9511

Лирика Иоганна Вольфганга Гёте

Книга

Исторические личности и представители мировой культуры

36 Лирика Иоганна Вольфганга Гёте Когда мы говорим о творчестве Гете, мы непременно подчеркиваем замечательный универсализм художника, проявившийся в создании им прекрасных образцов драмы, эпической поэмы, романа. Но наиболее велик, непререкаемо пре...

Русский

2013-03-11

81.96 KB

50 чел.

36

Лирика Иоганна Вольфганга Гёте

Когда мы говорим о творчестве Гете, мы непременно подчеркиваем замечательный универсализм художника, проявившийся в создании им прекрасных образцов драмы, эпической поэмы, романа. Но наиболее велик, непререкаемо прекрасен Гете именно в лирике. Гете – лирик по преимуществу.

Он начал писать стихотворения в восемь лет, и лирическое вдохновение не покидало поэта до последних дней жизни, то есть лирике было отдано почти три четверти века. Объем написанного – огромен, многогранен и многосмыслен. Детально проанализировать созданное в рамках нашего обзорного курса, конечно же, невозможно.

Задача данного пособия, с одной стороны, – представить лирику Гете в некоторой целостности, как самостоятельную грань его творчества, равноправную с драматургией, прозаическим повествованием (роман), мемуарами, лиро-эпосом и другими формами проявления гетевского гения. В противном случае лирические стихотворения, часто будучи тематически и идейно связаны с крупными художественными формами того или иного периода творчества  Гете, как бы заслоняются ими, и художественное своеобразие лирики как особого рода литературы остается незамеченным.

С другой стороны, – целостное (но не изолированное!) рассмотрение лирического творчества поэта позволяет выявить эволюцию содержания и формы лирических шедевров Гете, лучше ощутить глубинную связь этой эволюции с изменением мироощущения, общественного бытия и эстетических принципов  художника, тесно связанного с событиями своего бурного и противоречивого времени. Это, в свою очередь, призвано закрепить в сознании студента этапы творческой эволюции художника в целом.

1

На ранних стихотворениях Гете периода обучения в Лейпцигском университете еще ощутимо  влияние современных ему поэтов-анакреонтиков, таких как И.В. Глейм, Х.Ф. Геллерт, И.П. Уц. Поэт часто использует традиционные жанры: элегию («Элегия на смерть врага моего друга».1767); оду («Три оды к моему другу Беришу».1767); шутливые послания, эпиграммы, стихотворения на случай с элементом легкой эротики и шутки. В них еще почти не ощутимо личное начало, поэтическое слово предоставлено не столько чувству, сколько  традиционной «теме», развивать которую полагалось в традиционной же форме. Эти свои опыты в зрелые годы сам поэт назовет «анакреонтическим пустозвонством». Большого интереса они не представляют и для нас.

Однако уже в этот период у Гете нередки стихотворения, в которых пробивается живое чувство и мироощущение, характерные именно для личности самого автора и отражающие его первые любовные увлечения, его готовность принимать жизнь в ее движении и сложности, его неиссякаемое жизнелюбие. Таковы, например, «Прекрасная ночь»(1768), «Смена» (1768), «К луне» (1769), «Прощание»(1769).

Прекрасная ночь

Покидаю домик скромный,

Где моей любимой кров.

Тихим шагом в лес огромный

Я вхожу под сень дубов.

Прорвалась луна сквозь чащи:

Прошумел зефир ночной,

И, склоняясь, льют все слаще

Ей березы ладан свой.

Я блаженно пью прохладу

Летней сумрачной ночи!

Что душе дает отраду,

Тихо слушай и молчи.

Страсть сама почти невнятна.

Но и тысячу ночей

Дам таких я безвозвратно

За одну с красой моей

Смена

Лежу средь лесного потока, счастливый,

Объятья раскрыл я волне шаловливой,–

Прильнула ко мне, сладострастьем дыша,

И вот уж смеется, дразня, убегая,

Но, ластясь, тотчас набегает другая,

И сменою радостей жизнь хороша.

И все же влачишь ты в печали напрасной

Часы драгоценные жизни прекрасной,

Затем, что подруга ушла, не любя.

Верни же веселье, мгновеньем играя!

Так сладко тебя расцелует вторая,

Как первая – не целовала тебя

В обоих стихотворениях отсутствует  однозначно  и традиционно определяемая тема, требующая логического развития и рационального разрешения. Оба они целиком посвящены передаче авторского чувства,  чувства, о котором не повествуется, но которое прорывается через  даваемое поэтом описание природы, ее звуков, ее чарующего аромата, ее движения и жизни. Душа поэта объята грустью, но чувство тоски по ушедшей любви, подобно солнечному лучу, как бы преломляется сквозь призму меняющейся, но вечно прекрасной природы, внушающей надежду на исцеление.

Наличие подобных стихотворений в юношеской лирике Гете несомненно свидетельствует о том, что на него в этот ранний период оказывали влияние не только названные выше немецкие поэты. Судя по письмам, в это время он очень неплохо ориентируется не только  в том новом, что появляется  в современной ему литературе Германии (драматургия, рецензии и трактаты Лессинга), но и в литературах Англии и Франции.

С творчеством Шекспира  (в переводе К.М. Виланда) он знаком еще по домашней библиотеке отца и считает английского  поэта, прозаика и драматурга «великим»; его занимают Мильтон, Эдуард Юнг, «Песни Оссиана» Макферсона; он рекомендует сестре для чтения романы Ричардсона; он несомненно знаком с романами Ж.-Ж. Руссо и драматургией Вольтера. Все это, конечно же, влияет на формирование эстетических пристрастий Гете, что позволяет ему вместе с Иоганном Готфридом Гердером встать во главе литературного движения, получившего несколько позднее название «Буря и натиск».

2

Новая, штюрмерская, эстетика, теоретически обоснованная прежде всего в трудах Гердера, свое реальное поэтическое воплощение получит именно в творчестве Гете в период его жизни в Страсбурге, где он  после трехлетнего перерыва по состоянию здоровья продолжит  начатое в Лейпциге обучение юриспруденции и одновременно с этим вместе с Гердером займется собиранием, переводом и изучением народной поэзии.

С точки зрения Гердера и штюрмеров народная песня выражала национальный дух и была рождена «непосредственной действительностью, непосредственным вдохновением чувств и воображения».

Будучи отражением народной души, древняя поэзия, по мнению  Гердера, наравне с литературой  может стать средством просвещения и формирования немецкой нации. Увлеченный этими идеями молодой Гете начал сам разыскивать и записывать народные песни, часть которых  не только была включена в гердеровский сборник «Голоса народов в песнях», но и вошла в число его собственных сочинений. Такова, например,  «Скорбная песня  благородной госпожи супруги Асан-Аги», представляющая собой обработку и перевод одной из  старинных сербо-хорватских баллад.

В этот период Гете и сам писал стихотворения в духе народных песен, иногда именуемых им балладой в традиционно фольклорном значении этого термина. К их числу относятся «Фиалка», «Неверный», «Дикая роза», «Фульский король». Большинство из них он позднее использовал в своих пьесах, и только породившая множество откликов и споров «Дикая роза»(1771) всегда включалась им  только в раздел стихотворений:

Дикая роза

Мальчик розу увидал,

Розу в чистом поле,

К ней он быстро подбежал,

Аромат ее впивал,

Любовался вволю.

Роза, роза, алый цвет,

Роза в чистом поле!

«Роза, я сломлю тебя,

Роза в чистом поле!»

«Мальчик, уколю тебя,

Чтобы помнил ты меня!

Не стерплю я боли».

Роза, роза, алый цвет,

Роза в чистом поле!

Он сорвал, забывши страх,

Розу в чистом поле.

Кровь алела на шипах,

Но она – увы и ах! –

Не спаслась от боли.

Роза, роза, алый цвет,

Роза в чистом поле

Восприятие народно-поэтической традиции здесь настолько органично, что критики усиленно пытались найти тот первоисточник, обработкой которого, как им казалось, явилось стихотворение. Однако таковой обнаружен не был.

Простое и безыскусное в сюжетном отношении, написанное четырехстопным хореем (излюбленным размером народных песен), имеющее строфическую форму и рефрен, стихотворение обладает необходимой для народной песни универсальностью и  многозначностью смысла, легко ложится на мелодию, и каждый поющий или слушающий может воспринимать его содержание применительно к своей личной  ситуации.

Обращение к фольклору обогащает лирику всех штюрмеров и молодого Гете, помогавшего И.-Г.Гердеру в составлении сборников народных песен, оно воспитывало в них реальное видение мира, давало образцы живого, конкретно-образного воплощения действительности.

Для Гете оно было тем более значимо, что живое, конкретно-образное воплощение действительности, характерное для народного творчества, совпадало с его собственным мироощущением, с замечательной способностью эмоционально, чувственно воспринимать весь окружающий мир. В разговоре с Эккерманом он замечал: «Вообще это не моя манера стремиться воплощать что-нибудь абстрактное. Я воспринимал впечатления,- впечатления чувственные, полные жизни, милые, пестрые, бесконечно разнообразные, которые мне давало возбужденное воображение; и мне как поэту не оставалось ничего больше, как только художественно округлять и оформлять такие созерцания и впечатления и выражать их в живом слове так, чтобы и другие, читая или слушая изображенное мною, получали те же самые впечатления», то есть воздействовали на чувства читателя. (Эккерман И. Разговоры с Гете).

C  первых стихотворений страсбургского периода Гете становится заметен как поэт, сказавший новое слово в области поэтического мышления, мышления с помощью поэтических образов, образов эмоционально насыщенных, адресованных не только к разуму, но и к чувству читателя, к его эмоциональному настрою. И что не менее важно, его собственное чувство обретает большую конкретность выражения и оказывается включенным в круг бытовых и природных реалий, подсказанных самой жизнью. Такова группа стихотворений, которые принято называть  «Зезенгеймскими песнями». Все они связаны с увлечением поэта Фридерикой Брион, младшей дочерью пастора из Зезенгейма, в дом которого Гете ввели друзья, в числе их был и другой известный штюрмер – Якоб Ленц.

Достоверных сведений о том, как протекала эта любовь, почему молодые люди в конце концов расстались,– нет. Существовало около 30 писем Гете к Фридерике, но они не сохранились: их, как призналась она сама, сожгла София, сестра Фридерики. А потому – стихи юного поэта – самый лучший и самый достоверный документ их отношений.

К числу «Зезенгеймских песен могут быть отнесены и названная выше «Дикая роза» и «Проснись, Фридерика»(1771), «Вернусь я, золотые детки,..»(1770), «Скоро встречу Рику снова»(1771), «Жмурки»(1771), «Свидание и разлука»

(1771), «Майский праздник», переименованный позднее в «Майскую песню»(1771).

Роман с Фридерикой развивается в почти пасторальных условиях, в атмосфере деревенского быта. Здесь все было просто, все естественно, обитатели дома были приветливы и доброжелательны, гости ощущали себя желанными. Новые условия жизни породили и новый характер ее изображения: в стихотворениях появляются новые пейзажные и бытовые детали, позволяющие более глубоко передать теплоту и доверительность человеческих отношений, не регламентированных условностями бюргерского сообщества, стремящегося непременно подчеркнуть свою особость и значимость. Таково, например, стихотворение «Фридерике Брион»(1771), где герой, явившись на утреннее свидание, застает возлюбленную сладко спящей вместе с сестрой:

Проснись, восток бледнеет!

Как яркий день,

Твой взор, блеснув, развеет

Ночную тень.

Вот птицы зазвенели!

Будя сестер,

Поёт: «Вставай с постели!»

Их звонкий Хор.

Ты слов не держишь, видно,

Я встал давно.

Проснись же, как не стыдно!

Открой окно!

Чу! Смолкла Филомела!

Всю ночь грустя,

Она смутить не смела

Твой сон, дитя.

Но рдеет на востоке:

Вот луч зари

Твои целует щеки

О, посмотри!

Нет, ты прильнула к спящей

Сестре своей

И грезишь вновь– тем слаще,

Чем день светлей.

Ты спишь! Гляжу украдкой,

Как тих твой сон.

Слезой печали сладкой

Я ослеплен.

И кто пройдет спокойный,

Кто будет глух!

Чей может недостойный,

Не дрогнуть дух!

Ты спишь! Иль нежной снится–

О, счастье – тот,

Кто здесь, бродя, томится

И муз клянет,

Краснеет и бледнеет,

Ночей не спит,

Чья кровь то леденеет,

То вновь кипит.

Ты проспала признанья,

Плач  соловья,

Так слушай в наказанье,

Вот песнь моя!

Я вырвался из плена

Назревших строф.

Красавица! Камена!

Услышь мой зов!

Стихотворение представляет собой шутливое послание, полное хвалы и одновременно упреков в адрес  возлюбленной. Как видим, неудача не слишком огорчила того, «кто здесь, бродя, томится», ибо он счастлив уже самим фактом своей влюбленности, которая окрашивает для него весь мир в краски радости. Его восхищает всё, что так или иначе сопутствует его переживаниям. Это и  белеющий восток, и целующий щеки спящих «детей» луч зари, что «рдеет на востоке». Его упреки той, что «слов не держит» и «проспала признанья», шутливы, как и вынесенный «приговор»: «Так слушай в наказанье, Вот песнь моя!».

Это постоянное присутствие шутки во многих  зезенгеймских стихотворениях создает ощущение неясности, неопределенности самих отношений поэта и Фридерики. Они часто кажутся не столько любовными, сколько дружескими, в них недостает «страсти». Вероятно, это ощущал и сам Гете. Так, в письмах этого периода старшему другу И.Д. Зальцману поэт не раз заговаривает о своем душевном смятении, о неопределенности своих ощущений: «Голова моя,– пишет он,– подобна флюгеру, когда приближается гроза, и порывы ветра меняют свое направление»(29 мая 1771 г.); и несколько позднее: «Моя колеблющаяся душа, как флюгер на церковной колокольне»(12 июня 1771 г.). Тем не менее общее настроение поэта в это время – ощущение счастья, счастья общения с милыми, искренними девушками, Фридерикой и Софией, которые ему, страсбургскому студенту, кажутся детьми. С ними он играет в жмурки («Жмурки»1771), наивно удивляясь, почему, «…когда ты водишь, Ты в миг меня находишь. Но почему меня как раз?».

Счастливые месяцы любви  и радостей с Фридерикой длились недолго – с октября 1770 по август 1771 года. Из этого времени следует вычесть еще зимние месяцы, когда студент был занят учебой в Страсбурге и только в мечтах  пребывал в мире идиллическом:

***

Вернусь я, золотые детки,

Не усидеть мне,  видно в клетке

Глухого зимнего житья.

У камелечка мы присядем,

На сто ладов веселье сладим,

Как божьих ангелов семья.

Плесть будем малые веночки,

Цветочки связывать в пучочки,

Ребенком стану с вами я.(1770).

Это была первая зима. На смену пришли весна и лето, а осенью наступил разрыв, о причинах и обстоятельствах которого можно только догадываться. Что касается Гете, то впоследствии он говорил, что в то время пережил пору «мрачного раскаяния».  Но это в жизни. Что же касается поэзии, то  можно сказать, что «зезенгеймские песни» отразили не столько любовный роман, сколько радость и счастье жизни, переживаемые поэтом и включающие не только любовь к Рике («Скоро встречу Рику снова...».1771), но и любовь к природе, тайны которой он всегда пытался разгадать, к красоте мира и его бесконечному движению.

Именно со стихотворений страсбургского периода начинается подлинный Гете, включающий в сферу своей поэзии совершенно новые и до него принципиально невыразимые в поэзии области: философию, науку, новые оттенки традиционных лирических тем. Это удалось ему в значительной степени благодаря тому, что в его лирике вся ткань произведения (ритм, лексика, строфика) непосредственно передают, казалось бы, неуловимые настроения человека, оттенки его чувств.

Он не описывает природу. Он сам как бы часть ее. Его голос – голос самой стихии, завывание бури, шум дождя, он способен сливаться с гулом потоков и водопадов, растворяться во всеисцеляющей, полной блеска , солнечного света, яркой природе.

Поэт не просто созерцает природу, но ощущает себя ее частью. Для Гете характерен поэтический пантеизм, ощущение природы как божества, а человека как частицы этого божества. Обращение к живой, естественной, полнокровной природе было для поэтов-штюрмеров выражением протеста против затхлой общественной жизни тогдашней Германии. Лирика Гете-штюрмера ярка и темпераментна, почти каждое стихотворение – «взрыв чувств».

Одним из наиболее ярких стихотворений, выражающих радость мироощущения поэта, была его знаменитая «Майская песня»:

Как все ликует,

Поет, звенит!

В цвету долина,

В огне зенит!

Трепещет каждый

На ветке лист,

Не молкнет в роще

Веселый свист.

Как эту радость

В груди вместить!

Смотреть! и слушать!

Дышать! и жить!

Любовь, роскошен

Твой щедрый пир!

Твое творенье –

Безмерный мир!

Ты все даришь мне:

В саду цветок,

И злак на ниве,

И гроздьев сок.

Скорее, друг мой,

На грудь мою!

О, как ты любишь!

Как я люблю!

Находит ландыш

Тенистый лес,

Стремится птица

В простор небес.

А мне любовь лишь

Твоя нужна,

Дает мне радость

И жизнь она.

Мой друг, для счастья,

Любя, живи, –

Найдешь ты счастье

В своей любви!

Стихотворение посвящено Фридерике Брион. Интимнейшая тема любви сливается здесь с ощущением полноты жизни и красоты окружающего мира. При этом все темы – любовь, жизнь, природа,–- даны в неразрывном единстве, без какого-либо намека на мистику или религиозность, столь распространенные в немецкой поэзии до Гете. Вся природа живет у него материальной, телесной жизнью.

Характерен уже сам состав лексики стихотворения: она целиком почерпнута из общенародного языка, здесь нет мифологических имен, мифологических образов. Одновременно мы видим в тексте обилие глагольных форм и восклицаний. Поэт их специально нагнетает, ставит в ударное положение. То, что это делается сознательно, особенно хорошо заметно при сравнении с другим стихотворением, написанным в другой период, в иных обстоятельствах и при ином настроении, весьма далеком от бурных стремлений молодости Его внимание здесь занимает момент неподвижности и тишины в природе:

Штиль на море

Штиль глубокий над водою.

Неподвижно море спит,

И с заботой мрачный кормщик

Гладь незыблемую зрит.

Ниоткуда ни движенья!

Ужас мертвой тишины.

На безмерном протяженье

Ни единой нет волны. (1795)

В данном стихотворении, описывающем состояние морской стихии, нет ни одного глагола движения, а наличествующие глаголы «спит» и «зрит», напротив, передают скорее состояние покоя. Однако этот покой, эта тишина (Stielle  f– тишина, безмолвие, молчание, покой) не романтичные, таинственно влекущие, но легко разгадываемые и преодолеваемые, как было в штюрмерстве, а скорее пугающие отсутствием жизни и движения. Отсюда и – «ужас мертвой тишины»

Использование двигательных образов, глаголов и отглагольных форм в высшей степени характерно для поэтики штюрмеров. Поэт ощущает мир как движение и стремится передать это движение в слове, ритме, смелых поэтических образах, в самой музыке слова. Так, в стихотворении «На озере»(1775) гибкая, меняющаяся ритмика, неравнострочная строфика как бы воссоздают подвижный, неустанно меняющийся лик природы, ее, по выражению Гете, «зиждительный порыв»:

И жизнь, и вольность, и покой

Дыханьем вольным пью.

Природа, сладко быть с тобой,

Упасть на грудь твою!

Колышась плавно, в лад веслу,

Несет ладью вода.

Ушла в заоблачную мглу

Зубчатых скал гряда.

*

Взор мой, взор! Иль видишь снова

Золотые сны былого?

Снов ушедших не зови,

Все полно и здесь любви.

*

Пьет туман рассветный

Островерхие дали.

Зыбью огнецветной

Волны вдруг засверкали.

Ветер налетевший

Будит зеркало вод,

И почти созревший

К влаге клонится плод.

Здесь все дано в становлении: меняющиеся строфика (8 – 4- 8), размер и ритм как бы призваны передать перемены: происходящие в природе и в чувствах поэта. Плод – символ неприметных метаморфоз в не знающем покоя окружающем мире. Ведь и для науки того времени процесс превращения крошечной, кислой завязи в роскошный плод оставался тайной еще не познанной, не открытой. Влага (вода) – символ таинственных изменений, совершающихся в мироздании. Ведь вода, постоянно нам сопутствуя, предстает в разных формах и состояниях (снег, лед, пар, туман, дождь, иней, град и т.д.; она может быть стоячая, текучая, спокойная, бушующая). Законы превращения и причины изменения состояния были далеко не все установлены и так же представлялись штюрмерам отражением непознаваемости тайн природы и законов ее бытия.

Столь же динамично передается ночной пейзаж в стихотворении «Свидание и разлука» (1771). Лирический герой дан в состоянии стремительного порыва к возлюбленной, к которой он мчится ночной порой через пугающий ночными страхами лес:

...Луна сквозь дымку, с гребня тучи

Смотрела грустно в вышине,

Крылатых ветров рой летучий

Свистел свирепо в уши мне.

Ночные страхи мчались с нами,

Но был я весел; бодр мой конь.

В моей душе какое пламя!

В моей крови какой огонь!

В этом отрывке мы уже можем ощутить некоторые приемы звукописи, которые применяет поэт, стремясь передать ощущения ночного ездока: это и хорошо слышный в тишине ночи цокот копыт, завывание и свист ветра.

Лирический герой штюрмерской лирики активен. Он не созерцатель, а деятельный участник событий, жаждущий полнокровной жизни, он любит и ненавидит, радуется и страдает.

Иногда, в Одах или Больших гимнах, как их называл сам Гете, и которые он создавал в подражание Пиндару, этот герой приобретает черты титанизма, стремясь сравниться с богами. Оды и гимны связаны у поэта с попыткой освоить античную традицию в ее штюрмерском, «бурном» варианте, а потому не всегда характеризуются четкостью содержания, что в свою очередь не способствует гармонии формы. Чаще всего они написаны в свободной манере, вольным ямбом и имеют астрофическую композицию. Таковы, например, «Песнь странника в бурю» (1772), «Ганимед»(1774), «Бравому Хроносу» (1774), «Прометей» (1774) и др. Так, «Песнь странника в бурю» – развернутый монолог, который герой произносит во время бури, находясь, по всей видимости, в центре самой стихии. Образ героя лишен конкретности. Силы природы, окружающие его персонифицированы в мифологических образах. Перед нами – «бурный гений», раскрывающий в экстазе свое Я и свое отношение к миру, но лишь в абстрактных, условных формах:

Кто не брошен грозным гением,

Ни дожди тому, ни гром

Страхом в сердце не дохнут.

Кто не брошен грозным гением,

Тот заплачку дождя,

Тот гремучий град

Окликает песней,

Словно жаворонок

В темном небе.

…Ко мне слетайтесь, музы,

Роем радостным!

Это – влага,

Это – суша,

Это сын текучих вод и суши,

Я – над ними ступаю,

Брат богам.

(«Песнь странника в бурю».1772)

Смысловая нечеткость од или больших гимнов поэта глубоко коренится в столь же нечетком, смутном еще самосознании молодой немецкой буржуазии, немецких «бурных гениев». Глухое недовольство, социально не осознанный, но ищущий выхода во вне протест, еще не находят логически и художественно завершенной формы.

Лучшим из больших гимнов обычно считается «Прометей», в котором изображается мифологическая ситуация, когда к изгнанному с Олимпа Прометею спускается посланец Зевса Меркурий. На Олимпе обеспокоены тем, что Прометей вылепил из глины людей по своему подобью и дал им жизнь с помощью богини Минервы, что опасно для олимпийцев. Зевс предлагает Прометею оставить землю и свои занятия и вернуться в общество богов. Прометей решительно отказывается и, обращаясь к Зевсу заявляет:

…Мне тебя чтить? За что?

Разве смягчил ты мученья

Обремененного?

Разве утешил ты слезы

Страхом томимого?

Из меня кто выковал мужа?

Всемогущее время

И вечные судьбы -

Владыки мои и твои.

Уж не хочешь ли ты,

Чтоб жизнь я возненавидел,

Бежал в пустыню

Из-за того, что не каждый

Цветок обращается в плод?

Здесь я творю людей

По своему подобью -

Род на меня похожий.

Пусть страждут, пусть плачут,

Пусть знают радости и     наслаждения

И тебя презирают,

Как я!

Прометей обвиняет Зевса в равнодушии к людям, к их горестям и несчастьям и навсегда отрекается от него. По выражению В.Г.Белинского, у Гете «древняя мысль» получила «новую силу и новое значение». И действительно, жестокость и бездушие богов олимпийских к земным существам ассоциировалась современниками с поведением «богов земных», угнетающих человека, что в условиях Германии и штюрмерского движения звучало достаточно революционно.

В целом же поэтическому гению Гете подобное бунтарство и хаотичность воплощения мысли, с которой мы сталкиваемся в выше названных произведениях, была чужда, и поэт позднее имел основания критически оценивать свои ранние опыты в этом роде.

Гораздо более привлекательным для поэта было обращение его к песенной форме стиха, непосредственно связанное как с его личной музыкальной одаренностью (поэт сам сочинял музыку), так и с усвоением фольклорной традиции, воспринимаемой им в частности и в связи с работой по составлению сборника «Голоса народов в песнях» И.Гердера.

Для Гете вообще очень важна проблема звучания, напевности стихотворения, музыкальности как средства передачи настроения. Он даже утверждал, что некоторые его вещи могут быть оценены лишь тогда, «когда их хотя бы про себя напоешь». Таково, например, написанное в ритме народного деревенского танца стихотворение «Кристель»:

Когда на сердце у меня

Тоска, хоть волком вой,

Подумаю о Кристель я -

И стану сам собой.

Вот только в толк я не возьму,

Чем так она мила,

И не пойму я, почему

С ней жизнь моя светла.

Мне каждый взгляд ее – глоток

Отличного вина,

Лукавый у нее глазок,

И бровь ее черна.

Румяный рот цветка алей,

Кругла ее щека.

Ах, кой-что есть еще круглей,

Коснусь – горит рука.

Случится, в танце обниму

Ее, чтоб закружить,

И не пойму я, почему

Легко так станет жить,

А утомится, не беда:

Прилягу с ней вдвоем,

И чувствую себя тогда

Я прямо королем.

Всю жизнь бы Кристель    обнимать,

Глядеть, как зреет рот!

А изловчусь поцеловать –

И кругом все пойдет.

То зазнобит, то как в огне

От головы до пят,

И больно мне, и сладко мне,

И сердце бьет в набат.

Я целый день с ней быть    непрочь,-

Жаль, что светло так днем!

Дай бог когда-нибудь мне ночь

С ней провести вдвоем!

И верьте мне, ей-ей не вру,

Я своего добьюсь!

Тогда от счастья я умру

Или на ней женюсь! (1774)

Чередующиеся строки четырехстопного и трехстопного ямба с четкой перекрестной мужской рифмовкой исполнены легкого юмора и шутки. Они отражают настроения молодого поэта, для которого жизнь, наслаждение и любовь неразделимы и лишены трагического отблеска, Это еще даже не любовь, а скорее влюбленность в мир и его красоту, это – ожидание счастья.

3

Совершенно иным настроением овеяны стихотворения поэта, созданные в период первого веймарского десятилетия.

В первые годы этого периода поэт, будучи занят государственными делами, пытаясь провести реформы по созданию, как ему кажется, «просвещенного государства , пишет мало. Как сообщает он в это время в письмах к друзьям, ради высокой цели он «готов даже бросить ко всем чертям свою поэзию», однако вскоре понимает, что усилия в этом направлении напоминают труд Сизифа. Возвращается страстное желание «пописать, и пописать хорошо», чему препятствуют служебные обязанности, которые отнимающие основное время. Гете находится в состоянии неудовлетворенности, ощущения раздвоенности, дуализма воли и чувства, разъединенности мира мечты, мира высоких стремлений и порывов с миром реальным, в котором поэту нужно жить и где «обречены живущие цепям», где «сеет селянин в песок зерно свое И строит притеснителю жилье», где «тяжек труд голодный горняка» и «слабых душит сильного рука».

Многие стихотворения веймарского периода носят характер поэтических раздумий, появляется мотив переосмысления, переоценки автором своих прежних идеалов. Поэт, когда-то призывавший к восстанию и непокорству богам, теперь часто приходит к мысли о необходимости смирения, заявляя, что «…с богами Меряться смертный Да не дерзнет!» («Границы человечества».1779). Это воспринимается поистине трагически, поскольку звучит из уст того, кто совсем недавно объявлял о бунте против Зевса, гордо вопрошая: «Мне чтить тебя? За что?»

« Небесные власти» – это силы, которым поэт вынужден покориться, признав их могущество. Но это силы несправедливые, несущие человеку страдания и муки, жестоко карающие человека за ошибки, совершенные им по воле и допущению самих высших сил. Признавая их власть, он не может признать их справедливости:

Именно об этом идет речь в стихотворении «Третья песня Арфиста» («Арфист») из неоконченного романа Гёте «Вильгельм Майстер», исполняемая человеком, судьба которого  сломлена и искалечена жестокой властью семейных традиций, общества и государства:

Кто с хлебом слез своих не ел,

Кто в жизни целыми ночами,

Стеня, на ложе не сидел,

Тот не знаком с небесными властями.

Они нас в бытие манят,

Заводят слабость в преступленье

И после муками казнят:

Нет на земле проступка без отмщенья.

Непосредственно к образу Прометея Гете возвращается в обширном и программном стихотворении «Ильменау»(1783), где он вспоминает весь свой пройденный путь, свою молодость, свои общественные и эстетические увлечения. Теперь ему кажется, что пламя, разожженное в молодости, не было чистым пламенем с алтаря Прометея. Он даже называет свои прежние песни в честь мужества и свободы «неумными».

Его разочарование в возможности создания просвещенного и процветающего государства на маленьком клочке земли (в Веймарском герцогстве) ведет к появлению сомнения в познаваемости исторических процессов, в возможности управления ими, на что делали ставку многие просветители. Однако от своих прежних идеалов Гете полностью не отрекается, не считая их ошибочными или ложными. В частности он пишет:

…Кто может знать себя и сил своих предел?

И дерзкий путь заказан разве смелым?

Лишь время выявит, что ты свершить сумел,

Что было злым, что – добрым делом.

Ведь Прометей вдохнул небес чистейший жар

В бездушный ком земли обожествленной.

И что ж, – лишь кровь земную в дар

Принес он персти оживленной.

На алтаре огонь похитил я живой –

Он разве чистым пламенем разлился?

Но хоть пожар взметнулся роковой,

Себя я проклял, но не устрашился.

Когда я вольность пел в невинности своей,-

Честь, мужество, гражданство без цепей,-

Свободу чувств и самоутвержденье,

Я благосклонность меж людей сыскал,

Но бог, увы! Искусства мне не дал,

Искусства жалкого – притворства в поведенье,

И вот я здесь – высок падением своим.

Наказан без вины и счастлив, хоть гоним…

Здесь в поэтической форме Гете пожалуй впервые в столь четкой форме излагает свое понимание процесса развития не только в области естественных наук, которыми он интенсивно занимался, но и в области общественных отношений и социальных процессов. Лишь «время», знаменующее собой вечные перемены, вечное движение вперед, по мнению поэта, может выявить и оценить многие совершающиеся перед глазами современника события, ибо в каждом из них изначально заложены противоречивые тенденции и смыслы. И только время даст истинную оценку тому, «что было злым, Что – добрым делом».

Интересно отметить, что свою мысль о противоречивости оценки и о вечной изменяемости форм бытия Гете передает в стихотворении, используя не философские рассуждения, не мифологические образы из «Метаморфоз», но живые примеры, которые ему дает сама природа, его собственные научные наблюдения. Он говорит:

Кто, гусеницу видя на коре,

О будущей заговорит с ней пище?

Кто куколке, на утренней заре,

Разбить поможет нежное жилище?

Но путы разорвать настанет срок,

И к розе полетит вспорхнувший мотылек.

И вот закон: должны промчаться годы,

Чтоб он сумел на путь попасть.

Хоть к истине влеком он от природы,

В нем заблужденья будят страсть.

Спешит он в жажде впечатлений,-

Троп недоступных нет, и трудных нет высот! –

Пока несчастья, злобный гений,

Его в объятия страданья не толкнет.

………………………………………

И в самый яркий день – угрюмый,

И без цепей узнав тяжелый гнет,

Душой разбит, с мучительною думой,

На жестком ложе он уснет…

Гете усматривает общие закономерности, по которым, как он считает, , совершается движение жизни, а потому в стихотворении естественно возникает переход от размышлений о судьбе мотылька к грустным мыслям о судьбе собственной, о той неудовлетворенности, которая постоянно присутствует у поэта в Веймаре, в котором он оказался в надежде совершить великие социальные преобразования ( что оказалось невозможно в силу инертности и консервативности самого общества) и где у него практически не была времени заняться своим любимым делом – поэзией. Он говорит:

А я, с трудом дыша, в чужой стране,

Глазами к вольным звездам обращаюсь

И наяву, как в тяжком сне,

От снов ужасных защищаюсь…

Но как бы ни были грустны размышления Гете, для него характерно безусловное приятие жизни как высшей ценности. Он по прежнему верит, что природа раскроет свои тайны внимательному исследователю и чуткому к ней художнику. И как бы ни складывалась жизнь Гете, как бы резко ни расходилась мечта и действительность, в его лирике никогда не появлялось мистических мотивов. Сам поэт называл эту черту своего творчества своим «реалистическим тиком».

Природа по-прежнему являлась для него тем единственным местом, тем единственным божеством, в единении с которым человек может обрести счастье. Однако теперь это не бурная, сверкающая природа, а природа умиротворенная, сдержанная в своих естественных проявлениях. В лирике Гете появляется мотив желанного умиротворения и покоя. Своеобразной концентрацией этой темы стала вторая «Ночная песнь странника», написанная, по преданию, ночью в том же охотничьем домике в Ильменау, где было создано и одноименное стихотворение. На русский язык оно было впервые переведено Лермонтовым под заглавием «Горные вершины»:

Горные вершины

Спят во тьме ночной,

Тихие долины

Полны свежей мглой.

Не пылит дорога,

Не дрожат листы.

Погоди немного,

Отдохнешь и ты.

Переводчик в данном случае конгениально передал идею пантеистического единения человека и природы и сделал это в великолепной, хотя и не совсем адекватной поэтической форме.

В лермонтовской передаче точно переведены первая и две последних строки, но сама система образов и мотивов не совсем совпадает с оригиналом. В то же время, В.Брюсов, сам переводивший данное стихотворение, называл лермонтовский вариант «недосягаемо прекрасным переводом».

Форма гетевского стихотворения более точно передана в переводе Б. Пастернака, сохранившего и название произведения: «Ночная песнь странника»:

Мирно высятся горы,

В полусон

Каждый листик средь бора

На краю косогора

Погружен.

Птичек замерли хоры.

Погоди: будет скоро

И тебе угомон.

В произведениях первого Веймарского десятилетия порывистая взволнованность ранней лирики Гете постепенно уступает место сдержанной, строгой, гармонически очерченной системе образов. Ритм успокаивается, мысль начинает развиваться более логично и упорядоченно. В обрисовке образов появляется пластичность, большая предметность и детализация. Каждая строфа приобретает художественную завершенность, а стихотворение в целом – композиционную стройность. Очень наглядно эти изменения прослеживаются при сравнении двух одноименных, но разновременных стихотворений, озаглавленных «К луне» («An Mond») 1769 и 1777 годов:

«К луне» (1769)

«К луне» (1777)

Света первого сестра,

Образ нежности в печали,

Вкруг тебя туманы встали,

Как фата из серебра.

Поступь легкую твою

Слышит все, что днем таится.

Чуть вспорхнет ночная птица,

Грустный призрак, я встаю

…….

Зыбким светом облекла

Долы и кусты

В мир забвенья унесла

Чувства и мечты.

Успокоила во мне

Дум смятенных рой,

Верным другом в вышине

Встала надо мной.

Мир объемлешь взором ты,

Горной шествуя тропою.

Дай и мне взлететь с тобою

Силой пламенной мечты!

Чтоб не зримый в вышине,

Соглядатай сладострастный,

Тайно мог я ночью ясной

Видеть милую в окне.

Созерцаньем хоть в ночи

Скрашу горечь отдаленья.

Обостри мне силу зренья!

Взору дай твои лучи!

Ярче, ярче вспыхнет он,-

Пробудилась дорогая

И зовет меня, нагая,

Как тебя Эндимион.

Эхо жизни прожитой

Вновь тревожит грудь,

Меж весельем и тоской

Одинок мой путь.

Самым лучшим я владел,

Но бегут года.

Горек, сердце, твой удел -

Жить в былом всегда.

…………………...

Счастлив, кто бежал людей,

Злобы не тая,

Кто обрел в кругу друзей

Радость бытия!

Все о чем мы в вихре дум,

И не вспомним днем,

Наполняет праздный ум

В сумраке ночном.

Не трудно заметить, что в первом стихотворении герой, «соглядатай сладострастный», подобно персонажам больших гимнов свободно обращается к небесному светилу, к Луне, прося ее содействия в реализации его «пламенной мечты» увидеть свою возлюбленную в тайне от нее самой. Мечта героя не лишена эротичности и матримониальных планов, не случайно и луна представляется ему окутанной туманами, «как фатой из серебра». Зовущая тайна, горная тропа, всеобъемлющий взор, обостренное зрение героя – все сближает его с мифологическими персонажами, фигурировавшими во многих штюрмерских стихотворениях. В данном случае с Эндимионом. Герой наделен страстным чувством, столь же страстно устремлен к цели и полон надежд на их осуществление.

Совсем иное настроение выражено в стихотворении написанном восемью годами позднее. Четко организованные, плавно движущиеся четверостишия с перекрестной мужской рифмой как бы соотносятся с однообразием самой жизни автора, с осознанием своего одиночества в чуждом ему и его высоким порывам окружении. Меняется сама образная система поэта. Если в первом стихотворении свет луны ярок и должен стать еще ярче, то во втором он «зыбок». Страстная надежда на достижение цели в первом случае сменяется темой многих утрат – во втором ( «Мир забвенья», жизнь прожита, тоска, одинокий путь, горький удел и др.).

В начале 1780-х годов у Гете появляется страстное желание покинуть Веймар и хотя бы на короткое время съездить в страну его давней мечты – Италию, страну титанов возрождения, родину античных богов и героев. В поэтической форме эта мечта отразилась в его первой песне Миньоны из романа «Вильгельм Майстер», где ее исполняет девочка-подросток, некогда похищенная труппой бродячих артистов и увезенная в далекую и холодную Германию. От прекрасной страны, ее родины, у  Миньоны остались только смутные воспоминания:

Первая песня Миньоны

Ты знаешь край лимонных рощ в цвету,

Где пурпур королька прильнул к листу,

Где негой Юга дышит небосклон,

Где дремлет мирт, где лавр заворожен?

Ты там бывал?

 Туда, туда

Возлюбленный, нам скрыться б навсегда.

Ты видел дом? Великолепный фриз

С высот колонн у входа смотрит вниз,

И изваянья задают вопрос:

Кто эту боль, дитя, тебе нанес?

Ты там бывал?

 Туда, туда

Уйти, мой покровитель навсегда.

Ты с гор на облака у ног взглянул?

Взбирается сквозь них с усильем мул.

Драконы в глубине пещер шипят,

Гремит обвал и плещет водопад.

Ты там бывал?

Туда, туда,

Давай уйдем, отец мой, навсегда! (1783)

Как известно, в 1786 г. Гете тайно покидает Веймар и уезжает в Италию, где пробудет два года. Именно в этот период у него окончательно сложатся те представления о задачах и формах поэтического творчества, которые позднее получат наименование «веймарского классицизма». Одним из требований последнего была идея необходимости изображать современную действительность и современного героя в его высоких порывах и деяниях, в его земных, человеческих  стремлениях к полноте бытия личности и гармонизации окружающего мира.

Эстетика веймарского классицизма предполагала возможность творческого использования приемов и методов лучших образцов античного искусства, воспринимаемого в духе трактовки И.И. Винкельмана.

4

К классическому» периоду творчества Гете относятся его «Римские элегии», написанные поэтом сразу по возвращении из Италии и сохранившие всю свежесть и непосредственность римских впечатлений. В то же время в этом цикле своеобразно отразился и развивавшийся сразу после возвращения роман Гете с Христианой Вульпиус, будущей женой поэта, которая изображена в цикле в образе молодой римлянки из народа, полюбившей путешественника.

Цикл определен как «Элегии» потому, что входящие в него стихотворения написаны размером элегических двустиший (гекзаметр чередующийся с пентаметром) и еще потому, что Гете подает эти стихи как грустные воспоминания о счастливой поре пребывания в Риме. На это указывает эпиграф: «Про блаженство в оны лета Пусть вам скажет книга эта». Нельзя не отметить, что первоначально поэт намеревался дать циклу название “Elegien. Erotica Romana. Rom.1788”. Однако от этого его отговорил Гердер, познакомившийся с текстом стихотворений и считавший не без оснований, что даже под иным названием далеко не все вошедшие в цикл стихотворения смогут быть восприняты веймарским обществом. И действительно, многие из элегий были опубликованы только в ХХ в.

В «Римских элегиях» Гете выступает как подлинный наследник древнеримских поэтов Катулла, Тибулла, и Овидия, знаменитого лирического «триумвирата». Это не мешает ему, однако, оставаться глубоко современным поэтом, размышлять о судьбах человеческой личности в ее многообразных связях с прошлым и настоящим, что непосредственно составляло основание идеологии веймарского классицизма В.Г.Белинского восхищало жизненное полнокровие, включенных в цикл стихотворений, их «рельефная, выпуклая, пластическая» поэзия, «вся проникнутая живым чувством упоительного наслаждения и вместе с тем скромная и деятельная».

Содержание цикла многообразно и не может быть сведено к какой- либо одной теме. Оно включает и увлечение совершенной античной красотой, воплощенной в гармонических образах скульптуры, живописи и поэзии; и образ вечного города Рима с его историей и культурой, его героями и мифами; и поэтический гимн в честь земной любви простой девушки, светло и искренне полюбившей путника, – все дано в едином потоке, выражено на одном дыхании, в ярких, пластичных образах. Языческое мироощущение воссоздано как реально пережитое и перечувствованное.

Элегии многомерны. Они в самом буквальном смысле слова стоят на рубеже гигантских исторических эпох. История рассматривается в них как процесс, как пространство не быта, а бытия, независящего от сознания материального мира, природы, материи. Желая понять и воспеть этот мир, поэт призывает не Музу, но камни, запечатлевшие на себе следы прошлого, заговорить и продиктовать ему стихи:

I

Камень, речь поведи! Говорите со мною чертоги!

Улица, слово скажи! Гений, дай весть о себе!

Истинно, душу таят твои священные стены,

Roma aeterna! Почто ж сковано все немотой

Кто мне подскажет, в каком окне промелькнет ненароком

Милая тень, что меня, испепелив, оживит …

Рим! О тебе говорят: «Ты — мир!». Но любовь отнимите,

Мир без любви – не мир, Рим без любви – не Рим.

«Классическая почва» – это мир красоты и мир раскованного, вольного существования, где все пронизано ощущением жизненной полноты.

Многообразно дается тема Рима. Это и простонародный Рим XVIII в. с его говорливым людом, грязными, но веселыми улочками. Это и «вечный город», полный торжественного и волнующего прошлого, остро напоминающий о ходе истории, о поступи времени, вечно движущегося, несущего перемены, все разрушающего и, в то же время, хранящего в себе память о прошлом.

Увлечение античной красотой не может увести поэта от размышлений о реальной, земной жизни. Вечные в своей красоте и гармонии образы античности суть отражение вечных, присущих человеку и человеческому обществу законов. И Гете ищет в реальной действительности то, что может быть вновь выражено в тех же или подобных им гармонических образах, столь восхищающих современного человека.

Гетевское восприятие мира пластично. Но для Гете между прошлым и настоящим есть вечная, незримая связь, некая идеальность, из которой может вырасти новая классика в поэзии и новая жизнь на основе классического мировидения. Такое единство духа и материи, прошлого и настоящего предстает ему как вечность живого прекрасного тела, вечность, которая и видится, и ощущается, и переживается всеми чувствами – и плотски и духовно. В этом единстве, по Гете, - сущность целого мира. Многие из «Римских элегий» - гимн во славу земной любви. Полнокровная ренессансная чувственность подана поэтом очень смело, и в то же время она поднята и облагорожена, ибо сливается с ощущением полноты жизни, понимаемой как единство духовного и физического начал.

IV

Чувствую радостно я наслажденье классической почвой.

Прошлый и нынешний мир громче со мной говорят.

Внемлю советам, усердно листаю творения древних,

Радость новую в том изо дня в день находя.

Ночью ж Амур к другим меня призывает занятьям.

Так, в половину учась, счастлив я ныне вдвойне.

Впрочем, я ль не учусь, когда выпуклость нежную груди

Взором слежу и рукой вниз по бедру провожу?

Мрамора тайна раскрылась: закон постигаю в сравненье,

Глаз, осязая, глядит, чувствует, гладя, рука.

Если ж дневные часы порой на любимую трачу,

Трату часом ночным мне возмещает она.

Ночью не сплошь поцелуи у нас, ведем и беседы;

Сон одолеет ее – в замыслы я погружусь.

Было не раз, что, стихи сочиняя в объятьях у милой,

Мерный гекзаметра счет пальцев игрой на спине

Тихо отстукивал я.  Любимая дышит в дремоте –

Мне дыхания жар грудь до глуби опалит.

Факел меж тем разжигает Амур, времена вспоминая,

Как триумвирам своим ту же услугу дарил.

Х

И Александр, и Цезарь и Генрих и Фридрих Великий

Отдали б славы своей мне половину сейчас,

Если б на ночь лишь одну я им мог уступить свое ложе;

Но под сырою землей держит их Орка рука.

Радуйся ж каждый живущий и пей наслаждения чашу,

Грозная Лета пока ног не смочила твоих!

Современников Гете отпугивал эротизм «Римских элегий», но он был неотъемлемой чертой его поэтического мировоззрения. Они написаны в свою (другую!) историческую эпоху, когда Я поэта уже не может целиком скрыться за образом некоего лирического героя. Я поэта уже конкретная личность, от имени которой и ведется повествование, высказываются эстетические суждения, выражается взгляд на сущность и значение исторических событий. Эта «самость», независимость в суждениях и поступках при внешней толерантности и, казалось бы, полной лояльности, всегда настораживала окружающее  поэта веймарское общество, что, судя по всему, прекрасно ощущал сам Гете. Во всяком случае,Любовь и искусство в «Римских элегиях» откровенно противопоставлены веймарскому бомонду и немецкому филистерству, о чем сам поэт говорит совершенно недвусмысленно:

II

Чтите, кого вам угодно, а я в надежном укрытье:

Дамы, и вы, господа, высшего общества цвет.

Спрашивайте о родне, о двоюродном дяде и тете,

Связанный ваш разговор скучной сменяйте игрой.

С вами так же прощусь я, большого и малого круга

Люди, чья тупость меня часто вгоняла в тоску.

Политиканы бесцельные, верьте все тем же сужденьям,

Что по Европе за мной в ярой погоне прошли.

Так за британцем одним «Мальбрук», упрямая песня,

Шла из Парижа в Турин, в Рим из Турина текла,

В Пизу, в Неаполь… И вздумай он парус поставить на Смирну,

Всюду «Мальбрук» бы настиг, в гаванях пели б «Мальбрук».

Так вот и я – куда ни ступлю, все те ж пересуды:

Эти поносят народ, те – королевский совет.

Ныне ж не скоро меня разыщут в приюте, который

Дал мне в державе своей князь-покровитель Амур.

Здесь надо мной простер он крыло. Любимая вправду

Римлянка складом – таких бешенный галл не страшит.

О новостях и не спросит: ловить желанье мужчины,

Если ему предалась,– нет ей заботы другой.

Он ей забавен, дикарь свободный и сильный, чьи речи

Горы рисуют и снег, теплый бревенчатый дом.

Рада она разделять огонь, что зажгла в нем и рада,

Что не как римлянин он – золоту счет не ведет.

Лучше стол обставлен теперь, и богаче наряды,

Ждет карета, когда в оперу хочется ей.

Северным гостем своим и мать и дочка довольны,

Варваром покорены римское сердце и  плоть.

Действительно, откровенная эротичность «Римских элегий» нарушала чопорные понятия светского общества (вовсе не чуждого эротике!) и вызывала осуждение даже у близких Гете людей. Многими они были поняты как вызов двору, такой же, как и женитьба на Христиане Вульпиус, работнице с фабрики.

Так, венский поэт-просветитель Альксингер писал: «Неприличное и дурное заключено не в сюжете, а в индивидуализации – в том, что говорит не поэт, а тайный советник, т.е. конкретная персона, и в том, что подает он нам на стол не поэзию, а реальные события». А близкая приятельница Гете Шарлота фон Штейн, решительно не принявшая ни «Римских элегий» ни его женитьбы, писала: «Когда Виланд занимался роскошными (т.е. эротическими – Н.Р.) описаниями, то всегда все кончалось моралью, или же он соединял такие описания с комическими… Но он не писал подобных сцен о самом себе».

Естественно, что подобное отношение окружающих заставило желавшего все-таки увидеть в печати свои произведения поэта опубликовать не все из них, а в некоторых случаях внести в текст изменения.

При жизни поэта «Римские элегии», как и писавшиеся вместе с Шиллером «Венецианские эпиграммы» отдельным изданием не выходили. Часть из них увидела свет только в ХХ веке. Справедливости ради, нужно признать, что причиной непубликации при жизни было не только общественное осуждение, но и то, что поэт сам понимал, что, несмотря на смысловую насыщенность и многозначность его стихотворений, в них явно прорывается невероятная человеческая конкретность и интимность. А своё личное он на публику выносить не хотел.

5

Замечательнейшим произведением поздней лирики Гете является «Западно – восточный Диван» (Диван – перс. – сборник стихов), создававшийся в 1814 – 1819 гг. Комментарий к нему писался Гете в 1827 г. Тогда же поэтом было написано несколько стихотворений, примыкающих к «Дивану» по проблематике и образному строю. Сборник включает 235 стихотворений и разделен на 12 книг: Книга Поэта, Гафиза, Любви, Размышлений, Недовольства, Тимура, Зулейки, Чашника, Притчей, Изречений, Парса, Рая

Стихотворения в процессе составления окончательного текста «Дивана» и  выделения  Книг менялись местами, включались новые произведения, что-то удалялось или корректировалось. По этой причине при дальнейшем разговоре о конкретных произведениях даты написания их не указываются и рассматриваются как часть единого целого.

«Диван» –- произведение сложное и многослойное. В нем отразилось множество тем и проблем, над которыми размышлял, с которыми сталкивался Гете. К их числу относятся: осмысление мира не только как единство прошлого и настоящего в его, так сказать, «европейском варианте» (Веймарский классицизм), но и в единстве всемирной (Восток и Запад) истории; дерзкая, зародившаяся еще в штюрмерстве идея сближения западной и восточной культур на основе их взаимопроникновения; тема поэта – носителя высшей истины; и тема любви к талантливой и обаятельной женщине, бывшей моложе Гете на З5 лет, -– Марианне Виллемер.

В 1814 году Гете уже 65 лет. Приближается старость. Он испытывает постоянное недовольство политической жизнью, как в Германии, так и за ее пределами. Появляется желание отгородиться от политических дрязг, от мелких придворных сплетен; клубок которых не только не иссякает, но увеличивается. Как заявляет поэт, «Слушать ханжескую ложь Выше сил моих! Все подметки изорвешь, бегая от них».

В руки Гете попадает томик стихов персидского поэта Х1У века Гафиза, и, несмотря на несовершенство перевода, поэт улавливает в этом сборнике мудрый голос восточной поэзии. Его пленяет жизнерадостная стойкость Гафиза, его готовность отдаваться чувственным наслаждениям (вину, любви), умение наслаждаться зримым миром и в то же время видеть во всем символы, пестрые подобия извечного бытия, проявляющиеся в конкретных явлениях мира, и умение передать это в слове.

Европейская литература и до Гете и после него знала игру восточными образами и украшение поэзии «восточными мотивами», сюжетами и персонажами. Но, как правило, это были лишь внешние атрибуты, не затрагивающие сущности, внутреннего содержания произведения. «Восточные» персонажи служили чаще всего рупорами идей европейского автора, обличающего пороки цивилизации с позиций «естественного», наивного человека («Заира», «Магомет», «Задиг» Вольтера, «Персидские письма» Монтескье и др.).

Честь первооткрывателя западно-восточного синтеза принадлежит Гете, который вслед за Гердером был убежден, что дальнейшее обогащение и развитие литературы возможно только при сближении с другими культурами, мечтал о создании «мировой литературы» (термин Гете!). В мае 1815 г. он писал: «Мое намерение состоит в том, чтобы радостно связать Запад и Восток, прошлое с современным, персидское с немецким и постигнуть их нравы и образ мышления в их взаимосвязанности, понять одно с помощью другого».

Для понимания «Западно-восточный Диван» достаточно сложен. Это связано в частности с тем, что сам образ поэта и основные идеи здесь как бы «рассредоточены», рассыпаны по многим стихотворениям сборника и выражены с нарочитой многозначность

Поэт то облекается в одежды восточного мудреца, то вдруг неожиданно сбрасывает их и обращается к своим современникам со словами, запечатлевшими весь выстраданный им жизненный опыт, то сравнивает себя с мотыльком, летящим навстречу пламени («Блаженное томление»), то принимает образ влюбленного юноши Хатема.

По своему содержанию «Диван» связан с кругом идей «Фауста», с философией активного гуманизма, с борьбой за истинного Человека. Первое стихотворение сборника является своего рода попыткой объяснить причины, побудившие поэта обратить свой взор к средневековому Востоку. Оно так и называется – «Геджра» (буквально – бегство). Однако у мусульман Геджрой именуется бегство Магомета в Медину, где пророк нашел убежище от преследователей, и именно с этого дня мусульмане ведут свое летоисчисление. Давая такое название стихотворению, поэт как бы подчеркивает начало новой эры в своем творчестве, подобно тому, как реальное бегство в Италию некогда породило веймарский классицизм. Сейчас он предпринимает бегство поэтическое,

надеясь, что поэт-путешественник вновь обретет способность к творчеству, ощутит себя «как бы вновь рожденным»:

Север, Запад, Юг в развале,

Пали троны, царства пали.

На Восток отправься дальний

Воздух пить патриархальный,

В край вина, любви и песни,-

К новой жизни там воскресни.

Там, наставленный пророком,

Возвратись душой к истокам,

В мир, где ясным, мудрым     слогом

Смертный вел беседу с богом,

Обретал без мук, без боли

Свет небес в земном глаголе.

В мир, где предкам - уваженье,

Где чужое в небреженье,

Где просторно вере правой,

Тесно мудрости лукавой

И где слово вечно ново,

Ибо устным было слово.

…………………....

Прочь завистник, прочь     хулитель,

Ибо здесь певца обитель,

Ибо эта песнь живая

Возлетит к преддверьям рая,

Там тихонько постучится

И к бессмертью приобщится.

Уже в самом тексте стихотворения поэт подчеркивает принципиальное отличие восточной поэзии от поэзии европейской и, ему, чтобы начать новую эру в поэтическом творчестве, необходимо понять художественную систему восточной поэзии, ее своеобразие. Поэт подмечает, что в основе восточной поэтики лежит особое, почтительное отношение к слову, к его употреблению, своеобразный «культ слова».

В восточной поэзии слово особенно емко, значительно и многозначно. Там воцарились пафос намека, игра иносказаниями и аллегориями, двусмысленность полутонов и светотени. Слово для восточного поэта – подлинное поэтическое Слово – одновременно является Делом, сливается с Деянием, с воздействием на людей

Слово значительно и одновременно – многозначно. Благодаря значительности оно может быть оружием, разящим мечем, которым поэт способен победить даже сильных мира сего. Благодаря многозначности слово может служить и ширмой, и щитом, прикрывая от непосвященных подлинный смысл сказанного в слове, отражая нападки врага.

Строгой, ясной античной пластике Гете теперь противопоставляет текучую стихию переменчивого восточного стиха. Не случайно в одном из первых стихотворений сборника («Песнь и изваяние») он говорит о том, что отныне отдает предпочтение зыбкой, вечно движущейся стихии Слова.

Вместо прежней завершенности стихотворной формы Римских элегий» с их строгим размером и ритмом и логическим развитием стихотворного сюжета в «Диване» мы находим обращение к бесконечной вариативности персидской напевности и многозначной аллегоричности и иносказательности Востока.

Песнь и изваяние

Пусть из грубой глины грек

Стройный образ лепит

И вдохнет в него навек

Плоти жаркий трепет;

Нам милей, лицо склонив

Над Евфрат-рекою,

Водной зыби перелив

Колебать рукою.

Чуть остудим мы сердца,

Тут же песнь созреет;

Коль чиста рука певца,

Влага в ней твердеет.

Искусство Востока не знает  живописи и скульптуры. В нем многое заменяет причудливая и прихотливая вязь орнамента отдельные знаки которого имеют, как и сам орнамент, символическое значение. Истолкование отдельных из них зависит и от соседствующих символов, перетекающих друг в друга, подобно льющейся влаге, льющемуся потоку слов.

Чистота помыслов творящего сообщит его слову истинность и вечность, Слово певца, став Делом, подобно мраморному изваянию, созданному рукой древнего мастера, сохранится и будет служить людям новых поколений, неся ему свет истины.

Эта общечеловеческая этическая тема чистоты рук и помыслов всех, претендующих на влияние в искусстве, политике, идеологии волновала и Гете, и Шиллера еще со времен штюрмерства. Она была актуальна и для времени, когда создавался «Диван», она остается актуальной и для нашего с вами времени.

В «Западно-восточном Диване» живут и переплетаются три поэтических мотива, выражающие основной идейный смысл произведения: тема Поэта, носителя Высшей Правды, тема вечно живого поэтического Слова, тема непрестанного Служения Идеалу.

Представление об идеале в западной и восточной традициях во многом различно. Западная традиция восходит к греческому представлению об идеале как завершенной гармонической личности, духовно и физически совершенной, во многом отразившейся в античном изобразительном искусстве. Восточные представления об идеале восходят к идее всеобщего влечения к познанию вечного смысла человеческой жизни, человеческого существования и вечного совершенствования.

Гете, используя поэтическую символику восточных огнепоклонников, утверждает, что вечное томление по слиянию с вечностью проявляется во всей земной, чувственной и духовной жизни, а смерть – не конец бытия, но звено в бесконечной цепи постоянного обновления жизни. Поэзия, по его мнению, - это самосожжение, но не во имя приобщения к «небесному огню вечности». А самоотдача ради приближения лучшего будущего, идеала, грядущего золотого века.

Блаженное томление

Скрыть от всех! Поднимут травлю!

Только мудрым тайну вверьте:

Все живое я прославлю,

Что стремится в пламень смерти!

В смутном сумраке любовном,

В час влечений, в час зачатья,

При свечи сиянье ровном

Стал загадку различать я:

Ты не пленник зла ночного!

И тебя томит желанье

Вознестись из мрака снова

К свету высшего слиянья!

Дух окрепнет, крылья прянут,

Путь не труден, не далек,

И уже огнем притянут,

Ты сгораешь, мотылек.

И покуда не поймешь:

Смерть – для жизни новой,

Хмурым гостем ты живешь

На земле суровой!

Человек, Поэт, созидая во имя идеала, творя для будущего, для своих друзей и близких тратит себя, сгорает в пламени времени, но обретает новое существование в жизни идущих на смену поколений. Он, подобно мотыльку, стремится к свету, но гибнет в пламени свечи, горящей во тьме. Мотылек сгорел, но свеча осталась, она светит будущему.

Еще более четко эта же мысль сформулирована Гете в примыкающем к «Дивану» стихотворении 1829 г. «Завет», где, в частности, он  пишет:

…………..…

Кто жил, в ничто не обратится!

Повсюду вечность шевелится.

Причастный бытию -- блажен!

Оно извечно; и законы

Хранят, тверды и благосклонны

Залоги дивных перемен.

.......................

В ничто прошедшее не канет,

Грядущее досрочно манит,

И вечностью наполнен миг....

Гете, как и его друзья и единомышленники (Гердер, Шиллер), верил, что истинное Дело во  имя познания Истины не пропадет в веках бесследно. Высший разум вбирает в себя добытые каждым искателем, каждым поколением крупицы знания, сохраняя их для Будущего, для совершенствования мира. Эта идея жизни и вечного поиска истины во имя будущего, как и трактовка Любви в «Диване»,  сближают его с «Фаустом», над  завершением которого Гете работал в эти же годы.

Чтобы поэтическое Слово стало Делом, чтобы оно могло предуготовлять будущее, поэт должен общаться с четырьмя вечно новыми,  вечно связанными и могучими стихиями: Любовь, Ненависть, Вино и Меч. Смысл этих вечных символов Гете раскрывает в стихотворении «Стихии»:

Чем должна питаться песня,

В чем стихов должна быть сила,

Чтоб внимали им поэты

И толпа их затвердила?

Призовем любовь сначала,

Чтоб любовью песнь дышала,

Дальше вспомним звон стаканов

И рубин вина багряный. –

Кто счастливей в этом мире,

Чем влюбленный или пьяный?

Наконец мы сердцем страстным,

Видя зло, вознегодуем,

Чтобы сладостно звучала,

Слух и сердце восхищала.

Дальше, - так учили деды -

Вспомним трубный голос боя,

Ибо в зареве победы,

Словно бога, чтут героя.

Ибо дружим мы с прекрасным,

А с уродливым враждуем

Слей четыре эти силы

В первобытной их природе –

И Гафизу ты подобен,

И бессмертен ты в народе.

Все четыре стихии, о которых, вслед за Гафизом, говорит поэт, присутствуют не только в «Диване», но и во всем творчестве Гете. Поэтому особо мы остановимся лишь на первой, которая трактуется поэтом несколько иначе, чем это было прежде, в далекой молодости.

Эта тема – Любовь.

:

В «Западно-восточном Диване» Любовь – это высшее блаженство, это – самозабвение, всепоглощающее чувство, переходящее в философское восприятие мира.

Тема любви проходит через все Книги, «Диван» составляющие, и предстает как порыв великий и всесильный. Будучи сугубо личным переживанием, она, как и все другие «стихии» сборника, сопрягается с мировой традицией ее воплощения как на Западе, так и на Востоке. «Восток» и «Запад» – не абстракции, а живые творческие начала, диктующие поэту свой язык и свои принципы, которые он аккумулирует и преобразует мощью своего лирического дара.

Первое любовное стихотворение сборника – «Феномен», где автор сравнивает свою позднюю любовь к Марианне Виллемер с белой радугой, проступающей сквозь мглу облачного неба:

Чуть с дождевой стеной

Феб обручится,-

Радуги круг цветной

Вдруг разгорится.

В тумане круг встает

С прежним не сходен:

Бел этот смутный свод,

Но небу сроден.

Так не страшись тщеты,

О, старец смелый,

Знаю: полюбишь ты,

Хоть кудри белы!

На себя и свое чувство он смотрит с благосклонной улыбкой мудреца, как на феномен (редкое, необычное явление), подвластный известным законам мира природы и души человеческой. Как яркая послегрозовая радуга имеет в своем составе все семь цветов, делающих ее такой прекрасной и величественной, так и встающее в тумане или образующееся вокруг луны свечение подчинены единым физическим законам преломления света. Светящийся в тумане круг не так ярок, но суть его от этого не меняется. И любовь старика – столь же прекрасное и возвышающее чувство, как и любовь юноши, она - частица того же сложного и прекрасного мира Матери-Природы. Позднее в разговоре со своим секретарем Эккерманом Гете заметит: «В том-то и заключается величие природы …, что величайшие явления всегда повторяются в малых … Тот же закон, который вызывает синеву небес, мы наблюдаем также в нижней части пламени горящей свечи…».

Многие любовные стихотворения «Дивана» исполнены той же страсти и столь же ярки, как и штюрмерские. При этом авторское чувство теперь часто передано более кратко, более сдержано, а потому, быть может, воспринимается как более напряженное. Таковы, например, приводимые ниже стихотворения:

* * *

Помню, как она глядела…

Помню губы, руки, грудь…

Сердце помнит – помнит тело –

Не забыть. И не вернуть.

Но она была, была!

Да, была! Все это было

Мимоходом обняла –

И всю жизнь переменила

Gingo Biloba

Этот листик был с востока

В сад мой скромный занесен,

И для видящего ока

Тайный смысл являет он.

Существо ли здесь живое

Разделилось пополам,

Иль, напротив, сразу двое

Предстают в единстве нам?

И загадку и сомненья.

Разрешит мой стих один:

Перечти мои творенья,

Сам я двойственно един.

Как справедливо указывают комментаторы, уже само название стихотворения несет символический смысл. Gingo Biloba – название одного из древнейших видов деревьев, произрастающее в Восточном Китае. Его зазубренный по краям лист имеет форму веера с удлиненным разрезом посредине. Для Гете он универсальный мировоззренческий символ единства и двойственности, несливающихся и нерасторжимых одновременно, символ жизненный, естественно-научный и, одновременно, философский.  Кстати, и сама форма листа, напоминающего веер, в контексте данного стихотворения тоже не лишена символики. Ведь на Востоке веер, состоящий из многих деталей, позволяющих менять его форму, - привычное средство бессловесного общения посвященных.

Любовь в «Западно-восточном диване» знает разные стадии и периоды, разные состояния душ влюбленных, она то переживает периоды затишья, умиротворения, то вспыхивает с новой силой, охватывая душу терзаниями и сомнениями. Но в любом случае она трактуется как высшее счастье, как радость жизни, как подарок судьбы, всегда принимаемый с благодарностью к тому, кто пробудил новую любовь, новую жизнь.

Умиротворение

Ведет к страданью страсть. Любви утрата

Тоскующей душе невозместима.

Где все, чем жил ты, чем дышал когда-то,

Что было так прекрасно, так любимо!

Подавлен дух, бесплодны начинанья,

Для чувств померкла прелесть мирозданья.

Но музыка внезапно над тобою

На крыльях серафима воспарила,

Тебя непобедимой красотою

Стихия звуков мощных покорила.

Ты слезы льешь? Плачь, плачь в блаженной муке

Ведь слезы так божественны, как звуки!

И чует сердце вновь наполняясь жаром,

Что может петь и новой жизнью биться,

Чтобы на дар ответить щедрым даром,

Чистейшей благодарностью излиться.

И ты воскрес – о, вечно будь во власти

Двойного счастья – музыки и страсти.

В самых, казалось бы, лирических стихотворениях «Дивана»  мы находим сопоставления частных событий с историей, историческими совершениями. Сама ткань художественного произведения как бы говорит о единстве человека и мира, а человек дается не только как частица природы, но частица всего огромного мироздания. Примером может служить стихотворение «Зулейке». Под именем Зулейки здесь скрывается Марианна Виллимер. Сам герой в сборнике часто скрыт за именем Хатема, от имени которого также пишутся стихотворения.

Зулейке

Чтоб игрою благовонной

Твой порадовать досуг,

Гибнут сотни роз в бутоне

Проходя горнило мук.

За флакон благоуханий,

Что как твой мизинец мал,

Целый мир существований

Безымянной жертвой пал,–

Сотни жизней, что дышали

Полнотою бытия

И, волнуясь, предвкушали

Сладость песен соловья.

Но не плачь, из их печали

Мы веселье извлечем.

Разве тысячи не пали

Под Тимуровым мечом!

За казалось бы обычными, бытовыми словами стихотворений «Дивана», как и в «Римских элегиях», проступает полнота картины мира, мира природы и мира культурной истории. И если их читать не по отдельности, а в композиции целого, то сборник не только предстанет нам как образец высокой поэзии гениального поэта-лирика, но и как плод страстной поэтической мысли, где небывало многогранное и всеобъемлющее содержание воплощено в необыкновенно ярких образах, символах и картинах, не только отражающих, но и выявляющих многогранность и многосмысленность мироздания. Как сказал поэт,

Прекрасен мир во всех его обмерах,

Особенно прекрасен мир поэта,

Где на страницах пестрых, белых, серых

Всегда горит живой источник света.

Все мило мне: о, если б вечным было!

Сквозь грань любви мне все на свете мило.

Чтобы детально проанализировать, как воплощены в конкретных текстах все четыре «стихии», о которых говорил в одноименном стихотворении поэт, нам бы пришлось говорить не только и не столько о «Диване», но вновь вернуться к штюрмерскому, первому веймарскому и классическому периодам его творчества, пришлось бы говорить о темах и идеях «Фауста», над которым продолжал работать поэт и в период создания «Дивана». Ведь все перечисленные в стихотворении «стихии» проходят через всё его творчество, они всегда питали его, давали ему силу, сделали его неувядаемым. Поэтому разговор о лирике великого немецкого поэта мне хотелось бы закончить словами из стихотворения «Впуск», построенного как диалог райской девы гурии и пришедшего к вратам рая поэта:

Поэт:

Раствори врата мне шире,

Не глумись над пришлецом, -

Человеком был я в мире.

Это значит – был борцом.

Посмотри на эти раны,

Взором светлым в них прочтешь

И любовных снов обманы,

И вседневной жизни ложь.

Но я пел, что мир невечный

Вечно добр и справедлив,

Пел о верности сердечной,

Верой песню окрылив.

И когда платил я кровью,

Был средь лучших до конца,

Чтоб зажглись ко мне любовью

Все прекрасные сердца.

Мне ль не место в райском чине!

Руку дай – и день за днем

По твоим перстам отныне

Счет бессмертью поведем.

Замечательные слова поэта из данного отрывка «Человеком был я в мире. Это значит – был борцом» с полным правом можно поставить эпиграфом не только к лирическим произведениям, но и ко всему творчеству Иоганна Готфрида Гёте.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

41462. Учет операций по текущей аренде у арендодателя и арендатора 22.87 KB
  Имущество передается в аренду по соответствующему договору, согласно которому арендодатель передает в пользование арендатору имущество и начисляет арендную плату, при этом право собственности остается у арендодателя
41463. Учёт денежных средств, находящихся на специальных счетах в банках и переводов в пути 29.71 KB
  Особенность счета 55 – «замораживание» денежных средств организации на установленное время и установленные цели с возможностью использования всей «замороженной» суммы на эти цели.
41464. Документальное оформление и учет поступления основных средств 25.05 KB
  Для приемки основных средств в организации создается специальная комиссия, которая оформляет акт о приеме-передаче объекта основных средств либо акт о приеме-передаче групп объектов основных средств
41465. Особенности учёта расчетов с учредителями 22.84 KB
  Расчеты с учредителями осуществляются по вкладам в уставный капитал, по выплате доходов и другим операциям. Учет ведется на активно-пассивном счете 75 «Расчеты с учредителями». Аналитический учет ведется по каждому учредителю
41466. Методы начисления амортизации основных средств и отражение ее в учете 53.98 KB
  Начисление амортизационных сумм осуществляется в порядке, установленном ст. 259 НК РФ. Амортизируемым имуществом признается имущество, результаты интеллектуальной деятельности и иные объекты интеллектуальной собственностисуда с выраженными в них государственновластными суждениями относительно разрешения материальноправовых и процессуальноправовых вопросов. Отличие судебного решения от определения: решение дает ответ по существу дела определение не разрешает дело а дает ответ на вопрос процессуальноправового характера п.12 постановление ВС О судебном решении не...
41467. Учет затрат на восстановление основных средств 25.08 KB
  Виды ремонта – текущий, средний и капитальный. Основным первичным документом, согласно которому определяются объем работ по капитальному ремонту, его продолжительность, сметная стоимость, является дефектная ведомость. Ремонт объектов ОС может быть проведен подрядным, хозяйственным или смешанным способом.
41468. Порядок проведения и учёт результатов инвентаризации основных средств и учёт их результатов 60.49 KB
  Основные средства — неотъемлемая часть имущества большинства организаций. В отношении таких объектов, как и любого другого имущества, должны быть обеспечены учет и контроль. Соответствие фактического наличия имущества данным бухгалтерского учета регулярно проверяется инвентаризацией. О методике проведения инвентаризации основных средств и оформлении ее результатов рассказывается в данной статье.
41469. Экономическое содержание, принципы, оценка и задачи учёта материально-производственных запасов 26.53 KB
  Понятие и сущность ОП установление фактов имеющих юридическое значение в ОП признание гражданина безвестно отсутствующим и объявление гражданина умершим признание гражданина ограниченно дееспособным или недееспособным ограничение или лишение несовершеннолетнего в возрасте от 14 до 18 лет права самостоятельно распоряжаться своими доходами. Отмена судом ограничения дееспособности Эмансипация Принудительная госпитализация гражданина в психиатрический стационар и принудительное освидетельствование семейный кодекс гражданский...
41470. Изучение организации и методики анализа выполнения сметы доходов и расходов бюджетного учреждения 168.34 KB
  Объектом исследования курсовой работы является смета доходов и расходов Бахчисарайского районного центра социальных служб для семьи, детей и молодежи. Предмет исследования – организация и методика анализа выполнения сметы доходов и расходов данного бюджетного учреждения