Ивана», который и выиграл войну в действительности. Нам интересен именно реальный, а не плакатный победитель. «Будущий историк, настоящий, серьезный, объективный исследователь станет искать правду не в газетах и в официальных мемуарах, а в неопубликованных воспоминаниях участников войны – офицеров и солдат, а таких воспоминаний написано ой-ой как много!» - так видел значение подобных мемуаров писатель Сергей Голицын, прошедший войну командиром взвода военных строителей. Существует ряд отличий запрещенных в прошлом мемуаров советских солдат и офицеров от того, что было опубликовано ранее.

Первым отличием стал язык, в котором много стилистических огрехов. Тем не менее, это живой, лишенный штампов и накатных формул, язык, за которым чувствуется живой человек, что вызывает куда больше доверия, чем выверенные стилистически штампы литобработки.

Другая особенность -  обилие бытовых и мелких подробностей, которые в советское время или опускались за незначительностью или которые считались «идейно невыдержанными». При этом, даже описание внешнего облика солдат отличается от хрестоматийных плакатных образов.  Сергей Голицын вспоминает, что красноармейские звездочки были в большом дефиците, их заменяли самодельными, вырезанными из американских консервных банок (у которых металл внутри имел красноватый оттенок), что большинство солдат его военно-строительного батальона вплоть до 1944 года носили лапти, так как обувь практически не выдавали.

В воспоминаниях командира батареи Ивана Новохацкого есть сведения,  что солдат, освобождавших Молдавию, долгое время узнавали потом по характерным красным пятнам на груди шинелей, которые появились от многочисленных котелков вина, поднесенных местными жителями своим освободителям.

У А. Николаева, в его воспоминаниях “Из дневника лейтенанта” говорится: “То, что я видел, прочувствовал и осознал на Войне – мои личные, субъективные переживания и осмысления, когда конкретные и реальные факты как бы проходят сквозь ментальный и эмоциональный фильтр души. Воспоминания эти содержат в себе нечто основное, что я рискнул бы назвать МОМЕНТОМ ДОСТОВЕРНОСТИ…[Николаев, 2006, 98-99].

С помощью множества таких подробностей мы видим авторов мемуаров не бронзовеющими героями, а обычными живыми людьми, которым выпало жить в необычную эпоху и на долю которых пришлась война.

Еще одно отличие выражается в простоте рассказа и его некоторой приземленности. В этих мемуарах почти нет пафоса, рассуждений о великой миссии, долге.

В список лейтенантских мемуаров можно добавить воспоминания Ивана Рогинцева «Ленинград – Берлин. Записки гвардейского миномётчика».

Еще одна книга лейтенантских воспоминаний «Битва за Нарву», автором которой является Н.Ф.Костин. И снова публицистическая достоверность автора: «Тем временем в Ленинграде жизнь была несладкой. 8 сентября часть нашей семьи, бабушка, две их внучки и внук, эвакуировались в Ярославскую область. На следующий день после этого замкнулось кольцо немецкой блокады вокруг города. Началось время страшного голода» [Кривошеев, Костин, 1984, 148].

На основе собственных впечатлений, дневников других участников упоминаемых событий, используя сохранившиеся в архивах боевые донесения командиров подразделений и соединений, автор анализирует феномен несгибаемой обороны Северной столицы. Книга, открывающая шокирующие тайны кровавой трехлетней битвы, во многом определившей исход войны, публикуется на русском языке впервые. Она рассказывает об ужасах блокады, как это виделось со стороны противника, и о трагедии 2-й Ударной армии Власова, погибшей при попытке освободить город из блокадного кольца.

Война для русского солдата – это, прежде всего, опасная, тяжелая, трудная работа. Поэтому и отношение к войне соответствующее. Причем, для этого солдата неважно, что эта работа вынужденная, свалившаяся, как беда, откуда-то извне.

И когда они описывают в своих воспоминаниях эти события, то именно таким мемуарам мы верим, потому что они написаны не просто очевидцами и участниками. Их писали простые солдаты и офицеры, далекие от пафоса и партийно-идеологических принципов. Они просто описывали те события, участниками которых стали, не придерживаясь при этом не только идей, насаждаемых свыше, но и литературных норм и правил. Их правда не укладывалась в рамки советской партийной системы, поэтому подобные воспоминания чаще всего становились недозволенными и не прошедшими цензуру.

Мемуары Николая Никулина «Воспоминания о войне» написаны очень жестко, порой, даже жестоко. Это попытка освободиться от гнетущих воспоминаний. Повествование выдержано  в духе жесткой окопной правды.

Здесь точный анализ и достоверные описания рождаются из приемов, больше присущих искусству, чем техническим наукам, тогда как в официальных мемуарах отсутствует подлинная атмосфера войны. Мемуаристов почти не интересует, что переживает солдат на самом деле, и что большинство военных мемуаров восхваляют саму идею войны и тем самым создают предпосылки для новых военных замыслов. Тот же, кто гибнет под пулями, расплачивается за все,  реализуя замыслы генералов, тот, кому война абсолютно не нужна, обычно мемуаров не пишет.

Ленинградские события породили еще один культурный феномен –воспоминания,  написанные не военнослужащими, а гражданскими людьми. По уровню драматизма они не просто близки к последней категории, но зачастую превосходят солдатские. Мы полагаем, что они во многом сильнее других воспоминаний о войне, возможно, потому, что это были мемуары людей обреченных на медленную мучительную голодную смерть. Кто-то писал в надежде, что эти записи прочтут потомки, а кому-то было необходимо доверить бумаге свои мысли, вести хронологию тех дней, чтобы не сойти с ума. В советский период нам были известны лишь некоторые дневники, например, подростков Тани Савичевой и Юрия Рябинкина, но и эти небольшие странички какое-то время скрывали от общественности.

И все же в 1979 году эти и некоторые другие записки и дневники блокадников стали известны, благодаря "Блокадной книге" Алеся Адамовича и Даниила Гранина, выпущенной в свет в сильно урезанном цензурой виде.

Вывод к главе I

Итак, в первом параграфе первой главы мы изучили научный труд Л.Я. Гинзбург «О психологической прозе», в котором она предлагает считать мемуаристику промежуточным жанром. Гинзбург считала важной особенностью мемуарной литературы её субъективность, оставляя простор для воображения на усмотрение автора. При этом, по ее мнению, мемуарам свойственна установка на подлинность материала, их эстетическая организованность при кажущейся их непреднамеренности.

Если Л.Я. Гинзбург рассматривала мемуаристику, прежде всего как сферу проявления авторской субъективности, то А. Тартаковский выделял исторический аспект мемуарного жанра. По мнению А.Г. Тартаковского, мемуарной литературе, присущи три видовых признака - личностное начало, память и ретроспективность.

К исследователям в области мемуаристики можно отнести и Н.А. Бердяева, который в «Самопознании», перечислив многие жанры литературы «о себе и своей жизни» - дневник, исповедь, воспоминания, автобиографию, объединил их в одно целое, назвав его по признаку. Это является доказательством того, что мемуаристика является метажанром, так как в нее входит множество жанров со схожими признаками и чертами, присущими мемуарному жанру.

Рассмотрев труды Н. Л. Лейдермана, в которых он отнес мемуаристику к документальному типу жанра, мы также ознакомились с его видением военной мемуаристики и характеристикой, данной ей Лейдерманом.

Изучив теории Л. Гаранина, мы выяснили, что он внес большой вклад в разработку жанровой природы мемуаристики. Он комментирует, развивает и дополняет теоретические положения ведущих исследователей мемуаристики. Его исследования представляют собой анализ возникновения и развития новых документальных жанров в XX веке как явлений советской эпохи.

На основании изученных и проанализированных трудов теоретиков данного жанра, мы определили жанрово-типологическую близость собственно мемуаров и дневника.

Мы выделили публицистический аспект дневников, затрагивающий острые социальные проблемы, касающиеся общества. Только в этом случае дневниковый жанр может рассматриваться с точки зрения мемуаристики.

Во втором параграфе первой главы мы охарактеризовали произведения, которые дали начало отечественной мемуаристике, коснулись мемуаров VII-VIII веков. Также мы отметили мемуарно-дневниковые произведения, написанные после Октябрьской революции и которые не могли быть опубликованы при коммунистах, так как не отвечали партийной идеологии. В эту же категорию  входят мемуары и дневники русской эмиграции, так называемых, «невозвращенцев».

Кроме того, мы:

-  дали типологию военных мемуаров по разным критериям;

-   дали оценку этим мемуарам;

- наметили  место ленинградских воспоминаний как самых пронзительных и трагических, даже на фоне других вполне честных воспоминаний о войне, вследствие чего  их можно выделить в отдельный - особый - раздел.

Мы определили, что военные мемуары можно типологизировать по следующим основаниям:

1. Тематические:

а) общие воспоминания о войне как таковой, о боях и сражениях, стоявших жизни миллионам солдат, офицеров и гражданскому населению;

б) воспоминания о конкретных сражениях - Сталинградской битве, блокаде Ленинграда, взятии Берлина и так далее;

2. Иерархические:

а) мемуары маршальские и генеральские (Г.К. Жуков, Штеменко, С. Ковпак, Н. Кузнецов),

б) лейтенантские (А. Николаев, М. Сукнев),

в) солдатские (С. Дробязко, А. Родькин).

3. Воспоминания официальные и неофициальные.

Они отличаются и масштабами воспоминаний, и   уровнем драматизма, степенью драматизации изображаемых событий: от дотошного стратегически и тактически, поверхностного, несколько отстраненного штабного анализа, до глубоко трагического взгляда на войну, демонстрируемого людьми, пережившими эти кровавые события, непосредственно на поле боя.

Мы выяснили, что наиболее продуктивным для нашего анализа является  смешанный, тематико-хронологический принцип.

При таком подходе мы учитывали и вышеперечисленные принципы, и то обстоятельство, что издание воспоминаний определенного типа было непосредственно привязано к политической ситуации в стране.


Глава
II. Отражение событий ЛЕНИНГРАДСКОЙ БЛОКАДы В МЕМУАРИСТИКЕ И ДНЕВНИКАХ ВОЕННЫХ ЛЕТ

2.1. Мемуарные и дневниковые публикации участников Ленинградской блокады в начале 80-х гг. ХХ века

В годы войны и во второй половине 1940-х годов история блокады Ленинграда нашла свое отражение в целом ряде официальных документов: в опубликованных материалах местных органов власти, в периодической печати, в документах Нюрнбергского трибунала и косвенно даже в документах советской делегации, участвовавшей в работе редакционного комитета по подготовке Всеобщей декларации прав человека (ВДПЧ). Однако количество жертв и то, что происходило в Ленинграде в период блокады, тщательно скрывалось от советской и международной общественности. О трагедии Ленинграда в годы войны не было сказано ни слова в нотах наркома иностранных дел В. Молотова, которые были адресованы правительствам и народам союзников с целью мобилизации общественного мнения для более активной борьбы с гитлеровской Германией (январь-апрель 1942 года).

В СССР предпринимались все усилия для того, чтобы ни до внутреннего, ни до внешнего читателя информация о страданиях ленинградцев не доходила. В первой ноте НКИД, как известно, говорилось о зверствах нацистов по отношению к гражданскому населению в только что освобожденных в результате контрнаступления под Москвой районах. Наряду с этим упоминались также такие крупные города, как Минск, Киев, Новгород, Харьков, которые оставались в руках противника и население которых испытывало на себе тяготы оккупации. Однако о Ленинграде не было сказано ни слова.

Характерно, что при этом советское правительство в нотах от 27 ноября 1941 года и 27 апреля 1942 года  упоминало о нарушениях немцами норм международного права, в частности Гаагской конвенции 1907 года. Следует отметить, что международное право в то время формально не запрещало использование блокады и голода как средств ведения войны. Ленинградская тематика в материалах Нюрнбергского военного трибунала занимала большое место «в общем потоке» и незначительное — как самостоятельная тема.

После окончания войны характер историографии не менялся до 1948 года. Резкое изменение конъюнктуры произошло в 1948–1949 годах. Смерть Жданова и последовавшее затем так называемое «ленинградское дело» резко изменили обстановку — о роли города и его руководства в годы Великой Отечественной войны предпочитали не говорить вообще. «На долгих десять лет, — писал историограф А.Р. Дзенискевич, — тема героической обороны Ленинграда практически была исключена из историографии Великой Отечественной войны».

Годы хрущевской «оттепели» благотворно повлияли на изучение блокады Ленинграда. В коллективной монографии «На защите Невской твердыни» нашли свое отражение основные достижения историков, занимавшихся изучением блокады. К их числу относится и проблема изменения настроений под воздействием различных факторов, включая пропаганду противника. Авторам монографии удалось использовать некоторые документы и материалы из партийных и государственных архивов, правда, без соответствующих ссылок.

В 1964 году была опубликована статья В.М. Ковальчука и Г.Л. Соболева «Ленинградский реквием», в которой наиболее глубоко рассматривалась проблема потерь в Ленинграде в период войны и блокады. По сути, это была первая попытка пересмотра официальной версии численности жертв, нашедшей отражение, в частности, в материалах Нюрнбергского процесса.

Появление в СССР «Блокадной книги» Д. Гранина и А.Адамовича смело можно назвать уникальным событием, так как в ней впервые можно было прочитать то, что так тщательно скрывалось и замалчивалось советским партийным руководством. Книга, основой для которой послужили дневники и воспоминания блокадников, впервые поведала широкому кругу читателей о том, как жили люди в осажденном городе.

Сегодня, когда блокада постепенно переходит из живой памяти в историю, очень важны любые свидетельства о ней. В каждом из них - частичка того, что пришлось пережить горожанам в те трагические дни.

Дневников и воспоминаний, посвященных ленинградской блокаде, существует немало. На первом месте, конечно, - «Блокадная книга» Даниила Гранина и Алеся Адамовича. А сколько блокадных мемуаров было напечатано в последние годы! И, тем не менее, появление каждого нового свидетельства добавляет новые штрихи к портрету блокадного времени, к облику жителей осажденного, но непокоренного города.

Тем не менее, в этом параграфе мы рассмотрим именно «Блокадную книгу», так как это первое правдивое изложение о жизни людей в блокадном Ленинграде, официально разрешенное в Советском Союзе.

«Блокадную книгу» Алеся Адамовича и Даниила Гранина недаром называют суровой книгой правды о блокадном Ленинграде, ведь на ее страницах мы видим  ожившие воспоминания блокадников о муках и страданиях в осажденном городе, о голоде, смерти и жажде жизни. Мужество, героизм, слава и бессмертие ленинградцев, которые выстояли в нечеловеческих условиях и защитили свое достоинство, свой город, спустя более 70 лет, поражают сердца и умы людей, живущих на Земле.

«Блокадная книга» основана на воспоминаниях и дневниках сотен блокадников. Свидетельством тех страшных дней стали дневники погибшего подростка Юры Рябинкина, ученого-историка Г.А.Князева и многие другие. Д. Гранин писал: «Это была история не девятисот дней подвига, а девятисот дней невыносимых мучений» [Адамович, Гранин, 1982,3].

«Блокадная книга» написана для того, чтобы сохранить живую память о том периоде в истории нашей страны. Гранин и Адамович пишут, что было очень сложно со сбором информации, потому что они видели, что людям тяжело было вспоминать. Им иногда казалось, что не стоит оно того, бередить раны. Но те, кто прочитал произведение, считают, что книга создана не зря, теперь каждый читатель может живо представить, как все было и попытаться хоть немного улучшить себя и мир вокруг, чтобы такого больше не повторилось.

Если коснуться самого текста, то уже в предисловии к советскому изданию, написанному  А. П. Крюковских, мы видим типичную для советских произведений картину, где четко прослеживается партийная идеология. Автор предисловия, упоминая о строительстве «дороги жизни», о том, что было сделано для жителей блокадного Ленинграда, попутно превозносят ведущую роль партии в решении этих задач: «По указанию Политбюро ЦК ВКП(б) Ленинградская партийная организация, представлявшая собой боевой, закаленный отряд партии, возглавила всю политическую, военную и хозяйственную жизнь города»; «Партийная организация Ленинграда выступила инициатором создания народного ополчения — одной из наиболее массовых форм участия советских людей в вооруженной борьбе с фашистскими захватчиками»; «Голодные люди падают и умирают на улицах, предприятиях, но умирают они как герои, без единого слова, без стона и жалоб». На такое способны только советские люди, воспитанные партией»; «Источником несгибаемого мужества ленинградцев, их несокрушимой стойкости было руководство Коммунистической партии» [Адамович, Гранин, 1982,1].

Зато уже в начале самой «Блокадной книги» просматривается совершенно другая блокада: «У этой правды есть адреса, номера телефонов, фамилии, имена. Она живет в ленинградских квартирах, часто с множеством дверных звонков — надо только нажать нужную кнопку, возле которой значится фамилия, записанная в вашем блокноте. Ожидавшая или не ждавшая вашего посещения, вашего неожиданного интереса, она взглянет на вас женскими или не женскими, но обязательно немолодыми и обязательно взволнованно-оценивающими глазами («Кто?.. Почему?.. Зачем им это?»). Проведет мимо соседей к себе и скажет тоже почти обязательное: «Сколько лет прошло… Забывается все…» [Адамович, Гранин, 1982,2]..

За послевоенные годы в СССР, особенно в Ленинграде, были выпущены сборники воспоминаний участников героической обороны Ленинграда и прорыва блокады — генералов, полководцев, рядовых солдат Ленинградского фронта. Издавались воспоминания партийных и советских работников, которые сумели в условиях блокады наладить жизнь осажденного города, поддерживать стойкость в людях, осуществить «Дорогу жизни». Были воспоминания юных защитников города — школьников, юнг, воспоминания тех, кто создавал в блокированном городе овощную базу, заготавливал лес, торф… Книга об ученых ленинградской блокады, артистах, художниках, врачах, учителях.

Созданы очерки, повести, романы, начиная от «Балтийского неба» Н. Чуковского, «В осаде» В. Кетлинской, книг О. Берггольц, Н. Тихонова, В. Инбер, Вс. Вишневского, А. Фадеева… Все они честно, талантливо, страстно изображали увиденное, пережитое, опыт самих авторов и их героев. Многотомная «Блокада» А. Чаковского вобрала в себя и документы и факты, передающие мужество великого города. И то, как связана была история ленинградской блокады с историей всей Великой Отечественной войны.

Но все эти повествования отличались от того, что содержалось в «Блокадной книге». Ее авторы хотели дополнить картину свидетельствами людей о том, как они жили во время блокады. Записать живые голоса участников блокады, их рассказы о себе, о близких, о товарищах. Обыкновенные ленинградцы, работавшие и неработавшие, холостые и семейные, мастера, рабочие, дети, инженеры, медсестры, — впрочем, дело не в специальностях и должностях, а в том, как люди преодолевали это страшное время. Блокадники, чьи воспоминания вошли в «Книгу», описывают события тех лет без излишних эмоций, просто констатируя факты, что придает им большую достоверность, нежели патетика остальных изданий.

«Блокадная книга»– это попытка объяснить читателю о необходимости именно такой, правдивой литературы наряду с общепринятым героическим эпосом Страны Советов, дать понять, что блокада – это гораздо более глубокое и трагическое явление, нежели то, что о нем известно, приведены выдержки из интервью с блокадниками, где они рассказывают о том, как в действительности жил осажденный город.

«Неизвестное про известную фотографию» - это история одной семьи, рассказанная теми ее членами, кому посчастливилось выжить. В.А. Опахова: «Цинга у нас у всех была жуткая, потому что сами понимаете, что сто двадцать пять граммов хлеба, которые мы имели в декабре месяце, это был не хлеб. Если бы вы видели этот кусок хлеба! В музее он уже высох и лежит как что то нарочно сделанное. А вот тогда его брали в руку, с него текла вода, и он был как глина. И вот такой хлеб — детям… У меня, правда, дети не были приучены просить, но ведь глаза то просили. Видеть эти глаза! Просто, знаете, это не передать…» [Адамович, Гранин, 1982,6]. Она же о своей младшей дочери Долорес: «Ей четыре года. Что вы хотите? Солнышко греет, она с мамой идет, мама обещает: вот погуляем, придем домой, сходим в столовую, возьмем по карточке обед, придем домой и будем кушать. А ведь слово «кушать» — это было, знаете, магическое слово в то время. А дома она, бывало, садилась на стул, держала в руках кошелек такой, рвала бумажки — это было ее постоянное занятие — и ждала обеда. Животик у нее был, как у всех детей тогда, опухший и отекший» [Адамович, Гранин, 1982,6].

В главе «Спорящие голоса» Адамович и Гранин пишут: «Мы слушали, записывали, и не раз нам казалось: вот он — предел страданий, горестей, но следующая история открывала нам новые пределы горя, новую вершину стойкости, новые силы человеческого духа.

Насыщение материалом не проходило. Мы так и не дошли до того ожидаемого края, когда дальнейшие рассказы уже ничего существенного не могут добавить к тому, что мы знаем. Может, этот край где то впереди, еще через тридцать, пятьдесят рассказов, а может, его вообще нет и такого насыщения не существует» [Адамович, Гранин, 1982, 8]. Авторы дают понять, что каждый рассказ – это своя отдельно взятая трагедия, которая в целом выливается в общую трагедию огромной страны.

 Голод – основная тема в рассказах блокадников. Слово «хлеб» обрело, восстановило среди всего этого свой символический смысл — хлеб насущный. Хлеб как образ жизни, хлеб как лучший дар земли, источник сил человека.

   Блокадница Таисия Васильевна Мещанкина о хлебе говорит, будто молитву новую слагает:

«Вы меня послушайте. Вот сейчас, когда я встаю, я беру кусок хлеба и говорю: помяни, господи, всех умерших с голоду, которые не дождались досытья поесть хлеба.

А я сказала себе: когда у меня будет хлеб оставаться, я буду самый богатейший человек.

Когда умирал человек и ты к нему подходил, он ничего не просил — ни масла, ни апельсина, ничего не просил. Он только тебе говорил: дай крошечку хлеба! И умирал!..

Я осталась, я не знаю, почему я, такая, осталась. Я не знаю почему. Я малограмотная.

У меня детство было тяжелое, отец и мать до революции умерли. Ну, почему я осталась? Может быть, для этого осталась, чтобы рассказать какую то там историю интересную?» [Адамович, Гранин, 1982, 9].   Массовый голод — это тихие смерти: сидел и незаметно уснул, шел — остановился, присел… Многие наблюдали, запомнили жуткую «тихость» голодных смертей.

«Я шла с работы, и вот (угол проспекта Газа и Огородникова) женщина одна идет и говорит мне: „Девушка! Ради бога, помогите мне!“ Я мимо шла, говорю: „Чем я могу вам помочь?“ — „Ну, доведите меня до этого забора“. Я довела ее до этого забора. Она постояла, потом опустилась и села. Я говорю: „Чем вам помочь?“ Смотрю, она уже и глаза закрыла. Умерла!» (Никитина Елена Михайловна) [Адамович, Гранин, 1982,15].

Но  в осажденном городе люди не только голодали, не только умирали, не только преодолевали страдания — они еще и действовали. Они работали, помогали воевать, спасали, обслуживали других, снабжали ленинградцев топливом, собирали детей, организовывали больницы, стационары, обеспечивали работу заводов, фабрик. По сути говоря, это было в каждом рассказе блокадников — голод, холод, обстрелы, лишения, смерти и, следовательно, душевные проблемы, порождаемые страданиями, и тут же активность людей, то, что они делали, как боролись, несмотря ни на что.

К.П. Дубровина работала в зиму сорок первого — сорок второго года токарем на заводе: «Нам выдали талончики. На них дадут немножко жидкой-жидкой каши, а мы еще подходим и разбавляем кипятком, чтобы ее было побольше, вроде впечатление, что больше поел. Там кипяток стоял в столовой, и мы еще разбавляем. Потом у нас без карточек так называемый дрожжевой суп давали. Ну, в то время что только шло в рот, как говорится, то и ели. Вот потом мужчины, которые у нас остались по возрасту или по броне, потому что было что делать, знаете, вот даже в столовой сидит за столом и, видишь, упал и умер. Такой тихой смертью умирали, так спокойно… На заводе было страшно, конечно. Ну и что? Голодные у станков работали, всюду были выбиты окна, руки примерзали к металлу. Я работала в перчатках, потому что все примерзало… Потом уже мы и так не работали. Придем к началу — нет электроэнергии. Мастер говорит: «Сидите ждите». Сначала сидим по нескольку часов, ждем — нет электроэнергии. Потом уже стало это в дни превращаться, уже днями ее не стало. Нам говорят: «Приходите только дня через три». Мы стали меньше ходить на работу. Вот так примерно мы и работали, с промежутками все работали» [Адамович, Гранин, 1982, 22].

У каждого их тех, кого опрашивали авторы книги есть свой рассказ, своя трагедия, своя драма, своя история, свои смерти. Люди и голодали по-разному, и умирали по-разному...

Но самыми пронзительными по своему драматизму являются детские дневники. К наиболее известным из них принадлежат дневники Тани Савичевой и Юры Рябинкина.

Дневник Тани Савичевой не был издан, в нем всего 7 страшных записей о гибели ее большой семьи в блокадном Ленинграде. Эта маленькая записная книжка была предъявлена на Нюрнбергском процессе, в качестве документа, обвиняющего фашизм.

Детская рука, теряющая силы от голода, писала неровно, скупо. Хрупкая душа, пораженная невыносимыми страданиями, была уже не способна на живые эмоции. Таня просто фиксировала реальные факты своего бытия - трагические «визиты смерти» в родной дом. И когда читаешь это, цепенеешь:

«28 декабря 1941 года. Женя умерла в 12.30 утра 1941 года».

«Бабушка умерла 25 января в 3 часа 1942 г.».

«Лека умер 17 марта в 5 часов утра. 1942 г.».

«Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи. 1942 год».

«Дядя Леша, 10 мая в 4 часа дня. 1942 год».

«Мама – 13 мая в 7 часов 30 минут утра. 1942 г.»

«Умерли все». «Осталась одна Таня» [Адамович, Гранин, 1982, 5].

Юра Рябинкин, выдержки из дневника которого процитированы в «Блокадной книге», – это обычный мальчик 16 лет, который жил со своей матерью, сестренкой и теткой Тиной в Ленинграде, но энергия и жажда жизни которого поражают, несмотря ни на голод, болезнь, одиночество. Юра начинает вести свой дневник с начала войны, поначалу только старательно описывая события, происходящие в городе.

Как и для всех жителей Блокадного города, для Юры самым запоминающемся и жутким событием в первые дни была постоянная бомбежка, но в это время он не думает о смерти, не испытывает страх за себя, все это перекрывается необычайным интересом ко всему происходящему. В это тяжелое время ему впервые приходится познать смерть, голод, самого себя. Его семья и он уже подошли к этой черте – его мало начинает интересовать окружающие события, постепенно все мысли его сосредотачиваются на еде и тепле. Он не может привыкнуть к своим «сытым» соседям, постоянно про себя обвиняет их в том, почему они не могут делиться с ними хоть чем-нибудь малым.

Он стыдился и терзал себя, когда забирал у мамы и Иры их куски хлеба, завидовал тому, что Ире выдавали овсяное печенье, украдкой таскал из спрятанных запасов масло и капусту. Он ужасался этому, называл себя эгоистом – «Кем я стал»? Но наступали и такие моменты, когда борьба в нем между нестерпимым голодом и совестью, решалась в пользу последней. Он начинает в себе хорошие перемены: приносит уже за много дней полностью все выкупленные конфеты, делиться хлебом с мамой и сестрой и чувствует к себе за это их теплое отношение, он счастлив в эти моменты, ему хочется плакать, ему удалось, он выстоял.

Последние страницы его дневника очень тяжело читать. Происходит борьба Юры с неизбежностью смерти. Теряются остатки надежды на эвакуацию для него. Но он не думает о себе, понимает, что он «паразит», висящий на маминой с Ирой шеи, что они не могут его взять, так как он уже совсем не встает. Но ему так хочется жить, веровать, чувствовать. Он чувствует в себе страх и неизбежность смерти, но он одинок в своих страданиях: «Жизнь-копейка. Сколько человек жило до нас и сколько их должно было умереть. Но хорошо умереть, чувствуя и зная, что ты добился всего, о чем мечтал в юности, в детстве» [Адамович, Гранин, 1982, 117-118]. Это Юрины слова. Он умер, не осуществив свои мечты детства, но он сделал что-то другое, очень важное: он преодолел свои страдания, обрел себя в это ужасное, тяжелое время и остался человеком.

Последняя запись в его дневнике:

«6 января... Я совсем почти не могу ни ходить, ни работать. Почти полное отсутствие сил. Мама еле тоже ходит — я уж себе даже представить этого не могу, как она ходит. Теперь она часто меня бьет, ругает, кричит, с ней происходят бурные нервные припадки, она не может вынести моего никудышного вида — вида слабого от недостатка сил, голодающего, измученного человека, который еле передвигается с места на место, мешает и «притворяется» больным и бессильным. Но я ведь не симулирую свое бессилие, Нет! Это не притворство, силы (...) из меня уходят, уходят, плывут... А время тянется, тянется, и длинно, долго!.. О господи, что со мной происходит?

  И сейчас я, я, я...» [Адамович, Гранин, 1982, 71]

Все те сведения, которые опубликованы в «Блокадной книге», все воспоминания блокадников говорят о том, что в то время это была принципиально новая для СССР книга. В ней опубликовано слишком много трагического, но, тем не менее, это был честный взгляд на трагедию Ленинграда, потому что «Книга» хотя бы частично заполнила те белые пятна, которых в истории блокады было на тот момент слишком много.

 «Блокадная книга» стала фактором общественной жизни, она формировала общественное мнение в тех условиях, когда эта жизнь была, по сути, под запретом.

2.2. Современные мемуарно-дневниковые публикации  участников Ленинградской блокады. Публицистический аспект

Наряду с официальными версиями блокадной жизни, в то время существовали и такие, которые не могли быть опубликованы в СССР, но за границей они издавались по своей правдивости, страстности и эмоциональности не уступали «Блокадной книге». Среди этих публикаций был дневник Елены Скрябиной. В 1964 году в Мюнхене на русском языке вышла ее книга «В блокаде», спустя восемь лет на немецком языке был издан ее «Ленинградский дневник», а в 1976 году в Париже на русском языке - «Годы скитаний». Во времена «железного занавеса» дневник ленинградки Скрябиной служил за рубежом главным и практически единственным свидетельством о трагической ленинградской эпопее в годы войны.

Для Запада Елена Скрябина стала летописцем ленинградской блокады. Автор известной книги «900 дней. Блокада Ленинграда» американский журналист Гаррисон Солсбери назвал ее дневник «памятником мужеству и выдержке русского народа».

Читаем выдержки из ее дневника: «Буквально на глазах люди звереют. Кто бы подумал, что Ирина Левицкая, еще недавно такая спокойная, красивая женщина, способна бить своего мужа, которого всегда обожала? И за что? За то, что он все время хочет есть, никогда не может насытиться. Он только и ждет, когда она что-нибудь достанет. Она не успеет войти в квартиру, как он бросается на еду. Конечно, она и сама голодная. А голодному человеку трудно лишиться последнего куска» [Скрябина 1964, 8].

«Заходила к одной знакомой, и она меня угощала новым кулинарным изобретением — желе из кожаных ремней. Рецепт изготовления таков: вывариваются ремни из свиной кожи и приготовляется нечто вроде холодца. Эту гадость описать невозможно! Цвет желтоватый, запах отвратительный. При всем моем голоде я не могла проглотить даже одной ложки, давилась. Мои знакомые удивлялись моему отвращению, сами они все время этим питаются» [Скрябина 1964, 12].

И еще более ужасающее: «…Уже не по слухам, а по достоверным источникам, то есть по сведениям из районов милиции, известно, что на рынке появилось много колбасы, холодца и тому подобного, изготовленного из человеческого мяса. Рассудок допускает даже эту страшную возможность: люди дошли до предела и способны на все... Первыми начали исчезать дети» [Скрябина, 1964,17].

Советское правительство, НКВД, а позже – КГБ не смогли уничтожить все доказательства того ужаса, который пережили ленинградцы. Благодаря самоотверженности некоторых из них, удалось сохранить дневники блокадников в семейных архивах, что дает нам сейчас возможность увидеть минувшие события в четком ракурсе. Так же, благодаря рассекреченным архивам, где хранилось множество бесценных рукописей, мы опять-таки можем отследить тот период ушедшей эпохи.

Дневник Елены Скрябиной, написанный много лет назад, стал подтверждением тех реальных  сведений о блокаде, что, благодаря современным исследованиям,  известны нам сейчас.

В начале 2013 года  журналистам показали готовящиеся к публикации, а также недавно опубликованные новые архивные материалы о блокаде.

Издательская группа "Лениздат" выпустила в свет новое, без купюр и цензурных изъятий, издание "Блокадной книги" Алеся Адамовича и Даниила Гранина. В книгу добавлены главы о фактах каннибализма при массовом голоде и о "Ленинградском деле" 1949 года, начавшегося с разгрома Музея обороны Ленинграда, и завершившегося массовыми арестами и расстрелами партийного и советского руководства, ученых, врачей, инженеров, которые пережили блокаду.

В архиве Даниила Гранина есть бесценные свидетельства - стенограммы расшифровок бесед с блокадниками, блокадные дневники, служебные записки членов бытовых бригад с марта по май 1942 года. Эти архивы автор в настоящее время постепенно передает в Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга.

Существуют фотографии, сделанные в декабре 1941 года. фотокорром ТАСС Александром Михайловым побывавшем в спеццехе, где выпекали ромовые бабы и варили шоколад для "избранных" - для тех, кто был на так называемом "литерном обслуживании". Фотографии были сделаны для того, чтобы на "Большой земле" показать, что в Ленинграде все не так уж плохо.

Кроме того, в энциклопедии, составленной петербургским историком Игорем Богдановым "Ленинградская блокада от А до Я" в главе "Спецснабжение" читаем: "В архивных документах нет ни одного факта голодной смерти среди представителей райкомов, горкома, обкома ВКПб. 17 декабря 1941 года Исполком Ленгорсовета разрешил Ленглавресторану отпускать ужин без продовольственных карточек секретарям райкомов коммунистической партии, председателям исполкомов райсоветов, их заместителям и секретарям исполкомов райсоветов" [Богданов 2010, 268].  

Имеется запись от 9 декабря 1941 года из дневника инструктора отдела кадров горкома ВКПб Николая Рибковского: "С питанием теперь особой нужды не чувствую. Утром завтрак - макароны или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед - первое щи или суп, второе мясное каждый день. Вчера, например, я скушал на первое зеленые щи со сметаной, второе - котлету с вермишелью, - а сегодня на первое суп с вермишелью, на второе свинина с тушеной капустой" [Богданов, 2010, 274].

Еще одна запись в его дневнике от 5 марта 1942 года: "Вот уже три дня как я в стационаре горкома партии. По-моему, это просто-напросто семидневный дом отдыха и помещается он в одном из павильонов ныне закрытого дома отдыха партийного актива Ленинградской организации в Мельничном ручье...От вечернего мороза горят щеки...И вот с мороза, несколько усталый, с хмельком в голове от лесного аромата вваливаешься в дом, с теплыми, уютными комнатами, погружаешься в мягкое кресло, блаженно вытягиваешь ноги...Питание здесь словно в мирное время в хорошем доме отдыха. Каждый день мясное - баранина, ветчина, кура, гусь, индюшка, колбаса, рыбное - лещ, салака, корюшка, и жареная, и отварная, и заливная. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, триста грамм белого и столько же черного хлеба на день, тридцать грамм сливочного масла и ко всему этому по пятьдесят грамм виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину....Да. Такой отдых, в условиях фронта, длительной блокады города, возможен лишь у большевиков, лишь при Советской власти...Что же еще лучше? Едим, пьем, гуляем, спим или просто бездельничаем и слушаем патефон, обмениваясь шутками, забавляясь "козелком" в домино или в карты. И всего уплатив за путевки только 50 рублей!" [Богданов, 2010, 278].

А это выдержки из дневников простых людей: блокадница Н. Стотик пишет в своем дневнике от 16 декабря 1941 года: "Четырнадцатого и пятнадцатого декабря в магазин ничего не привезли. Сегодня привезли лапшу и мясо. Папа с мамой стоят близко, но за мясом много пролезло без очереди. Мы ходим на проверки 3 дня, и еще мама за ним с 2-х часов простояла до шести, но бесполезно. Папа достал номерок в очередь...Надо стоять дни и ночи, потому что неизвестно, когда привезут продукты"[Гранин, Адамович, 1982,18].

Медики — врачи, медицинские сестры, санитарки, те, кто по профессии своей милосерден, -  самые беспощадные и правдивые рассказчики. Они говорят, ничего не приукрашивая,  о голодающем человеке, о массовом голоде, потому что в их глазах никакая болезнь (а дистрофия, тем более алиментарная, — тяжелейшая болезнь), никакие проявления болезни не могут унизить человека. К примеру, врач М.М. Ершова рассказала о себе, что ходила по улицам «всегда мокрая», как ребенок: голод сожрал все мышцы, одни кости и кожа. «Я ходить не могла, но я работала» [Гранин, Адамович, 1982, 22].

Другой врач - Г. А. Самоварова - вспоминает:

«Съели всех кошек, съели всех собак, какие были. Умирали сначала мужчины, потому что мужчины мускулистые и у них мало жира. У женщин, маленьких даже, жировой подкладки больше. Но и женщины тоже умирали, хотя они все-таки были более стойкими. Люди превращались в каких то, знаете ли, стариков, потому что уничтожался жировой слой, и, значит, все мышцы были видны и сосуды тоже. И все такие дряблые-дряблые были» [Гранин, Адамович, 1982, 23].

Врач А.А. Кондратьева: «Эти страшные лица, эти неподвижные глаза, с обтянутыми носами, при отсутствии мимики. Но вначале даже возможно обострение самых разных чувств, эмоций, фантазий. К чему, как известно, сознательно стремились когда то жаждущие «видений» монастырские затворники и «пустынники» [Гранин, Адамович, 1982, 23].

Алиментарная, третьей степени, дистрофия, по словам врачей,  — это не только скелет без мышц (даже сидеть человеку больно), это и пожираемый желудком мозг. Кого настигал голод, корчились и мучились так же, как тяжелораненые.

М. М. Хохлова: «Лучше держались девочки, а мальчик двенадцати лет, Толя, очень страдал, уже недоедал изрядно, иногда ложился на скрипучую кроватенку и все время качался, чтобы чем то заглушить чувство голода, качался до тех пор, пока мать на него не накричит, но опять потом начинал качаться. Потом, через какое то время, я узнала, что он умер…»"[ Гранин, Адамович, 1982, 25].

Ольга Берггольц в марте 1942 года пишет, будучи короткое время в Москве: "Запрещено слово "дистрофия"...

В приведенных выдержках показаны две стороны жизни в блокадном городе: жизнь для избранных, полная изобилия и роскоши, и жизнь для всех остальных, где, в основном, голод, страх, мрак.

Среди современных авторов, которые посвятили свои исследования изучению блокады Ленинграда, нужно, в первую очередь, назвать Сергея Викторовича Ярова, целью работ которого является донести до масс все то, что ранее было скрыто. Его многолетнее колоссальное исследование нашло отражение в книге «Блокадная этика. Представление о морали в Ленинграде в 1941-1942 гг.», переработанное и дополненное издание которой вышло в 2012 году.

В основу книги легли свидетельства очевидцев этой величайшей трагедии прошлого века, дневники и записки блокадников.

«Чтобы понять, как выстоял человек, надо принимать его таким, каким он был – без попыток смягчить рассказ, без искажений и умолчаний. Лишь увидев ленинградца-блокадника во всем многообразии его противоречивых характеристик, рассмотрев те грани его облика, в которых светлое перемешивалось с темным, мы можем представить и глубину той чаши испытаний, которую ему пришлось испить, и цену, заплаченную за то, чтобы не только выжить, но и сохранить человеческое достоинство», - пишет автор в предисловии.

Ленинградская трагедия, считает Яров, отражена в тысячах человеческих документов. Блокада – единственное событие во время Великой Отечественной войны, которая была отражена подчас не только по дням, но и по часам. Воспоминания, дневники, письма стали ценнейшим источником для воспроизведения этого этапа истории. То, что раньше разрешалось к публикации или экранизации, не давало реальной картины происходящих событий. Блокадная повседневность, какой она предстает перед читателем со страниц дневников и писем, оказалась исключительно бесчеловечной и жестокой.

Полноценному использованию дневников и писем препятствовали стиль и сценарий изложения, используемые авторами публикаций о блокаде. Они подчиняли свой замысел такой схеме: испытания – героизм – победа как награда за подвиг. Миф стал частью исторического сознания, но его возникновение не всегда может быть объяснено только идеологическим давлением. Это видно даже по тем исследованиям, которые были созданы после распада Союза.

Говоря о материалах, посвященных блокаде и выпущенных в советское время, Яров упоминает «Блокадную книгу» Д. Гаранина и А. Адамовича, считая, что они тоже сознательно вымарывали из дневников блокадников ужасающие подробности, смягчали материал оптимистическими нотками и почти не качались того распада человеческой личности, который в тот период был налицо. Поэтому неудивительно, что такие беспристрастные свидетели трагедии, как Д.С. Лихачев и В.М. Глинка, давали нелицеприятные оценки тем сведениям о  блокаде, которые выходили в 1940-1970-х гг. [Лихачев, 1997, 17; Глинка, 2005, 34].

Период конца 1941 – начала 1942 гг., которого коснулся Яров, считается, по мнению ленинградцев-блокадников, самым страшным и голодным. Истощение, холод, отсутствие цивилизованного быта, болезни, апатия во всех ее проявлениях, ослабление родственных связей не могли не повлиять на поведение людей. «Смертное время», как по свидетельству В.Бианки называли многие ленинградцы эти месяцы [Бианки, 2005, 180].

Все это возникло не сразу. В первые месяцы блокады в городе еще были запасы продовольствия, но с каждым днем сокращение ассортимента продукции становилось все заметнее.

Первые признаки настоящего, страшного голода проявились в ноябре 1941 г. Тогда и началось «смертное время» с нескончаемой чередой похоронных «процессий», дележкой крохотного кусочка хлеба, с лихорадочным поиском любых суррогатов пищи. «Этот голод как-то накапливается, нарастает и то, что еще недавно насыщало, а  сейчас безнадежно не удовлетворяет. Я чувствую на себе это резкое оголодание, томительную пустоту в желудке… Через час после относительно приличного обеда… подбираются малейшие крошки съестного, выскребаются до чистоты кастрюли и тарелки», - записывает в дневнике 9 января 1942 г. И.Д. Зеленская [Зеленская И.Д. Дневник, 9 января 1942 г.; стр. 67].

Говоря о неприязни к воровству в блокадные дни, надо отметить, что даже простое сравнение лиц сытых и голодных людей вызывало стойкое чувство раздражения у блокадников. «Большего неравенства, чем сейчас, нарочно не придумаешь, оно ярко написано на лицах… когда видишь жуткую коричневую маску дистрофика-служащего, питающегося по убогой второй категории, и цветущее лицо какой-нибудь начальственной личности или «девушки из столовой», - писала в дневнике И.Д. Зеленская.

Сытых, нарядных молодых женщин со «здоровыми лицами и движениями» увидел и В.С. Люблинский: «Где они были всю зиму и раннюю весну? Что это – только разжившиеся сотрудники учреждений народного питания или подруги воинов или супруги крупных директоров и спецов не эвакуированных предприятий, замой «не вылезавшие» из своих квартир». Читая эти записи, видно, что блокадники не могли пройти мимо здорового (по тем меркам) человека, не обратив на него внимания, не возмущаясь, не строя догадок, на чем основано его благополучие. О своем отношении к «сытым мордам» писали Ольга Берггольц, З.С. Лифшиц, М.В Машкова, упомянутый ранее в данной работе учитель А.И. Винокуров, профессор Л.Р. Коган и другие. На Г.А. Князева неприятное впечатление произвел начальник пожарной охраны, известивший его, что устроился «гастрономом»: «Сколько же он наворует, покуда не попадется?» Он решил это, потому что считал, что довольно посмотрел на лицо новоиспеченного «гастронома»; «Рожа у него была противно-хитрая, ухмыляющаяся». «Ох, жулики, негодяи. На неблагополучии других строят свое благополучие», - таким было отношение А.Т. Кедрова к тем, кто, имея 100-200 г хлеба, мог уйти с рынка «одетым с иголочки» [Яров, 2012,159].

Именно социальное неравенство при «всеобщем равенстве» стало самым гнусным проявлением человеческой природы. В то время, как огромное количество ленинградцев умирало от истощения, кучка «избранных» жировала и жила в свое удовольствие, не только пользуясь своими привилегиями, не только скупая за бесценок фамильные ценности и произведения искусства, но и иногда чуть ли не открыто мародерствуя там, где можно было поживиться.

Но кроме тех, кто наживался на голоде и холоде, были еще и те, кто пытался спасти своих близких путем обмана, к примеру, не сообщив о смерти родственника в управу и продолжая отоваривать его карточки. К ним тоже было отношение, как к жуликам и ворам, но со стороны чиновников. Собратья по несчастью относились к ним терпимо. Вера Инбер пишет: «Мать скрыла смерть грудного ребенка. Получает на него молоко (сгущенное или соевое) в консультации. Продает по 100 р. За литр. На эти деньги покупает хлеб и кормит мужа» [Яров, 2012, 164]. В этих словах нет ни удивления, ни возмущения. Необходимость выживания, а не моральный приговор, оказывается здесь на первом плане.

И теперь, изучив записки и дневники блокадников, можно понять одно. Вор в их понимании – это не тот, кто получил обходным путем лишний кусок хлеба. Воровство – это тогда, когда твой кусок хлеба используют как средство наживы, когда попираются главные нравственные принципы – милосердие и сострадание, когда унижают и обирают тех, кто голоден.

Но кроме описанных выше эпизодов и выдержек из дневников и записок, существовали и другие страшные виды нравственного распада человеческой личности: воровство детей, убийства, каннибализм. Многие старались оправдать подобное смещение этических норм желанием выжить во что бы то ни стало, но эти ужасающие проявления деградации нельзя оправдать ничем. Во всем этом заключалась социальная проблематика жизни людей в блокадном городе.

В «Блокадной этике» есть истории о том, как соседи обворовывали попавших под их опеку сирот, тем самым обрекая их на гибель, как самые горькие. Детей брали к себе из корыстных побуждений только потому, что у них имелись карточки. Это приводило к гибели многих сирот.

«Соседи вынесли к себе из нашего дома все, что смогли унести. Они же взяли меня к себе, но весной перестали давать еду, и я у них в огороде ел всякую траву. Однажды услышал, как хозяин сказал своей жене, чтобы она не давала мне ничего, т.к. «он должен умереть», - сообщал позднее один из воспитанников детского дома, которому чудом удалось спастись [Яров, 2012, 326] .

Другая история описана в дневнике М.В. Машкова. Полугодовалый мальчик, несколько дней сидевший у трупа бабушки, был принят на иждивение семьей дворника, которая решила поживиться на этой трагедии. У погибших родных мальчика взяли карточки и поэтому «не торопились с оглаской и похоронами». Ребенок их не интересовал: «Обовшивел, высох, получил тяжелые пролежни» [Яров, 2012, 332].

Ради куска хлеба были готовы на все. Ребенок доверчив, не умеет за себя постоять, и велико искушение воспользоваться его наивностью и беспомощностью, когда голод выворачивает человека наизнанку. За закрытой дверью отнимают еду у малыша, а он не может никому об этом рассказать.

Блокадная повседневность, какой она предстает перед нами со страниц дневников и писем, оказывалась исключительно жестокой и бесчеловечной, именно поэтому в советское время они не могли быть опубликованы. Цензуре невозможно было вымарать из них те абзацы, которые противоречили советской идеологии.  Блокадные документы, как и любые другие исторические источники, можно было «смягчить» и отредактировать. Но ломать спаянные между собой записи дневников и пытаться соединить разрозненные цитаты, вырванные из писем, было трудно.

В настоящее время у нас есть возможность прочитать воспоминания жителей блокадного Ленинграда без купюр. Во многих из них – простая констатация фактов, написанная без излишней экспрессии, ровно и спокойно. Но в сочетании с изложенным этот спокойный стиль делает данные воспоминания более глубокими и трагичными по своей сути. Наибольшим трагизмом, пожалуй, обладают воспоминания тех, кто в этот период был еще совсем мал. Детский мозг, который, по сути, еще не мог воспринимать и анализировать весь драматизм случившегося, тем не менее, впитывал и запоминал самые яркие трагические моменты своей жизни в осадном городе.

Когда началась блокада Ленинграда, И.В.Александрову было всего 6 лет, но он запомнил все, что происходило в то время:

«…Город бомбили в первый раз. Немцы в этот день, в основном, бомбили зажигательными бомбами для того, чтобы создать панику. Горел весь город. В эту бомбёжку сгорели Бадаевские склады с продовольствием. Это был страшный пожар. Пламя бушевало, а дым поднимался выше облаков. Горящие макароны так трещали, что это было хорошо слышно у нас, а расплавленный сахар, как говорили, тёк по улицам и его черпали вёдрами. Город лишился запасов продовольствия, началась блокада. Проблема с питанием стала острой. Есть хотелось всё время. После первой бомбёжки налёты стали регулярными…»[Тирская, 2013, 3].

Л.А. Стовма, такой же шестилетний ребенок к моменту начала блокады, впоследствии вспоминал:

«Однажды мама пошла выкупить молоко мне и сестренке, и в этот магазин попал снаряд. Это случилось в ноябре 1941 года. Там было очень много жертв. Погибла и наша мама. Бабушка опознала ее только по руке, на которой было известное ей кольцо.

Так мы остались с Таточкой только с дедушкой и бабушкой-инвалидом. Папа приехал с фронта, и маму похоронили на Охтинском кладбище. В конце ноября мы собрались помянуть покойницу, и дедушка сказал моему папе: «Ну что, Аркадий, выбирай – Лев или Таточка. Таточке одиннадцать месяцев, Льву шесть лет. Кто из них будет жить?». Вот так был поставлен вопрос. И Таточку отправили в детский дом, где она через месяц умерла. Был январь 1942-го, самый трудный месяц года. Плохо было очень – страшные морозы, ни света, ни воды…»[Стовма, 2010, 9].

В официальных сводках того времени содержались лишь скупые краткие сообщения о блокадном городе. И только после освобождения Ленинграда начала просачиваться истинная информация о том, что в действительности происходило в Ленинграде во время осады. Но ГПУ и НКВД безжалостно пресекали всякие попытки блокадников поведать правду. «Виновных» в распространении «антисоветской пропаганды» ждали лагеря или расстрел.

Многие ленинградцы, которые прежде не записывали события своей жизни, именно во время блокады стали вести дневники.

Об этих дневниках знали только самые близкие родственники. Времена были такие, что за «лишнее» слово или просто за высказывание, которое могли истолковать как «упадническое» или «пораженческое», можно было получить большие неприятности. И нередко именно дневники, найденные сотрудниками НКВД при обыске, служили затем важнейшим вещественным доказательством «антисоветской деятельности» автора. А некоторые из них даже стоили их авторам жизни.

К примеру, именно так случилось с ленинградским учителем Алексеем Винокуровым, не успевшим дописать свой дневник, арестованным 12 февраля 1943 года и расстрелянным в марте 1943 года. Военный трибунал войск НКВД Ленинградского округа и охраны тыла Ленинградского фронта 16 марта 1943 года признал его виновным в том, что «...с июля 1941 года по февраль 1943 года систематически среди работников школы, учащихся и окружавших его лиц проводил контрреволюционную антисоветскую агитацию, в которой клеветал на советскую систему и действительность, Красную Армию и печать...» [Никитин, 2009, 17]. Дневник учителя Винокурова с пометками следователя, на основании которых тот строил обвинения, сохранился в архивах КГБ.

Дневник красноармейца Семена Путякова, арестованного в конце января 1942 года по печально знаменитой статье 58-10, также служил доказательством его «антисоветской деятельности», за которую его расстреляли по приговору военного трибунала. А дневниковые записи красноармейца Степана Кузнецова непосредственно фигурировали в составленном против него обвинительном заключении: «еще будучи солдатом Советской Армии в своем дневнике в течение 1941-1942 годов учинил ряд записей антисоветского содержания, в которых возводил гнусные клеветнические измышления на советский народ, на законы Советского Правительства, на советскую армию и ее солдат» [Никитин, 2009, 18]. Приговором СИ. Кузнецову были 10 лет исправительно-трудовых лагерей...

Николай Павлович Горшков, бухгалтер, впоследствии умерший в лагере в 1951 году, попросил арестовывавших его сотрудников НКВД забрать и дневник. Благодаря этому рукопись сохранилась. Пролежав полвека в архивах НКВД-КГБ, она была опубликована в 1993 году.

Документы свидетельствуют, что сталинский репрессивный конвейер в полной мере продолжал работать и в блокадном Ленинграде. А потому дневники как зеницу ока берегли от чужих, посторонних глаз. Вот почему так немного сегодня блокадных дневников в музеях и архивах города: до сих пор потомки хранят их дома, хотя сегодня, конечно, нет никакой опасности предавать их огласке. Более того, публикация блокадных дневников сегодня необходима, ибо они являются ныне важнейшими историческими источниками и свидетельствами эпохи...

Вывод ко 2-й главе

Итак, во второй главе мы рассмотрели блокадную мемуаристику советского и постсоветского периода.

В мемуаристике советского периода не могли быть опубликованы материалы, показывающие блокаду во всем ее ужасе, раскрывающие весь путь разрушения личности человека, вплоть до полной деградации. Нельзя было публиковать также материалы, показывающие сытую жизнь чиновников на фоне всеобщего голода. Зато повсеместно демонстрировалась и подчеркивалась руководящая роль партии, благодаря которой ленинградцы проявляли чудеса самоотверженности и героизма. Все, что шло вразрез с коммунистической пропагандой, считалось антисоветщиной и жестоко  преследовалось властями. Это доказано на примере «Блокадной книги» Д. Гранина и А. Адамовича, которая издавалась несколько раз в СССР с цензурными ограничениями.

«Блокадная книга» раскрывает жизнь простых людей в осажденном городе. Диалоги с уцелевшими блокадниками служат яркой характеристикой того времени и демонстрируют стойкость и стремление выжить в экстремальных условиях. Правдивость этих диалогов показывает истинное положение вещей в отличии от официальной информации, публикуемой в годы СССР.

Также, на примере дневников Тани Савичевой и Юры Рябинкина, мы увидели, что по своему трагизму детские дневники являются самыми сильными, потому что детская смерть всегда более ужасающая для нашего сознания, нежели смерть взрослого человека.

В постсоветской мемуаристике, когда были сняты цензурные ограничения, начали постепенно появляться те факты, которые упорно замалчивались раньше. Публикации дневников и воспоминаний блокадников дали четкое понимание блокады во всех ее проявлениях. Написанный в советское время дневник Елены Скрябиной, где изложены реальные события, происходившие на территории осажденного Ленинграда, стал возможным в России выйти в свет лишь после окончания советского периода. Опять же, на примере «Блокадной книги», которая вышла в свет в 2013 году в полном объеме, мы видим огромную разницу в том, что можно было публиковать тогда, а что – сейчас. Примером нынешней неподцензурности служат и книги Сергея Ярова «Блокадная этика» и Игоря Богданова "Ленинградская блокада от А до Я", и многих других авторов, чье правдивое описание блокады могло увидеть свет только в постсоветское время.

В «Блокадной этике» говорится о том, как голод заставлял людей идти на преступления против общества, убивать детей, грабить, предавать ради куска хлеба, давая понять, тем не менее, что большая часть ленинградцев стойко выдержала выпавшие на их долю испытания. Он пишет, что в первое время, когда продовольствия еще хватало, люди не ощущали большие неудобства, но с того момента, когда были взрывами уничтожены продовольственные склады, голод становится неотъемлемой частью жизни, и все мысли людей были направлены на то, чтобы получить еду.

Здесь показана психология людей, изменение сознания, вплоть до деградации личности, когда человек, сломленный обстоятельствами, переступал черту, отделяющую мораль и общепринятые нормы от жестокости и бесчеловечности, которые толкали деморализованных людей на чудовищные по своей сути поступки.

Также в книге есть описание «элитной жизни». Тограши, девицы легкого поведения, чиновники, имеющие доступ к продуктовому изобилию, вели сытую жизнь, развлекались, ходили в театры, кино, за бесценок покупали фамильные ценности, шедевры искусства, пользуясь бедственным положением большей части населения. Эта публика вызывала ненависть и презрение у остальных, раздражая своим ярким видом истощенных и измученных блокадников.

Ссылаясь на книгу Игоря Богданова «Ленинградская блокада от А до Я», мы также показали контраст между снабжением партийной номенклатуры и остального населения. В разделе «Спецснабжение» приведены выдержки из дневника инструктора отдела кадров горкома ВКПб Николая Рибковского, который описывает великолепное продуктовое изобилие в санатории, куда чиновник приехал отдохнуть. И это в то время, когда люди умирали от голода часто прямо на улицах.

Также мы процитировали дневники тех, кто был впоследствии репрессирован и сослан в лагеря либо расстрелян за свои взгляды на положение ленинградцев во время блокады.

Помимо этого, во втором параграфе приведены выдержки из воспоминаний тех блокадников, которым на момент осады города едва исполнилось по шесть лет, тем не менее, в их памяти навсегда остались эти страшные годы.

Все использованные в данной главе материалы обладают острым  публицистическим аспектом, в них описываются в подробностях события, которые и сейчас не потеряли своей актуальности и вызывают общественный резонанс.


Заключение

В данной работе в первом параграфе первой главы мы рассмотрели понятие мемуаристики. На основе научных трудов теоретиков выяснили, что в мемуаристику входит множество жанров, которые роднятся между собой по ряду признаков, следовательно, из этого можно заключить, что мемуаристика является метажанром.

Память и субъективность, по мнению исследователей, являются жанрообразующими доминантами, определяющими ядро мемуаристики.

Мемуаристика, включает в себя дневники, заметки, записки, письма, записные книжки, автобиографии и, наконец, собственно мемуары.

Кроме признаков, составляющих ядро мемуаристики, все они обладают следующими типологическими особенностями:

- стремлением правдиво зафиксировать ушедшие или уходящие события;

        - исторической достоверностью;

        -  формой написания от первого лица;

-  личным опытом автора

Мы также доказали, что в определенных случаях дневниковый жанр является частью публицистики, так как дневнику присуще специфическое применение свойственных публицистике средств и способов отображения действительности.

Во втором параграфе первой главы мы дали типологию военных мемуаров по разным критериям, дали оценку этим мемуарам, рассмотрев некоторые из них, определили  место ленинградских воспоминаний как самых пронзительных и трагических, даже на фоне других вполне честных воспоминаний о войне, при этом, мы рассматривали не только воспоминания военных, но и дневники гражданских лиц, находившихся во время блокады в осажденном городе.

В качестве примера генеральских мемуаров мы рассмотрели воспоминания Г.Жукова и Н.Кузнецова. Мы выяснили, что по достоверности они во многом уступают «лейтенантским» и «солдатским» мемуарам, например, у И. Новохацкого, С. Голицина, А. Николаева и других офицеров среднего и младшего командного звена.

На примере цитат из дневников блокадников, мы выделили блокадные мемуары и дневники в особый раздел, который по своему трагизму превосходит и «лейтенантско-солдатские», и, тем более, «генеральско-маршалские» мемуары.

В первом параграфе второй главы мы рассмотрели мемуары, которые печатали в СССР, касаясь при этом периода с начала 80-х годов. Мы выяснили также, какая мемуаристика была в то время под запретом. В качестве примера разрешенной мемуаристики была рассмотрена «Блокадная книга» Д. Гранина и А. Адамовича. Мы показали, что в советское время были запрещены к публикации те материалы, в которых было видно, что люди выглядели здесь не героями, а беззащитными жертвами, жертвами преступления властей, бросивших их на произвол судьбы, допустивших массовую гибель гражданского населения. Под запретом было все то, что шло вразрез с советской идеологией и могло подорвать партийный авторитет. Нельзя было печатать об убийствах детей, о каннибализме, о полной деградации, о сытой жизни чиновников на территории блокадного Ленинграда на фоне всеобщего голода, нельзя было в полном объеме рассказывать о самом голоде, давая подробное описание людских смертей.

Мы привели выдержки из дневников подростков Тани Савичевой и Юры Рябинкина, чтобы показать,  что по своему трагизму детские дневники являются наиболее сильными даже наряду с другими воспоминаниями блокадников.

Во втором параграфе второй главы мы тех источниках, которые раскрывают реальную историю  блокады Ленинграда, взяв за основу, в частности, книгу Сергея Ярова «Блокадная этика», «Дневник Елены Скрябиной», где с ужасающей подробностью описывается жизнь людей во время блокады, а также книгу Игоря Богданова «Ленинградская блокада от А до Я». Благодаря тому, что в настоящее время разрешено публиковать без цензуры те сведения, которые проливают свет на происходившие во время блокады события, мы уже может иметь четкое представление жизни людей внутри блокадного кольца. В современном обществе сняты ограничения на многие события, происходившие в СССР, в том числе и на те, которые касались блокадного Ленинграда, поэтому исследователи, с помощью которых уже раскрыты многие тайны прошлого, продолжают работу в архивах и с еще оставшимися в живых очевидцами, либо их потомками, которые могут пролить свет на отдельные эпизоды. Именно поэтому все, что касается событий, которые происходили в тот период, до сих пор актуальны.

Итак, на современном этапе документалистики и публицистики, современные источники, показывающие блокаду во всех ее негативных проявлениях, являются наиболее достоверными по отношению к тем, что были доступны во времена СССР, так как не позволяют усомниться в истинности слов очевидцев и архивных материалов, тщательно скрываемых тогда и ставшими достоянием общественности в наше время.


Список использованной литературы

  1.  Адамович А.и Гранин Д. Блокадная книга, изд. Советский писатель, М., 1982, 432 с.
    1.  Алексеев М.Н. Мой Сталинград.,  Алгоритм, Эксмо, М., 2000, 478 с.
      1.  Астафьев В.П. Зрячий посох., Профиздат, М., 1991, 588 с.
        1.  Ахматова А.А. Сочинения, Правда, М., 1990, 438 с.
        2.  Баграмян И.Х. Так начиналась война. Воениздат, М., 1971, 226 с.
        3.  Батов П.И. В походах и боях., Воениздат. М., 1974. 231 с.
        4.  Бердяев Н.А. Самопознание, АСТ, 2011, 606 с.
        5.  Бианки В. Лихолетье. Блиц, СПб., 2005, 192 с.
        6.  Богданов И. Ленинградская Блокада от А до Я.,  Кентавр, 2010, 464 с.
        7.  Болдырев  А. Н. Осадная Запись, Европейский Дом, СПб, 1998, 364 с.
        8.  Волков А.А. Стиль массовой коммуникации и общественно-языковая практика//Язык и массовая коммуникация, социолингвистическое исследование, Наука. М., 1984, 50 с.
        9.  Гаранин  Л. Проблемы мемуарного жанра советской литературы, АКД, Киев, 1981, 214 с.
        10.  Гинзбург Л.Я. О психологической прозе, Советский писатель, 1977, 922 с.
        11.  Глезеров С. Блокада глазами очевидцев. Дневники и воспоминания, Остров, СПб, 2012, 224 с.
        12.  Глинка В.М. Блокада, Звезда, 2005, июль.
        13.  Голубков М.М. Учебное пособие для вузов, Аспект Пресс, М., 2002, 267 с.
        14.  Горбатов А.И. Годы и войны. Воениздат, М., 1965. 486 с.
        15.  Жуков Г.К. Воспоминания и размышления, Новости, М., 1992, 397 с.
        16.  Жуков Г.К. Коротко о Сталине / публ. М.Г. Жуковой // Правда, 1989 20 января.
        17.  Казаков М.И. Над картой былых сражений, Воениздат, М., 1971, 288 с.
        18.  Кардин В. Сегодня о вчерашнем, Воениздат, М., 1961, 191 с.
        19.  Князев С. П., На защите Невской твердыни, Лениздат, 1965, 644 с.
        20.  Ковальчук, Соболев, Ленинградский реквием,  Красная звезда, июнь,

1964;

  1.  Колядич Т.М. Воспоминания писателей XX века. Проблематика и поэтика., д-р филол. наук Колядич Т.М., М., 1999, 241с.
    1.  Кривошеев Е. П., Костин Н. Ф. Битва за Нарву: Февраль — сентябрь 1944 года, Ээсти раамат, Таллин,1984,  160 с.
      1.  Крученых А. Детство и юности будетлян // Наш выход. К истории русского футуризма, Литературно-художественное агентство “RA”, М., 1996, 248 с.
        1.  Крюковских А. П. Во имя победы: идеологическая работа Ленинградской партийной организации в годы Великой Отечественной войны, Лениздат, Ленинград, 1988, 333 с.
        2.  Кузнецов Н.Г., «Курсом к победе», Воениздат, М., 1991, 264 с.
        3.  Лакшин В.С. Открытая дверь. Воспоминания и портреты, Московский рабочий, М., 1989, 448 с.
        4.  Лаптева М.П. Кризис жанра военных мемуаров. Человек и война, АИРО-ХХ, М., 2001,  480 с.
        5.  Левицкий Л.А. Мемуары // Краткая литературная энциклопедия, Советская Россия, М., 1967, 876 с.
        6.  Лейдерман Н. Л. Теория жанра, Екатеринбург, УГПУ, 2010, 904 с.
        7.  Лейдерман, Н. Л. Современная художественная проза о Великой Отечественной войне, Высшая школа, Москва, 1973, 144 с.
        8.  Лелюшенко Д.Д. Москва – Сталинград – Берлин – Прага, Наука, М., 1970, 408 с.
        9.  Лебедев-Полянский П.И., Литературная энциклопедия, ОГИЗ РСФСР, М.,1934, 888 с.
        10.  Литературный энциклопедический словарь п/р Кожевникова В.М., Большая Российская энциклопедия, М., 1987, 752 с.
        11.  Лихачев Д.С. Воспоминания, Logos, Спб., 1997, 446 с.
        12.  Лобас Г.Т. Солдатский дневник. Скрытые лики войны: документы, воспоминания, дневники, Воениздат, М., 2003,  446 с.
        13.  Лотман Ю.М. Люди 1812 года. Беседы о русской культуре, Искусство, СПБ, 1994, 294 с.
        14.  Никитин В. Неизвестная блокада. Ленинград 1941-1944. Фотоальбом,

Лимбус Пресс, СПБ, 2009, 292 с.

  1.  Николаев А. Из дневника лейтенанта //Роман-журнал XXI век, 2006.
    1.  Носов Е.И. Фанфары и колокола, Крона, Курск, 1998,  704 с.
      1.  Оленев В.В. 1945. Дневниковые записи // Завтра. 1996. № 19 (127).
        1.  Оскотский В., «Дневник как правда», Вопросы литературы. № 5, 1993.
        2.  ОСНОВЫ ТВОРЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЖУРНАЛИСТА Ред.-сост. С.Г. Корконосенко, Мисонжников Б.Я., ГЛАВА 4 ОТРАЖЕНИЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ В ТЕКСТЕ, Знание, СПб., 2000.
        3.  Очерки истории Ленинграда, Академия наук СССР, Институт

Истории. АН СССР, Москва, 1955-1989, 747 с.

  1.       Пискунов В.М., “Чистый ритм Мнемозины: Монография”, Альфа, М., 2005, 608 с.
    1.  Покровский М. "О возникновении Истпарта"/ Пролетарская революция. 1930. - N 7–8.
      1.  Прохоров А. Почему не устранены недостатки книги при ее переиздании // Культура и жизнь, 1948, 30 октября.
        1.  Свиридов Г.В. Музыка как судьба, Молодая гвардия, М., 2002, 308 с.
        2.  Семенцова Н.Ф. Становление советской военной мемуаристики, МГУ, М.,  1981, 131 с.
        3.  Сидоров В.А. Социальный факт и его значение в журналистике//Журналистика и социологияۥ97. Журналист: личность, должность и долг/Ред.-сост. С.Г. Корконосенко. СПб., 1998.
        4.  Симонов К.М. Глазами человека моего поколения, Правда, М., 1990,  426 с.
        5.  Синицын С.Н. На ТЭЦ – как на фронте. Москва военная, Воениздат, М., 1995, 257 с.
        6.  Скрябина Е. «Ленинградский дневник», Мюнхен, 1964, 46 с.
        7.  Соколов Б. Маршал Жуков. Последние дни. // Природные ресурсы. 2001. 19 апреля.
        8.  Соколов А.В. Введение в теорию социальной коммуникации: Учеб. Пособие, СПб., 1996, 320 с.
        9.  Стеблин-Каменский И.М., Об А.Н. Болдыреве и его «Осадной Записи», Петербургское востоковедение, СПб., 1998, 13 с.
        10.  Сутаева З.Р. Мемуаристика XX в. // Теоретико-литературные итоги XX в., Наука, М., 2003, 186 с.
        11.  Тартаковский А.Г. 1812 год и русская мемуаристика, Наука,  М., 1980,  310 с.
        12.  Твардовский А.Т. Проза, статьи, письма, Известия, М., 1974, 781с
        13.  Тирская С. «Прорыв», «Алтайская правда», № 14 (28266), 22-01-2013 г.;
        14.   Шкловский В.Б. «О современной русской прозе»//«Гамбургский счет. Статьи - воспоминания - эссе (1914 - 1933)», «Советский писатель», М., 1990, 242 с.
        15.  Щеглова Е. Чуковский К. Дневники 1901-1929 гг. // Нева, 1992,№9;
        16.  Электронный ресурс: Словари и энциклопедии на Академике: http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_literature/57/Автобиография#sel=4:4,4:5
        17.  Электронный ресурс: www.gazetaprotestant.ru
        18.  Электронный ресурс: http://www.ruthenia.ru/document/422973.html  
        19.   Электронный ресурс: http://www.jourclub.ru/20/1433/3/   
        20.  Электронный ресурс: http://www.polit.ru/author/168061/  Никита

Ломагин «Дискуссии о сталинизме и настроениях населения в период

блокады Ленинграда: историография проблемы»;

  1.  Электронный ресурс: http://www.molodguard.ru/heroes2021.htm
    1.  Электронный ресурс: http://www.leningradpobeda.ru, Портал «Ленинград. Победа», «Дневники и воспоминания».
      1.  Яров С.В. Блокадная этика. Представление о морали в Ленинграде в 1941-1942 гг., Центрополиграф, М., 2012, 603 с.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

46131. Сигматизм. Определение, этиология, виды. Логопедические технологии устранения сигматизма у детей 40 KB
  Кончик языка упирается в нижние резцы передняя часть спинки языка выгнута. При таком укладе образуется узкий проход круглая щель между кончиком языка и передними верхними зубами. Вдоль языка по его средней линии образуется желобок. Для звука характерна сложная язычная артикуляция: он начинается со смычного элемента как при т при этом кончик языка опущен и касается нижних зубов.
46132. Вивчення властивостей альгінату натрію з метою використання його у технології десертної продукції молодіжного кафе "Граціо" 2.03 MB
  Створення такого підприємства харчування як кафе це крок вперед на шляху до гідного дозвілля молоді а отже і добробуту майбутньої нації 1. ОБГРУНТУВАННЯ ПРОЕКТУ КАФЕ 1. Маркетингове обґрунтування проекту кафе що проектується 1. Характеристика маркетингового середовища кафе що проектується Науково розроблена концепція аналізу та обліку вимог покупців вимог конкретного сегменту ринку розробка відповідно до виявлених вимог нового товару система організації його продажу включаючи заходи стимулювання та реклами а також система...
46133. Учебно-методический комплекс «Дискретная математика» 1.5 MB
  Множество элементами которого являются множества обычно называется классом или семейством. Обычно в конкретных рассуждениях элементы всех множеств берутся из некоторого одного достаточно широкого множества U своего для каждого случая которое называется универсальным множеством или универсумом. Множество X называется конечным если оно эквивалентно Jn при некоторомn. Число n называется количеством или числом элементов множества X.
46134. Практичне використання контролінгу в плануванні виробничої програми підприємства 636.46 KB
  Використання контролінгу в планування виробничої програми підприємства Організаційноекономічна характеристика підприємства Визначення пріоритетних напрямів розвитку підприємства
46135. Понятие, предмет и метод налогового права 26.5 KB
  Таким образом предметом налогового права является группа однородных отношений складывающихся между государством налогоплательщиками и иными лицами по поводу установления введения и взимания налогов. Однако применение в налоговом праве преимущественно императивного способа не исключает использования рекомендаций согласований и права выбора в поведении подчиненного субъектаналогоплательщика метод координации. С учетом вышеизложенного представляется возможным дать определение понятию налогового права.
46136. Учет и отчетность в банках. Учебное пособие 271.09 KB
  Содержит основные положения по организации бухгалтерского учета в банках типовые бухгалтерские проводки по операциям осуществляемым банками такие как: кассовые расчетные депозитные кредитные операции. Бухгалтерский учет предоставления денежных средств клиентузаемщику в балансе банкакредитора 8. Бухгалтерский учет операций по возврату погашению денежных средств в балансе банкакредитора 8.
46137. Связь самооценки школьника с его статусным положением в системе межличностных отношений 1.79 MB
  Понятие самооценки. Развитие самооценки в онтогенезе. Роль самооценки в развитии межличностных отношений. Общая характеристика методик определения самооценки личности.
46138. Определение, структура и виды перевода 63 KB
  В процессе перевода происходит не просто замена одного языка другим в нем сталкиваются различные культуры разные личности разные склады мышления разные литературы разные эпохи разные уровни развития разные традиции и установки. Точный перевод уже по определению невозможен потому что разные языки отличаются как по грамматическому строю так и по простому количеству слов не говоря уже о различии культур что тоже может иметь влияние на способ и результат перевода. Предпосылки появления теории перевода Основы научной теории перевода...
46139. Математика народов Средней Азии, Ближнего и Среднего Востока 279.86 KB
  Теория отношений и действительные числа. Арабские купцы часто записывали числа словами. Дроби записывали на индийский манер: знаменатель над числителем а целую часть числа писали над числителем. Александрийские астрономы применяли смешанную десятичную – шестидесятиричную систему: целые числа в том числе числители дробей они писали по десятичной системе.