95440

ГЕНЕЗИС ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИДЕИ В УКРАИНЕ НА ПРИМЕРЕ ДОГОВОРОВ С ПОЛЬШЕЙ И РОССИЕЙ

Доклад

История и СИД

Вопрос об украинской государственности до настоящего времени вызывает споры среди исследователей. ее оформление в ходе Освободительной войны и медленное постепенное угасание в составе России к концу XVIII в. Основную причину падения автономии Украины авторы усматривают в формировании абсолютизма в России...

Русский

2015-09-23

752 KB

0 чел.

Татьяна Яковлева

ГЕНЕЗИС ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИДЕИ В УКРАИНЕ НА ПРИМЕРЕ ДОГОВОРОВ С ПОЛЬШЕЙ И РОССИЕЙ

Говоря о генезисе государственной идеи в Украине, в данном случае мы не преследуем цели охарактеризовать ту форму государственности, которая возникла на Украине в результате Хмельниччины — так называемую Гетманщину. Мы не станем также исследовать причины, приведшие к ее возникновению и затем — к падению. Мы хотим лишь рассмотреть генезис самой державной идеи, что, безусловно, тесно связано с развитием менталитета ее творцов, в отражении договоров Украины с Польшей и Россией. Именно различные формы союза с этими государствами волею обстоятельств определяли степень независимости Гетманщины на протяжении 1648 — 1667 гг.

Определяя для себя основные вехи, мы говорим о Зборовском договоре 1649 г., Мартовских статьях 1654 г., Гадячском договоре 1658 г., Переяславском договоре 1659 г., Чудновском договоре 1660 г., Московских статьях 1665 г. Это те основные этапы, которые прошла Гетманщина на пути своего создания, расцвета и наконец Руины. Андрусовское перемирие привело к расчленению Украины и ликвидации Гетманщины в границах Хмельниччины.

Эти договоры, наряду с дипломатическими документами, являются практически единственными юридическими актами, регламентировавшими степень независимости Гетманщины и позволяющими нам оценивать зрелость украинского государства де-юре, а также степень развития государственной идеи у его руководителей. Разумеется, действительность далеко не всегда совпадала с бумагой. В благоприятные для себя моменты гетманы весьма вольно обращались с этими документами.

Идея государственности, принявшая в годы Хмельниччины форму Гетманщины, созревала в среде украинской элиты, что в общем-то справедливо и для любой другой страны. Массам показачившихся крестьян куда понятней и ближе был идеал запорожской вольности. Именно за лозунг «воли козацкой» десятки тысяч крестьян поднялись на призыв Хмельницкого и, охваченные волной массового показачивания, смели из Украины польскую шляхту. Для этих толп показаченных, плохо организованных и совершенно не обученных масс было характерно недоверие к старшине, олицетворявшей твердую власть. Конфликт между старшиной и показаченными сперва привел к массовой панике под Берестечком, затем к одиночным бунтам в конце гетманства Хмельницкого, измене во время похода на помощь Ракоци и, наконец, к массовым беспорядкам в гетманство Выговского. Со времени бунтов Пушкаря старшина, в значительной мере, превратилась в заложницу взбалмошных настроений показаченных, менявших по своей прихоти гетманов или политические пристрастия. Именно с момента выхода из повиновения приверженцев так называемой «запорожской вольности» претендентам на булаву приходится заручаться сильной внешней поддержкой для осуществления своих планов 1.

Но нас интересует другое крыло украинского общества. Государственная идея и воплощавшие ее тонкие юридические акты создавались группой образованных старшин, очень ограниченным кругом высших должностных лиц Гетманщины, поголовно состоявших из шляхты и, как правило, получивших польское юридическое образование — Хмельницкий, Выговский, Немирич и другие. Нам очень мало известно о том, кто именно и в какой степени принимал участие в создании того или иного документа. В основном это лишь косвенные свидетельства. Более или менее достоверно мы можем приписать Зборовский договор усилиям Богдана Хмельницкого и Выговского, в написании Мартовских статей принимал участие помимо них Павел Тетеря, Гадячский договор — это плод творения Выговского, Тетери (создавшего первоначальное соглашение) и Немирича. Переяславский договор представлял собой перекроенные под московскую диктовку Мартовские статьи, Чудновский договор — урезанный вариант Гадячского, а Московские статьи практически закрепили падение Гетманщины.

Перечисленные имена безусловно не исчерпывают список сторонников «государственной партии». К таковым мы не причисляем Тетерю, но относим Богуна, Ханенко и ряд других деятелей. Кроме того, огромный вклад в создание непосредственно юридических актов вносили «команды» Хмельницкого и Выговского, состоявшие не только из «подписков», но и многочисленных советников и консультантов. К сожалению, большинство из них остались для нас безымянными. И, наконец, все акты безжалостно урезались в Москве и Варшаве.

В основе государственной идеи, как ее представляли лидеры Гетманщины 50 — 60-х гг., лежало довольно смутное воспоминание о киевских князьях. Хорошо известен эпизод, когда Хмельницкий на переговорах с польскими комиссарами в 1649 г. назвал себя «единовладцем і самодержцем руським» 2 с «границей по Львов, Холм і Галич» 3. Но еще раньше, в июне 1648 г. епископ хелмский писал о том, что Хмельницкий «именует себя князем киевским и руським» 4. В марте 1658 г. о своем желании стать «Великим князем Украины и соседних областей» заявлял Выговский 5. Идею создания (или воссоздания?) княжества Руського попытался воплотить в Гадячском договоре Немирич 8. Правда речь уже шла только о трех воеводствах. Вообще, представления о преемственности дела киевских князей в годы Гетманщины были весьма расплывчатыми. Например, Юрий Хмельницкий в 1660 г., полемизируя с Выговским, именно ссылкой на киевских князей доказывал естественность главенства на Украине московского царя 7.

Эта расплывчатость в понимании преемственности дела киевских князей даже в рядах высшей украинской старшины доказывает, что ссылки на киевских князей были лишь попыткой юридического обоснования правомерности создания Гетманщины, хитрой уловкой профессиональных юристов, какими были Выговский и Тетеря. Несомненно, образование Хмельницкого и Немирича тоже позволяло им понимать, что, если они хотели претендовать на роль законных лидеров законно созданного/воссозданного государства, следовало найти юридические лазейки для благовидного объяснения возникновения Гетманщины и их лидерства в ней. Такое обоснование было необходимо для придания законной силы переговорам с иностранными державами и должно было облегчить этим самым дружественным державам пути признания Гетманщины. В этом деле достоверность доказательств не имела значения — равно как создание генеалогии Романовых от Рюрика или Меншикова от польской шляхты.

Лидеров Гетманщины заботило то, какое мнение вызывали их поступки в Европе. Пространные письма к польскому королю или русскому царю неоднократно писал Хмельницкий, досконально, шаг за шагом воссоздавая хронологию нарастания конфликта и объясняя позицию Войска Запорожского. После разрыва союза с Москвой Выговский (точнее Немирич) пишет пространное обращение к Европейским державам 8, объясняя причину такого поступка. Даже Юрий Хмельницкий, которого никак нельзя назвать сторонником государственной идеи, заботился о престиже Гетманщины в глазах иностранных государств и долгое время объяснял невозможность союза с Польшей необходимостью держать слово, данное перед лицом других государств 9. Таким образом, заметна тенденция лидеров Гетманщины закрепить за ней имидж законного государственного формирования, отвечающего за свои обязательства.

Другое направление обоснования государственной идеи ее творцами шло по пути сравнения украинских процессов с общеевропейскими. Видимо, неслучайным было обращение Хмельницкого к Оливеру Кромвелю. А в период создания Гадяча в польских кругах (видимо через Немирича) муссируется сравнение казаков с голландцами и швейцарцами 10. Здесь речь идет не о сравнении формы правления или строя (как безосновательно пытались делать некоторые историки, изображая Гетманщину демократической республикой, а Хмельниччину буржуазной революцией). Ссылки на европейские события должны были доказать, что лидеры и строй, пришедшие в результате революции или освободительной войны, имеют право на законное признание.

Говоря о государственной идее, надо подчеркнуть, что даже самые ее преданные сторонники, будучи прагматиками, лучше всего посвященными во внутренние и внешние проблемы Гетманщины, практически никогда — за исключением разве что 1650 г. — не добивались полной независимости, но шли по пути создания внешних союзов, подыскивая варианты, которые как можно более полно могли обеспечивать права Гетманщины. Договоры с Польшей и Россией, заключенные гетманами, наиболее характерны как способ балансировки между двумя сильнейшими соседями. Эти договора носили безусловную преемственность и изменялись в сторону расширения или сокращения степени независимости Гетманщины в зависимости от военно-политической ситуации, в которой находилась казацкая держава. (Летом 1657 г. во время бунта в войске, посланном на помощь Ракоци, казаки прямо заявляли старшине: «... как де вам было от Ляхов тесно, в те поры вы приклонились к государю; а как де за государевою обороною увидели себе простор и многое владенье и обогатились, так де хотите самовласными панами быть и обираете корола невернова...» 11). В Мартовских статьях и Переяславском договоре границы Гетманщины определялись ссылкой на Зборовский договор, в 1659 г. царь предлагал воеводам помириться с казаками на условиях Гадячского договора, и наоборот, идеи московских статей перекочевывали в польские соглашения.

Теперь мы перейдем к рассмотрению тех пунктов договоров, которые собственно и решали вопрос о существовании (или ликвидации) де-юре Гетманщины 12.

Первое — это глава государства. Зборовский договор не оговаривал формы избрания гетмана. Но уже согласно этому соглашению Чигирин становился официально столицей и гетманской резиденцией, передаваемой с булавой. Попытки назначить Забусского гетманом убедили в необходимости введения отдельного пункта, устанавливающего порядок избрания главы государства. В Мартовских статьях казакам разрешалось «обирати гетмана по прежним их обычаям самим меж себя». Таким образом, выбор гетмана никак не зависел от решения и даже мнения царя. Такое же вольное избрание гетмана предполагалось и в первоначальной редакции Гадячского договора, но сейм трансформировал этот пункт в весьма условный: «чины воеводств киевского, брацлавского и черниговского изберут четырех кандидатов, из которых одного утверждает его королевское величество». Уступив один раз полякам, не удалось добиться прежних положений и от русских: Переяславский договор требовал обязательной поездки новоизбранного гетмана в Москву для утверждения царем.

Вторым моментом, определявшим степень независимости Гетманщины, было положение о внешней политике и сношениях с иностранными державами. Зборовский договор ничего не говорил на этот счет. Если учесть, что к тому времени Хмельницкий вел уже очень активную внешнюю политику, это больше походило на молчаливое согласие, чем на категорический запрет. Мартовские статьи сделали оговорку для польского короля и турецкого султана. На деле этот пункт никогда при Богдане не действовал. Хмельницкий вел активную переписку и обмен посольствами как с поляками, так и с турками. А наиболее опасными оказались для русских его сношения со шведами и трансильванцами. Опасность независимой политики Гетманщины и ее возможные союзы с иностранными державами очень скоро осознали и в Москве, и в Варшаве. Сперва запрет на прием любых иностранных посольств появился в окончательной редакции Гадячского договора, а оттуда он практически без изменений перекочевал и в Переяславский договор.

Что касается территории Гетманщины, то этот пункт практически изменений не претерпевал: границы, установленные Зборовским договором, принимались как Мартовскими статьями, так и Гадячским договором. И только в период обсуждения Гадячского договора со стороны Украины была предпринята попытка расширить территорию путем прибавления к Киевскому, Черниговскому и Брацлавскому воеводствам — Волынского, Руського и Подольского 13.

Что касается налоговой политики, то Зборовский договор оставлял за казаками право винокурения, но лишал их возможности шинковать горилку — столь важной статьи доходов Войска Запорожского. Мартовские статьи постановляли сбор податей на царя (этот пункт никогда не исполнялся ни при Богдане, ни при Выговском), но давал казакам право заниматься горилкой и винокуреньем. Гадячский договор давал, пожалуй, наибольшую финансовую независимость гетману — не предписывая налоги, он не накладывал ограничений на изготовление казаками любых спиртных напитков.

Нет необходимости говорить о роли вопроса о церкви в рассматриваемый период. Украинские гетманы стремились заручиться поддержкой киевского духовенства. Для степени их независимости очень важным был вопрос о номинальном подчинении Константинопольскому патриарху. Совсем наоборот, Польша не желала отказаться от идеи Унии, как от возможности иметь духовное влияние на Украине, а Россия добивалась подчинения киевского митрополита Московскому патриарху. Зборовский договор не ограничил Унию, хотя киевский митрополит и получил право заседать в сенате. Мартовские статьи предусматривали господство православия, но с первых же дней Москва попыталась навязать свое главенство в церковном вопросе. Ожесточенная борьба вокруг Унии во время заключения Гадячского договора не принесла желаемого результата — она была сохранена, хотя и в урезанном виде. Зато Переяславский договор уже требовал благословления митрополита Московским патриархом.

Вопрос о собственной валюте поднимался только в Гадячском договоре, но он был заменен правом чеканить такую же монету, как в Короне. Формально речь о независимом государстве как таковом шла только однажды — в первоначальной редакции Гадячского договора. Именно там была сформулирована знаменитая идея о создании Княжества Руського. Интересный парадокс, что наивысший взлет идеи государственности на бумаге совпал с практически полной ликвидацией автономии де-факто. И наоборот: хотя ни в Зборовском договоре, ни в Мартовских статьях формально о Гетманщине речи не было, но именно первый заложил юридическую основу этого государства, а вассалитет Мартовских статей дал наиболее полную независимость гетманам как во внешней, так и во внутренней политике. Гетманщине уже никогда не удавалось достигать такой степени независимости, как по условиям этих двух соглашений.

Ни в коем случае не преуменьшая роль внешней и внутренней ситуации (интересы сильных соседей, борьба европейских держав за влияние в регионе, усиление антигосударственного анархичного «запорожского» крыла), остается определить, насколько справедливо полагать, что лишь неблагоприятная внешняя ситуация привела к Руине Гетманщины? Или все же налицо деградация государственной идеи в угоду личным интересам и жажде власти? Вопрос очень интересный и почему-то остававшийся в тени. В самом деле: было ли положение Юрия Хмельницкого в 1659 г. хуже ситуации осени 1653 г.?

Разгром русских войск под Конотопом, полное военное бессилие поляков и продолжавшаяся русско-шведская война делали, на наш взгляд, позиции Юрия куда более предпочтительными, чем его отца — в разоренной татарами стране с наступающими польскими войсками. Даже внутренняя ситуация декабря 1659 г. кажется более благоприятной — смерть основных главарей бунта Пушкаря привела к ослаблению междоусобицы, а нападения татар 1653 г. вызвали проклятия на голову Богдана от его сторонников. Да и Чудновская компания до боли напоминала Зборовскую ситуацию. Измена татар во втором случае ставила казацкое войско в более затруднительную ситуацию, чем разгром русских в первом. Победа поляков в обоих случаях далась им слишком большой ценой, чтобы они могли диктовать свою волю.

Возможно, такое сравнение не вполне правомерно. Однако мы смеем предположить, что и в 1659, и в 1660 г. у Гетманщины были все шансы как минимум сохранить, если не приумножить свою независимость, найдись среди ее лидеров сторонники государственной идеи. Но Богдан Хмельницкий и Немирич к тому времени умерли, Выговский был практически отстранен от политической борьбы. Остававшиеся в живых Богун, Ханенко, Гоголь не были допущены до переговоров, а безвольный Юрий Хмельницкий потворствовал превращению практически независимого государства в весьма урезанную автономию. Впрочем, что мы называем безвольностью? И разве не стояли за Юрием сильные личности вроде Цицуры, сперва покорившего царю Левобережье, а затем, после отказа царя вознаградить его так, как ему этого хотелось, бросившего Шереметьева на растерзание полякам? Гораздо правильнее будет сказать, что эти люди умели добиваться желаемого, просто высокие идеи государственности не входили в их планы.

В начале 1660 г. Юрий Хмельницкий написал Беневскому письмо, весьма откровенно выражая свои чувства. Так, он говорил о «глупости Яна Выговского, который хотел быть... князем Руським». Именно из-за этого, по его мнению, сторонники Выговского «потеряли все» 14. Этим словам Юрия приходится верить. Именно он первым из гетманов употребляет (и где — в письме к Дионисию Балабану!) весьма щекотливое выражение «малороссийские города» 16. Не менее циничны и положения Чудновского договора, заключенного им с поляками: договор подтверждал Гадячский — за исключением пунктов, «которые относятся к княжеству Руському, так как они менее необходимы для вольностей войска его королевской милости Запорожского, и менее служат к непоколебимости вечного мира, которого обоюдно от Господа Бога искренне желаем». Еще большего падения достигла старшина во главе с Юрием в своей инструкции на сейм в мае 1661 г. (видимо, стыдясь этого документа, потомки так и оставили его неопубликованным). Авторами и вдохновителями этой инструкции были Лесницкий (в свое время умолявший русских послать своих воевод, чтобы спасти его от Пушкаря), Кравченко (печально знаменитый своей трусливой миссией в Москву в 1658 г.) и ряд других. Одним из самых знаменательных пунктов данного документа был следующий: «Добровольно уступив титул Княжества Руського Войско Запорожское только того от ЕКМ просит, чтобы вместо этого Гетману нынешнему и будущим и другой старшине Запорожской, как то Писарю Войсковому, Обозному, Судье, Есаулам и другим при них находящихся Писарям и Арматным, также на содержание арматы Войсковой, на Порох, Пули и другие военные потребности и затраты староство Чигиринское, Черкаское, Корсунское, Каневское, Лисянское и Богуславское как издавна со всеми принадлежностями относились» 16. После этого этапа 1661 г. вполне закономерным кажется следующий — а именно Московские статьи. Если для Юрия Хмельницкого вполне естественным представлялся отказ от титула князя руського с целью сохранения хотя бы номинальной власти на Украине, то Брюховецкий уже не дорожил и титулом гетмана, погнавшись за званием боярина. Введение запрета на винокуренье и передача сбора всех податей русским воеводам ликвидировали экономическую власть гетмана и свели к нулю внутреннюю автономию Гетманщины, которая еще оставалась по статьям Переяславского договора 1659 г.

Примечания

 1 Подробнее об этом: Яковлева Т. Г., Богдан Хмельницький і рядове козацтво. УІЖ, № 4, 1995. С. 56 — 67.

 2 Воссоединение Украины с Россией. Т. II. М, 1954. № 47. С. 117 — Дневник В. Мясковского, 22 февраля 1649 г.

 3 Там же. С. 118 — за 23 февраля 1649 г.

 4 Документы об Освободительной войне украинского народа. К., 1965, № 17. С. 44.

 5 Litterae Nuntiorum Apostolicorum, IX, Romae, 1963. № 4270, 89.

 6 См: Яковлева Т. Г. Гадячский договор — легенда и реальность // «Исследования по истории Украины и Белоруссии». Вып. 1. М., 1995. С. 62 — 78.

 7 Памятники Киевской Комиссии. Изд. 1. К., 1852. Т. III. Ч. III. № XCIV. С. 423 — 432.

 8 Архив ЮЗР. Ч. III. Т. 6. К., 1908. № CXXVII. С. 362 — 369.

 9 ПКК. Изд. 1. Т. III. Ч. III. С. 426 и др.

 10 Приложение к: Kubala L., Szkice historyczne. Ser. VI. Lwow, 1922, № XVIII. S. 544 — 545.

 11 Русская историческая библиотека. Т. 8. С. 1257.

 12 Мы используем следующие опубликованные тексты договоров: Зборовский — Акты ЮЗР. Т. III. № 303. С. 415 — 416, Мартовские статьи — Воссоединение Украины с Россией. Т. III. M., 1953. № 245. С. 560 — 565, Гадячский — Volumina Legum. Т. IV. Petersburg, 1859. S. 297 — 300, Переяславский — Акты ЮЗР, Т. IV. № 115. С. 264 — 269, Чудновский — ПКК, Т. IV, N. VI, С. 17 — 24.

 13 ПКК. Изд. I. Т. III. № LXXV. С. 315 — 328.

 14 ПКК. Изд. I. Т. III. Ч. III. № XCIV. С. 425.

 15 Там же. № XCV. С. 434.

 16 Рукопись Российской Национальной библиотеки СПб. Собр. Дубровского. № 158. Л. 39.

Геннадий Санин

АНТИОСМАНСКИЕ ВОЙНЫ В 70 — 90-е ГОДЫ XVII ВЕКА И ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ УКРАИНЫ В СОСТАВЕ РОССИИ И РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ

Вопрос об украинской государственности до настоящего времени вызывает споры среди исследователей. Разброс мнений необычайно широк: от полного отрицания государственности украинского народа 1 до господствовавшего в 50 — 80-х гг. мнения об «элементах» украинской государственности 2, и, наконец, преобладающего в настоящее время утверждения о том, что в ходе Освободительной войны 1648 — 1654 гг. сложилось вполне зрелое и самостоятельное украинское государство 3, а сама война стала победоносной революцией 4. (Последнее вызывает споры.)

Радикальный перелом в походе к проблеме украинской государственности произошел в конце 1980-х гг., когда вышли в свет работы В. А. Смолия, А. И. Гуржия, В. С. Степанкова 5. В этих работах показана генетическая связь украинской государственности в форме казацкой республики с древнерусской государственностью, возрождение этой государственности на основе казачества в XVI в., ее оформление в ходе Освободительной войны и медленное, постепенное угасание в составе России к концу XVIII в. Основную причину падения автономии Украины авторы усматривают в формировании абсолютизма в России 6.

Впрочем, постепенное угасание украинской автономии в составе России было связано не столько с развитием абсолютизма, хотя и это играло немалую роль, сколько с трудным решением внешнеполитических проблем. Продвижение России к черноморским берегам и ликвидация угрозы вторжения Османской империи делали ненужным украинский «политический буфер», прикрывавший южные рубежи страны.

В советской и постперестроечной историографии давно и достаточно прочно утвердилось мнение о том, что национально-освободительное движение на Украине нельзя рассматривать как локальное явление, не имеющее связи с другими регионами Европы. В работах Б. Ф. Поршнева, О. Л. Вайнштейна, В. А. Голобуцкого отмечены переговоры восставших казаков с европейскими державами уже в 1630-х гг., во время Тридцатилетней войны. Тем более это относится к освободительной войне 1648 — 1654 гг. 7 Внешнеполитическая функция складывающегося украинского государства прослеживается совершенно бесспорно.

Международную ситуацию в Восточной и Юго-Восточной Европе определяли, в основном, три политические проблемы: борьба России, Речи Посполитой и других прибалтийских государств против попыток Швеции полностью захватить все балтийское побережье и поставить под свой контроль балтийскую торговлю 8; борьба России с Речью Посполитой за утраченные в 1618 г. русские, а потом и за украинские, белорусские земли; защита Россией и Речью Посполитой своих южных порубежных земель от агрессии Османской империи 9.

В конкретных условиях середины XVII в. для России на первый план выдвигался вопрос о воссоединении западно-русских, а затем украинских и белорусских земель с Россией. Причины воссоединения, последствия его для трех славянских народов, мотивы, побудившие Россию начать борьбу с Речью Посполитой — все это выходит за рамки статьи. Для поставленной темы важно отметить, что уже в ходе начавшейся в 1654 г. русско-польской войны за Украину на долю украинского казачества выпадал важный театр военных действий: вместе с крепостями Белгородской оборонительной черты Украина должна была защищать главные силы России от удара с юга крымских татар и польско-литовских войск. Таким образом, в ходе русско-польской войны 1654 — 1667 гг. Украина дополнила оборонительную систему России на юге, знаменитую Белгородскую черту. Украина становилась в военном отношении как бы «предпольем» этой крепостной линии, своеобразным «буфером», прикрывавшим с юга главный театр военных действий в районе Белоруссии 10.

По «Мартовским статьям» 1654 г., предложенным Богданом Хмельницким и принятым в Москве в ходе переговоров с послами гетмана, Украина сохраняла в практически неизменном виде свое государственное устройство. Предусматривалось свободное избрание гетмана, полнота его исполнительной власти, законодательная власть рады, местная власть и местное административное деление, своя судебная и налоговая система, свои финансы. Налоги с Украины в московскую казну фактически не поступали и шли на местные нужды. Украина имела свои вооруженные силы. Некоторые, чисто формальные, ограничения самостоятельности Украины сводились к следующему: царь признавался верховным властителем Украины; царь санкционировал некоторые земельные пожалования казацкой старшине; гетман должен был информировать Москву о враждебных ей предложениях, которые делали ему другие государи. Московские власти пытались поставить под контроль патриарха Никона украинскую церковь, но украинские иерархи этому воспротивились и пункт О церковной власти был просто изъят из Мартовских статей 11. Можно сказать, что воссоединение Украины с Россией произошло на основе борьбы с общими противниками: Речью Посполитой и Крымским ханством. По своей форме это была конфедерация.

Начавшаяся война за Украину естественно требовала не обострять отношений правительства с местным населением. Но сводить все только к военным действиям, как это сделано в интересной, но весьма спорной и далеко не всегда доказательной монографии Н. И. Ульянова 12, было бы неправильно. Характерной чертой политики Москвы во вновь приобретенных землях чаще всего была крайняя осторожность и терпимость к национальным особенностям, сохранение в неприкосновенности законодательства, порядка землевладения и т. п.

Отношение Речи Посполитой к украинской государственности было довольно противоречивым. «С одной стороны, Речь Посполитая уже в середине XVI в. пыталась привлечь казачество к осуществлению своих политических целей, направить его против сил, угрожавших восточным (скорее — южным — Г. С.) окраинам польского феодального государства. С другой стороны, польское правительство, считая казачество скоплением «разбойничьих», «смутьянских» элементов, старалось подчинить их действующему феодальному праву, ограничить их самостоятельность системой запретов и угроз» 13. Поскольку украинская государственность складывалась на казацкой основе, то же самое можно сказать и об отношении Речи Посполитой к Украинскому государству. С образованием украинского государства в отношениях между ним и Речью Посполитой возник еще один важный вопрос — о судьбе земельной собственности польской шляхты на территории Украины. Возвращение шляхте ее собственности делало автономию гетманства иллюзорной, и перед его «показачившимся» населением возникала угроза нового обращения в крепостных. Между тем особенности политического строя Речи Посполитой исключали возможность урегулирования ее отношений с Украиной вопреки интересам тех кругов магнатов и шляхты, которые добивались возвращения своей собственности. Отсюда постоянные колебания в политике Речи Посполитой второй половины XVII в. по отношению к Украине. Намерение удержать Украину, признавая за казаками некоторые политические права, сменялось противоположным намерением ликвидировать все ее права силой оружия, ввергнуть казаков в крепостное состояние, или, сохранив их как военную силу, заставить безоговорочно подчиниться королевской гражданской администрации и воинским начальникам.

Бесперспективность такой политики непризнания украинской государственности и попыток ее уничтожения доказала уже Освободительная война 1648 — 1654 гг. Война показала и принципиальную невозможность сохранения Украины в составе Речи Посполитой. Максимально возможные уступки были зафиксированы в Зборовском договоре 1649 г., который признавал автономию Украины и одновременно «восстановление старой модели социально-экономических отношений, исключение из казацкого сословия десятков тысяч крестьян и мещан» 14. Примечательно, что ни население Украины, ни сейм Речи Посполитой этого договора не приняли: на Украине едва дело не дошло до гражданской войны между восставшими, а на сейме было «несогласие и рознь большая. Все (послы) на королевские договоры, что договорился с ханом крымским, и с гетманом Богданом Хмельницким, не позволяют, и к 40 000 будет их больши 100 000, и николи с такими своевольниками бес соры и бес войны не будет. Да и на все статьи против договорных записей послы не позволяют» 16.

Пойти на уступки казакам готова была небольшая горстка трезвомыслящих политиков во главе с безвластным королем Яном Казимиром и коронным канцлером Ю. Оссолинским. Непримиримая позиция шляхты усиливала враждебность Украины и делала неизбежным разрыв с ней.

Силу Украины великолепно понимали в Москве. Хмельницкий, в свою очередь, трезво и рационально судил, что только в единстве с Россией Украина сохранит свою государственность.

Специфика украинской государственности состояла в том, что формирование республики проходило в тот момент, когда опасность национальному существованию привела к сглаживанию классовых различий внутри украинского общества. Эти классовые различия практически сливались с различиями национальными и религиозными. Шляхтич почти обязательно был поляком-католиком, или католиком-литовцем, казак и крестьянин — православным украинцем. Это давало внутреннюю монолитность украинскому государству.

Теперь же, когда благодаря воссоединению-конфедерации с Россией опасность национального порабощения была устранена, классовые противоречия внутри республики обострились. Поэтому, когда, избранный в 1657 г. после смерти Хмельницкого, гетман И. Выговский попытался вернуть Украину под протекторат Речи Посполитой, народные массы выступили против него за единство с Россией, и в этом выступлении народа довольно отчетливо прослеживалась классовая поляризация.

Вряд ли правильно обвинять И. Выговского в предательстве национальных интересов и измене Украине — изменил он российскому правительству. Определенная доля вины лежит и на правительстве России. «В Москве были уверены, что Украина уже совершенно слилась с Россией, что возврат к прошлому положению под эгидой польских королей уже невозможен. Именно эта уверенность в решении украинского вопроса побудила начать войну против Швеции и поддержать Речь Посполитую. Теперь попытались сделать новый шаг: воспользоваться смертью Хмельницкого и поставить под контроль внешнюю политику, взять в свои руки сбор налогов, поставить воевод и гарнизоны не только в Киеве, но и в других городах» 16. Явно преждевременная и непродуманная попытка урезать права Украины привела к ненужным и опасным осложнениям.

Если для Хмельницкого, его сподвижников и истинных последователей возможность сохранения украинской государственности виделась в конфедерации с Россией, то Выговский намеревался сохранить государственность в составе более слабой и децентрализованной Речи Посполитой.

Переориентация на Речь Посполитую была для Украины совершенно неприемлема, ибо означала не только радикальную ломку и потрясение внутренних связей и образа жизни общества, но и перемену системы международных связей и отношений, с таким трудом созданную Хмельницким. Система Хмельницкого складывалась на идее антипольского блока государств с сильной центральной фигурой российского царя. Выговский замышлял прямо противоположное: антироссийский блок государств во главе со слабой, децентрализованной Речью Посполитой.

Летом 1658 г. посол Выговского Павел Тетеря и польский дипломат Станислав Беневский согласовали основные положения, а 6 сентября в г. Гадяче был подписан договор о возвращении Украины в состав Речи Посполитой. Договор этот отличается нечеткостью, но он позволяет в общих чертах предположить, чего хотел И. Выговский и его сторонники.

Украина входила в польско-литовское государство на правах довольно ограниченной автономии и включала в свой состав земли Киевского, Черниговского, Брацлавского воеводств.

Верховная власть принадлежала здесь гетману, но прямых выборов гетмана не было: Украина могла лишь выбирать кандидатов, из числа которых король назначал гетмана. Казацкое войско сокращалось в 2 раза, до 30 тысяч. В Киевском воеводстве высшие сенаторские посты занимали только православные, от других воеводств, в Сенат Речи Посполитой входили и православные, и католики. Православные епископы должны были получить места в Сенате, как и епископы католические 17.

Гадячский договор явно не являлся шедевром государственной мудрости. Трактат создает впечатление спешно записанных и внутренне несбалансированных пунктов. Скроен и сшит он гораздо хуже, чем Мартовские статьи Б. Хмельницкого. Не раскрыты столь подробно, как в Мартовских статьях, вопросы административного устройства, суда, финансов, внешней политики, вопросы присутствия на Украине королевских войск, командования ими и многое другое.

Очень нечетко решены территориальные вопросы: к кому переходит Подолия, Волынь, Полесье, Западная Украина? Наличие неясных мест означало только то, что трактовка их будет в интересах сильного. В ситуации 1658 г. это была Речь Посполитая, а не Украина. Таким образом, еще не вступив в силу, договор обрекал Украину на поражение, тем более, что он предусматривал «свободное возвращение всем частным лицам» утраченной ими собственности.

Впрочем, даже этот беспомощный юридически договор сейм Речи Посполитой не утвердил: сенаторы и шляхта требовали безоговорочной капитуляции Украины, возвращения тех порядков, которые существовали до 1648 г. Такое требование показывало реальное отношение шляхты к украинской государственности.

Итак, в 1654 — 1657 гг. можно констатировать принципиальное различие в отношении России и Речи Посполитой к украинской государственности. Россия была готова на длительный период сохранить за гетманством довольно широкую автономию, со стороны же Речи Посполитой видим отказ признавать эту государственность.

Неудачная война России со Швецией 1656 — 1661 гг. и политическая «смута» на Украине после смерти Богдана Хмельницкого привели к частичному ослаблению позиций России на Украине и к утрате по Андрусовскому договору 1667 г. части воссоединившихся земель. Вместе с тем, только такая оценка Андрусовского договора (часто встречающаяся в работах украинских авторов 1960-х гг.) грешит односторонностью. Воссоединение Украины с Россией и заключение Андрусовского договора знаменовало начавшееся изменение соотношения политических сил в Юго-Восточной Европе. Если до этого времени ведущую роль в этом регионе играла Речь Посполитая, то теперь пальма первенства все более и более переходит к России. Нет нужды говорить о сохранении сильного влияния России на Правобережной Украине, в Белоруссии, оставшихся в составе Речи Посполитой. С этого времени начинается переориентация освободительного движения балканских народов с надежды на помощь Речи Посполитой на. поиски помощи и поддержки со стороны России 18.

Поскольку участники Андрусовского соглашения не признавали претензий Османской империи на украинские земли, следовало ожидать конфликта между последней и ее северными соседями. На этот случай в Москве в 1667 г. был подписан и в 1672 г. уточнен союзный договор России и Речи Посполитой 19.

Впрочем, и Россия, и Речь Посполитая, утомленные войной, предпочитали решить спор миром и предложили султану и крымскому хану присоединиться к Андрусовскому договору 20. Однако мира на украинские земли Андрусовский договор не принес: и на левом берегу Днепра, перешедшем к России, и на правом его берегу, оставшемся в составе Речи Посполитой, шли бурные казацко-крестьянские восстания.

Больше всего население «русской» части Украины было недовольно вмешательством российских воевод в местные дела. В России в середине XVII в. начали все отчетливее формироваться предпосылки абсолютизма, и в руках воеводы сосредоточивалась вся полнота административной и военной власти на местах. Вполне понятно, что появившись со своими войсками на Украине, воеводы пытались жить «в чужом монастыре со своим уставом» и конфликтовали с местной властью.

Необходимо было четче определить и ограничить компетенцию воевод, что и было сделано. В договорах России и Украины, заключенных в 1659, 1669, 1672 гг. при избрании гетманов Юрия Хмельницкого, Демьяна Многогрешного, Ивана Самойловича, воевода предстает только как военачальник российского отряда и не имеет права вмешиваться во внутренние дела гетманской и полковой администрации. Он не может судить население, занимать под постой казацкие дворы. Гарнизон обязан содержать себя за счет своих средств, либо брать провиант в специально выделенных для этого селах и городках, но обязательно расплачиваться с населением 21.

Итак, основа конфликта была устранена. Вообще, видеть в поведении воевод целенаправленную национальную политику России принципиально неверно. Их поведение было характерно для любой армии того времени. Незаконный постой, угон скота, другие, как писал Б. Брехт в «Мамаше Кураж», «воинские подвиги», были делом обычным и в России, и в «цивилизованных» европейских странах. Самое значительное вмешательство воевод в политическую жизнь Украины происходило во время выборов нового гетмана: русские войска окружали выборную казацкую раду, а накануне рады казацкая старшина обязательно «советовалась» с воеводой — кого избрать. Тем не менее, случаев прямого вмешательства российских войск в ход выборов гетманов никогда не было.

Правда, права гетманов были несколько урезаны при избрании Ю. Хмельницкого в 1659 г.: гетман не мог своей властью назначать и смещать полковников — вопрос этот решался только на раде . В 1672 г. при избрании И. Самойловича последовало новое ограничение гетманских прав. Гетман «без совету всей старшины и безвинно» не мог судить высшую войсковую старшину. Судить ее могла рада и войсковой суд 23. Впрочем, здесь дело не в ограничении автономии Украины, это реакция старшины на попытки гетманов установить личную, неограниченную власть. В борьбе между старшиной и гетманом Москва поддержала старшину. В условиях политического кризиса на Украине Москве нужна была надежная социальная опора.

Внешнеполитические полномочия украинского государства пострадали сильнее. Богдан Хмельницкий мог поддерживать дипломатические отношения с любым государством. Внесенные в «Мартовские статьи» ограничения относительно Польши, Крыма, Турции фактически не соблюдались Хмельницким. Более того: московские дипломаты «похваляли» гетмана и награждали его соболями за эти контакты, фактически гетман защищал и украинские, и российские интересы 24.

Ограничение внешнеполитических контактов было оговорено при выборах Ю. Хмельницкого 19 октября 1659 г., но теперь это было реальное ограничение, а не формальность 26. Свои контакты с ханом Ю. Хмельницкий поддерживал за спиной Москвы.

Право самостоятельных внешнеполитических контактов сохранял И. Брюховецкий (1664 — 1668). Но при избрании 6 марта 1669 г. Демьяна Многогрешного гетману было запрещено иметь всякие политические контакты с зарубежными государствами 26. Вызвано это ограничение было тем, что украинские гетманы после Б. Хмельницкого заключали антироссийские союзы с Речью Посполитой, Турцией и Крымским ханством. Официальная мотивировка решения рады: от «ссылок» гетмана с другими государствами «чинятся в малороссийских городах многие ссоры» 27.

В 1667 — 1672 гг. между Россией и Речью Посполитой шли переговоры о заключении Вечного Мира, об антиосманском союзе и о Киеве (по Андрусовскому договору Киев в 1669 г. надлежало вернуть Польше). С целью сохранить за Россией Киев и Левобережье Днепра, глава российского Посольского приказа Афанасий Ордин-Нащокин пытался пригласить на переговоры в качестве третьей стороны представителей левобережного гетмана Д. Многогрешного, но идея эта сорвалась из-за противодействия гетмана Правобережья П. Дорошенко 28 и польских дипломатов, не без основания опасавшихся, что представители Украины ослабят их позиции на переговорах 29.

По мысли А. Л. Ордина-Нащокина, казацкие представители на переговорах должны были лично убедиться в том, что российское правительство не собирается отдавать Украину и Киев Польше. Кроме того, Ордин-Нащокин, как и его преемник на посту главы Посольского приказа А. С. Матвеев, не упускали возможности усилить влияние и авторитет России на Правобережье Днепра: «И они де, послы (польские дипломаты — Г. С.) видят, что великий государь, его царское величество в тех украинских казаков, которые ныне государю их, его королевскому величеству противны, вступается и хочет того, чтоб их принять под свою царского величества высокую руку» 30.

В ответ на возражения польских дипломатов А. С. Матвеев, ведший переговоры, заявил, что «не спрося их которого великого государя они, казаки, приняв милость и благодеяние, от басурман отлучатся, и у того великого государя быть в подданстве похотят, и принудить их к другому великому государю в послушание невозможно» 31. Таким образом, московские дипломаты вовсе не отрицали, что при поддержке правобережных казаков возможно воссоединение с Россией и Украины к западу от Днепра.

Итак, для закрепления за собой Левобережной Украины российские политики были готовы сохранять ее автономию в составе России. Каково же было отношение к украинской автономии и государственности в Речи Посполитой? Гетман Правобережной Украины П. Д. Дорошенко в 1666 г. поднял восстание 32 и в 1670 г. между ним и коронным гетманом (с 1674 г. — королем) Речи Посполитой Яном Собеским был подписан договор в г. Остроге. Этот договор во многом напоминал Зборовский мир 1649 г. и Гадячское соглашение 1658 г.

Четко определялись западные границы Украины в составе Речи Посполитой по реке Случ. Под власть гетмана переходили Киевское, Черниговское и Брацлавское воеводства. В этих пределах магнаты и шляхта не имели права появляться без разрешения гетмана.

Войска Речи Посполитой могли войти в пределы этих воеводств только в случае нападения неприятеля и должны были находиться под командой гетмана. Православные получали равные права с католиками. Киевский митрополит уравнивался в правах с католическими епископами, то есть имел место в Сенате. Украина получала полную самостоятельность в сборе налогов, налоги шли только на нужды

Украины, казаки освобождались от всех повинностей как в королевских, так и в шляхетских имениях 33.

Острогский договор, как и Зборовский, и Гадячский, не отличался глубиной проработки и последовательностью. Не ясно было главное: соотношение гетманской и центральной власти и судьба собственности шляхты на территории гетманства. Освобождение казаков от повинностей в шляхетских имениях говорит за то, что эти имения должны были вернуться к прежним владельцам. Предполагалось и восстановление прежней административной структуры. В украинских воеводствах «чины сенаторские, дворные и земские» должны были назначаться королем попеременно из католической и православной шляхты 34.

Договор не касался полномочий гетмана во внешнеполитической сфере. Реально П. Д. Дорошенко проводил в это время независимую внешнюю политику.

Но даже такой договор был воспринят как «ненасыщенное хотение государства отдельного» 35. Ярый противник казаков, подканцлер Ольшовский считал даже, что Дорошенко желает «независимой ни от кого монаршей власти» 36. Сейм не ратифицировал договор. 2 сентября 1670 г. гетманом Правобережья король утвердил уманьского казацкого полковника Михаила Ханенко, который был, по словам Яна Собеского, «добрый и приветливый королю человек» 37.

С Ханенко был заключен новый договор, который фактически перечеркивал все старания П. Дорошенко укрепить самостоятельность Правобережья. Гетман не имел права без ведома короля принимать дипломатов других стран и направлять свои посольства «к кому-нибудь к посторонним». Напротив, по приказу коронных воевод (не короля!) ему надлежало «смело, подобием предков своих отпор давать» 38. Таким образом, напрочь уничтожался пункт о введении королевских войск только в случае нападения неприятеля и о подчинении этих войск казацкому гетману. Шляхта имела право возвращаться в свои имения, православные иерархи лишались права заседать в Сенате и прочих привилегий. Новые условия договора вскоре, 22 декабря 1670 г., были ратифицированы королем Михалом Вишневецким.

Таким образом, если Россия уступками и признанием украинской государственности стабилизировала внутреннее положение на Левобережье, то Речь Посполитая отказалась признать требования казаков. Это привело к катастрофе. Михаил Ханенко в 1672 г. был разгромлен П. Д. Дорошенко. В начавшейся вскоре польско-турецкой войне Речь Посполитая не имела поддержки от казаков и Турция захватила Подолию и Брацлавщину.

Напротив, русско-турецкая война за Украину 1677 — 1681 гг. привела к закреплению за Россией Левобережья и Запорожья. В этой войне полки украинских казаков под командой И. Самойловича вели самостоятельные боевые операции, тесно скоординированные с боевыми действиями войск России. (Порой И. Самойлович и воевода Г. Г. Ромодановский конфликтовали друг с другом, как было, например, во время осады Чигирина в 1678 г.) И. Самойлович поддерживал и самостоятельные дипломатические контакты с соседними государствами, несмотря на то, что по условиям его выбора в 1672 г. он не имел права этого делать. Россия одобряла эти контакты 39.

Бахчисарайское перемирие 1681 г., по которому за Россией Османская империя признавала Левобережье и Запорожье, отражало реальное соотношение сил в Северном Причерноморье и Юго-Восточной Европе. Получив мир на востоке, Турция наносит удар по Центральной Европе и в августе 1683 г. войска султана осадили Вену. Польский король Ян Собеский в битве под Веной 14 сентября 1683 г. нанес поражение турецкому войску, а весной 1684 г. была создана «Священная Лига» европейских государств против Османской империи в составе Полыни, Австрии, Бранденбурга, Венеции и других стран.

Войну с Турцией Собеский предполагал вести и на Украине. Поэтому, готовясь к походу под Вену, он делает все возможное для того, чтобы заселить опустевшую в 60 — 70-х гг. Правобережную Украину» возродить там казачество (поставив его, конечно же, под контроль польских властей). История повторялась с завидной последовательностью: в мирное время казачество и государственность Украины стремились уничтожить, в годы войны использовать как опытных воинов, к тому же вовсе не обременительных для казны.

Казаки и крестьяне охотно откликнулись на призывы Собеского. В Побужье и Приднестровье переселяются казаки во главе с И. Абазиным и С. Палием 40.

Король еще не выступил походом на Вену, когда летом 1683 г. на Правобережье сформировался отряд в 20 тыс. казаков во главе с гетманом Куницким 41. Казаки Куницкого действовали смело и решительно. Они изгнали неприятеля из г. Немирова, затем ударили на Бендеры, но, не сумев овладеть крепостью, двинулись на юг, разбивая кочевья белгородских татар, заняли крепости Килию и Измаил 42. Одновременно отряд польских войск вошел в столицу Молдавии г. Яссы. Турецкие гарнизоны остались только в крепости Каменец-Подольск и нескольких пунктах поблизости. К 1685 г. Подолия практически была освобождена от османских войск, и сейм Речи Посполитой разрешил казакам селиться по Бугу и Днепру. Речь Посполитая тем самым санкционировала создание в этих районах казацких полков, но они должны были подчиняться польским властям, о создании здесь особого политического организма не было и речи.

Впрочем, когда в 1699 г. закончилась война «Священной Лиги» против Османской империи, сейм отменил свое решение и вообще запретил казачество. Семену Палию и Ивану Абазину вновь пришлось браться за саблю.

Поражение турок под Веной, несмотря на всю его масштабность, явно не решило исхода войны. «Священной Лиге» была крайне необходима помощь со стороны России, чтобы оттянуть силы противника на восток и блокировать Крымское ханство. Последовали настойчивые предложения России возобновить войну с Турцией. Но дело в том, что Турция перемирием 1681 г. признала за Россией Киев, Левобережье и Запорожье, тогда как Речь Посполитая по-прежнему требовала возвращения утраченных земель не только Украины, но и России. Проходившие в Андрусове русско-польские переговоры по этому вопросу закончились безуспешно 43. Новая война с Турцией в таких условиях для русского правительства не имела смысла.

Совершенно иные политические планы были у левобережного гетмана. Он намеревался объединить под своей властью всю Украину. В этом случае предстояло вести войну не против османов, а против Речи Посполитой в союзе с османами. Самойлович явно стремился к такому союзу. Были установлены частые дипломатические контакты гетмана и хана, гетман постоянно предупреждал Бахчисарай о враждебных замыслах Варшавы 44.

О своих внешнеполитических планах Самойлович открыто говорил на Украине и в Москве. Никаких протестов и упреков со стороны Посольского приказа не следовало. По-видимому, требовалось время для того, чтобы сделать выбор между двумя вариантами политики.

В отечественной историографии прочно утвердилось и стало общепринятым мнение о том, что главной целью России было добиться от Речи Посполитой окончательного отказа от Смоленска, Киева, Левобережной Украины и Запорожья. Платой за такой отказ было бы участие России в антиосманской войне. По-видимому, политика главы Посольского приказа В. В. Голицына была сложнее: вопрос о закреплении за Россией приобретенных в 1667 г. земель играл в ней скорее всего подчиненную роль. Главной задачей становилась борьба за выход к южным морям. Такой политический курс логически увязывался с хорошо известными «западническими» настроениями российского канцлера. Отказавшись, вопреки советам Самойловича, от борьбы за Правобережную Украину, российские политики создавали возможность решения проблемы выхода к Черному морю.

Воссоединение Украины с Россией, кроме всего прочего, знаменовало медленное, но неотвратимое наступление на кочевую степь.

К 1680-м гг. вся южная граница России была закрыта крепостной стеной. Укрепления начинались неподалеку от Полтавы и выходили к Волге 45. Построенные для защиты от стремительных степных воинов, эти укрепления к 1680-м гг. стали базой для удара на Крым и Азов. Геополитическая проблема защиты южной границы перерастала в проблему борьбы за черноморское побережье.

Как и во время русско-польской войны 1654 — 1667 гг., в этой новой борьбе России нужна была не угнетаемая русской администрацией Украина, а Украина достаточно самостоятельная, автономная, как политический «буфер», снимавший значительную часть военных и прочих проблем с плеч России. России нужен был сильный и деятельный соратник, а не безвластная, или даже враждебная колония.

Украинская автономия была тем более нужна в начальный (до Полтавы) период Северной войны, когда необходимо было сосредоточить внимание и силы на севере. И. С. Мазепа пользовался очень широкой, практически неограниченной властью и правами. Его измена дала толчок к угасанию украинской государственности.

Угасание это было длительным процессом, связанным, в первую очередь, с продвижением границ России к Черному морю, присоединением Крыма и отражением попыток Османской империи захватить украинские земли.

Политика Речи Посполитой на Украине отличалась противоречивостью. Часть магнатов и шляхты, подобно Яну Собескому, старалась идти путем компромиссов, уступок казакам, частичного признания государственности украинского народа. При поддержке Украины они надеялись отразить натиск османов, а если удастся, то и отвоевать у России Левобережье, Запорожье и Киев. Другие предпочитали разговаривать с украинцами на языке пушек и с саблей в руке. К концу XVII в. возобладала именно эта тенденция. Казачество и крестьянство Украины отвечало новыми восстаниями, что способствовало ослаблению Речи Посполитой и ее разделам в конце XVIII в.

Примечания

 1 Антонович В. Б. Последние времена казачества на правой стороне Днепра. К. 1898.

 2 Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией. Одобрены ЦК КПСС. Госполитиздат. 1954; Голобуцкий В. А. Запорожское казачество. К. 1957.

 3 Бойко I. Д. До питання про державність українського народу в період феодалізму. // Український Історичний Журнал (далее: УІЖ). 1968, № 8; Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. Кн. 4; Богдан Хмельницкий. СПб. 1904; Грушевський М. С. Історія України — Руси. Т. 9. Кн. 2. К., 1931; Шевченко Ф. П. Політичніта економічні зв'язки України з Росією в середині XVII ст. К. 1959; Стецюк К. І. Народні рухи на Лівобережній і Слобідській Україні в 50 — 70 роках XVII ст. К. 1960; Апанович О. М. Запорізька Січ у боротьбі проти турецько-татарськой агресії — 50 — 70 роки XVII ст. К. 1961; Смолій В. А., Гуржій О. І. Становлення Української феодальної державності // УІЖ. 1990. № 10.

 4 Покровский М. Н. Русская история с древнейших времен. Т. 2. М. 1966. С. 474 — 495; Мякотин В. А. Очерки социальной истории Малороссии. (Восстание Богдана Хмельницкого и его последствия). — Русское богатство. 1912, №№ 8 — 11; 1913 №№ 9 — 12; Степанков В. С. Українська держава у середині XVII століття: проблеми становлення й боротьби за незалежність (1648 — 1657). Автореферат докторської диссертаціі. К. 1993.

 5 Смолій В. А., Гуржій О. І. Назв. твір; Степанков В. С. Назв, твір; Смолій В., Степанков В. У пошуках нової концепції історіі Визвольної ВійньІ українського народу XVII ст. К., 1992.

 6 Смолій В. А., Гуржій О. І. Назв. твір. С. 720.

 7 Санин Г. А. Советская историография внешней политики России XVII в. // Итоги и задачи изучения внешней политики России. Советская историография. М. 1981. С. 90 — 91; Федорук Я. Зовнішньополітична діяльність Богдана Хмельницького і формування його політичної программи (1648 — серпень 1649 pp.) Львів, 1993.

 8 Возгрин В. Е. Россия и европейские страны в годы Северной войны. История дипломатических отношений в 1697 — 1710 гг. Л. 1986. С. 17 — 54.

 9 Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в 1-ой половине XVII в. М. 1948; Санин Г. А. Отношения России и Украины с Крымским ханством в середине XVII в. М. 1987. С. 46 — 73 и др.

 10 Санин Г. А. Указ. соч. С. 39 — 42, 62 — 73, 133 — 177, 213 — 231, 236 — 237.

 11 Воссоединение Украины с Россией. Документы и материалы в трех томах (далее ВУСР). Т. III. M. 1953. С. 560 — 562. 1654 марта 21. Договорные статьи о положении Украины в составе России.

 12 Ульянов Н. И. Происхождение украинского сепаратизма. М. 1996. С. 75.

 13 Серчик В. Речь Посполитая и казачество в первой четверти XVII в. Россия, Польша и Причерноморье в XV — XVIII вв. М. 1979. С. 176.

 14 Степанков В. С. Назв. твір. С. 39.

 15 ВУСР. Т. 2. С. 307. 1649 декабрь. Статейный список русского гонца в Варшаву Г. Кунакова.

 16 Грушевский М. С. Иллюстрированная история Украины. СПб. б. г. С. 234.  17Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России. (Далее АЮЗР). Т. 4. СПб. 1863. С. 141 — 144. 1658 сентября 6. Гадячский договор.

 18 Санин Г. А. Антиосманская борьба югославянских народов и внешняя политика России во 2-й половине XVII — начале XVIII в. // Jгословенске землье и Pycиja у XVIII веку. Београд. 1986. С. 39 — 53.

 19 Санин Г. А. Боротьба України і Росіі проти турецько-татарської агресії в 1672 р. — УІЖ. 1971. № 12. С. 49.

 20 Санин Г. А. Русско-польские отношения 1667 — 1672 гг. и крымско-турецкая политика в Восточной Европе. // Россия, Польша и Причерноморье в XV — XVIII вв. М. 1979. С. 278 — 280.

 21 ЯЮЗР. Т. IV. СПб 1863. С. 265. Статейный список воеводы А. Трубецкого. Запись о раде 1659 октября 15.

 22 Там же, то же. С. 266.

 23 ЯЮЗР. Т. IX. С. 933. 1672 июня 15. Статейный список воеводы Г. Г. Ромодановского. Запись о раде 15 июня.

 24 Санин Г. А. Отношения России и Украины с Крымским ханством в середине XVII в. М. 1987. С. 48 — 49, 55 — 56 и др.

 25 АЮЗР. Т. IV. С. 265. Статейный список воеводы А. Н. Трубецкого. Запись о раде 1659 г. Октября 19.

 26 Полное собрание законов Российской империи (далее ПСЗ) Т. 1. СПб. 1830. С. 810, 814. 1669 марта 6. Статьи, на которых был избран гетманом Д. И. Многогрешный.

 27 Там же. С. 810. То же.

 28 РГАДА. Ф.79. Сношения с Польшей. Оп. I. Кн.128. Л. 559 — 569. 1669 г. Запись переговоров России и Речи Посполитой в Андрусове.

 29 Wojcik Z. Między traktatem Andrusowskim a wojną turecką. Stosunki polsko-rosyjskie 1667 — 1672. W. 1968. S. 277.

 30 РГАДА. Ф.79. Сношения с Польшей. On. I. 1671. Стб. 17. ЛЛ. 365 и об. Запись переговоров в Москве о русско-польском союзе.

 31 Там же. ЛЛ. 367. Об. 368. То же.

 32 О политических планах П. Д. Дорошенко см. Санин Г. А. Некоторые черты политики гетмана П. Д. Дорошенко. // Українське козацтво: витоки, еволюція, спадщина. Вип.2. К., 1993. С. 18 — 26.

 33 АЮЗР. Т. IX. СПб. 1877. С. 197 — 203. — 1670 мая 10. Острожский договор.

 34 Там же. С. 198. То же. 35.

 35 РГАДА. Ф. 79. Оп. I. Кн. 141. Л. 582 об. Переговоры о русско-польском союзе против Османской империи. — 1672 января 15. Письмо польских послов в боярскую Думу.

 36 Grabowski A. Ojczyste spominki w pismach do dziejow dawnej Polski. T. 2. Krakow, 1845. S. 336.

 37 Korzon T. Dola 1 niedola Jana Sobieskiego. T. 111. Krakow, 1898. S. 392.

 38 АЮЗР. T. IX. Спб. 1877. С. 354. 1670 сентября 2. Острогский договор.

 39 Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. Кн. 5. Т. LVX. Руина. Спб. 1905. С. 325.

 40 Грушевский М. С. Указ. соч. С. 353 — 354.

 41 Urbanski Т. Rok 1683 па Podolu, Ukraine iw Moldawii. Szkic historyczny z czasow panowania Jana III Sobieskiego. Lwow. 1907. S. 31; Bataglia O. F. Jan Sobieski, krol Polski. Warszawa, 1983. S. 253.

 42 Urbacski T. Op. cit. S. 32 — 42.

 43 Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в. М., 1955. С. 532.

 44 Грушевский М. С. Указ. соч. С. 352, 355 — 357.

 45 Санин Г. А. Южная граница России во 2-й половине XVII — 1-ой пол. XVIII в. // «Russian History». 19. № 1 — 4, 1992.

Людмила Софронова

ФУНКЦИЯ ГРАНИЦЫ В ФОРМИРОВАНИИ УКРАИНСКОЙ КУЛЬТУРЫ XVII — XVIII ВЕКОВ

Культура может быть описана различно, в том числе и через такую важную историко-культурную категорию, как граница. Ее влияние сказывается не только при взаимодействии различных национальных культур, но и культур различных эпох, при формировании видов искусства, больших стилей и жанров. Она работает в пространстве любого текста.

Через категорию границы можно описать и украинскую культуру XVII — XVIII вв. Это описание позволит выявить существенные параметры этой культуры, конкретно проследить взаимодействие ее различных уровней. Основные принципы ее строения, ее композиция при таком подходе предстанут в целостном виде.

Перед тем, как перейти к рассмотрению функции границы в формировании украинской культуры XVII — XVIII вв., скажем несколько слов о категории границы и ее роли в различных типах культуры.

Границы культуры могут тщательно охраняться, притом не только официальной культурной политикой, но и самой культурой; в этом случае она тщательно оберегает свою целостность и традиции. Это культура закрытого типа. Ей не требуется подпитка извне; она только мешает культуре развиваться по своим законам, которые не предполагают взаимодействия с соседними культурами и по которым на свою территорию чужое не допускается. В самоописании культуры этого типа обязательно развивается идея самодостаточности и полноты. Культура закрытого типа оглядывается на свои истоки, уверенная в том, что они остаются неизменными, но не на другие культуры. Чужой опыт ей противопоказан.

Границы культуры могут быть прозрачными; переход через них осуществляется достаточно просто. Они не только очерчивают пространство культуры, но маркируют возможности встреч в зоне культурного пограничья. Предполагается, что границы эти следует нарушать. Между различными культурами в этом случае идет постоянный обмен идеями и произведениями; художники принадлежат сразу нескольким культурным кругам. Это культура открытого типа. Она постоянно нуждается в нарушении своих границ, так как ей требуется чужой опыт, сближение и взаимодействие с иными культурами. Эти потребности непременно декларируются культурой и входят в ее самоописание. Здесь границы открывают территорию культуры и одновременно выводят ее в нейтральное пространство, направляя к чужим границам. Таково условие жизни открытой культуры. Ее границы «знаменуют повернутость к «другому», открытость положения лицом к лицу, вовне — вперед, но не агрессивно, а с целью взаимного общения» 1.

Границы не линейны; они по определению А. В. Михайлова 2, обладают «собственной глубиной». Благодаря этому они организуют особые пограничные зоны, малые пространства культуры, где — что знаменательно — все процессы протекают особенно энергично. Центр не сдерживает их, его законы здесь известны, но их особо не придерживаются. Свобода на периферии всегда большая, чем в центре. Именно здесь формируется будущее культуры: активно развиваются культурные связи, рождаются новые языковые, идейные, жанровые конгломераты. Именно здесь происходит встреча тех культурных феноменов, которые в центре всегда разведены. В результате в зонах культурного пограничья намечается перестраивание системы культуры в целом, прогнозируется будущая жизнь культуры.

Точно установить, каково направление границ и каковы их очертания, не всегда возможно потому, что границы постоянно эти очертания меняют. Они принципиально неопределенны и расплывчаты. Изменение их направления, так же как и общего вида культурного пограничья, происходит постоянно, в том числе и потому, что нарушение границ предписано. Кроме того, границы не проведены окончательно. Они не заданы раз и навсегда, могут исчезать и появляться вновь на протяжении историко-культурного времени.

Границы не обязательно только очерчивают пространство культуры. Они могут рассекать его в различных направлениях, делить на самостоятельные, но взаимодействующие между собой зоны различного характера: пересекаются национальные зоны культуры, смешиваются языки культуры, сближаются ее уровни.

Благодаря активности границ в пределах культурного пространства противопоставление центра и периферии ослабляется. Центр утрачивает свою значимость, он сравнивается в правах с периферией. Культурные пограничья различного типа оказываются не только в периферийных зонах, но и в центре, статус которого как основного ядра культуры ослабляется и становится достаточно условным.

Пограничья находят друг на друга, пересекаются, создавая многослойность историко-культурных процессов, а также способствуя динамизму культуры в целом. В одном слое, как, например, на Украине, взаимодействуют различные языки, в другом — большие стили, в третьем происходит стяжение воедино форм народного религиозного сознания и догматического богословия. Очевидно, что число подобных слоев бывает различным, и они часто совмещаются.

Историко-культурные границы иногда превращают культурное пространство в подобие карты с запутанным графическим рисунком, на ней можно усмотреть некие геометрические фигуры. Благодаря им пространство культуры превращается в своеобразную «пересеченную местность».

Часть границ существовала в далеком прошлом культуры, часть появилась в XVII — XVIII вв. Одни границы идут издалека, с других культурных территорий, и проходят через всю карту культуры. Их можно условно считать внешними. Они связывают/разграничивают культуру с соседями — так плодотворно нарушаются границы между ними. Другие границы локальны, они берут начало на своей территории и не имеют продолжения вне ее. Они набрасывают на территорию своеобразную сетку, структурирующую ее, определяющую положение различных ее зон.

Внешние и внутренние границы вводят культуру в широкий контекст, обеспечивают ей соответствующее положение на карте культуры большого региона. Они вычленяют в культуре ряд составляющих, сближая их и разводя между собой, маркируя свое и чужое.

Внутренние и внешние границы совпадают в историческом времени. Порой их бывает трудно различить. Внешней для украинской культуры, например, можно считать границу, проложенную движением барокко на восток; внутренней — ту, которой придерживалось средневековье, распространившееся во времени. Граница же между барокко и средневековьем указывает на важнейшую оппозицию украинской культуры.

Границы, проходящие по территории культуры, и внутренние, и внешние, не позволяют ей находиться в состоянии покоя. По известному определению М. М. Бахтина, на границах протекает наиболее напряженная ее жизнь 3. Напряженность эта чревата развитием. Так как границ, не видимых в географическом пространстве, очень много, и они ведут свою не прекращающуюся жизнь, определяя одно, изгоняя из подвластной им территории другое, то все культурное пространство распадается на отдельные зоны, которые воюют друг с другом, интенсивно влияют на «чужие» территории или мирно соседствуют. Так создаются благоприятные условия для открытой культуры, не только воспроизводящей старые ценности, но и творящей новые.

Местоположение Украины на культурной карте Европы XVII — XVIII вв. во многом объясняет тип ее культуры и те процессы, которые в ней происходили — она находилась в средоточии важнейших событий своей эпохи. Религиозная жизнь Европы, многочисленные войны оставили на ее территории свои следы, как и смена историко-культурных ориентиров, происходившая в XVII — XVIII вв. в мире православного и католического славянства.

Украинская культура явно тяготела к открытому типу; через ее территорию проходило множество границ, разделяющих ее на особые зоны. Эти зоны, т. е. культурные пограничья, будучи принципиально не завершенными и расплывчатыми, создавали неустойчивость особого типа, которая способствовала интенсивному порождению новых историко-культурных форм; они не признавались окончательными, застывшими и были готовы видоизменяться. Эта характеристика отдельных культурных зон распространилась практически повсеместно и стала доминантной в украинской культуре XVII — XVIII вв.

Среди множества границ можно выделить как структурирующие украинское культурное пространство следующие. Границы между Западом и Востоком, которые постоянно колебались, в результате чего на пересечении православно-византийского и католического кругов, в столкновении статичной и динамичной систем, латинской риторики й православно-византийского сакрального слова формировался новый язык культуры. Границы между различными славянскими народами порождали особые зоны национального взаимодействия. Украина воспринимала опыт одних народов, как например, Польши, и передавала его другим — в первую очередь России 4. Проходили границы и между языками, в результате взаимодействия которых выросла оригинальная иерархическая языковая система, сосуществовали письменные (церковнославянский, латынь) и устные (польский, «проста мова») языки разных культурных кругов; они приобретали свои, собственные социальные функции, сферы и способы использования, при этом не всегда их придерживаясь. Эти языки отнюдь не всеми воспринимались как языки диалогически соотнесенные. Границы определяли положение католичества, православия и протестантизма на Украине. Они маркировали смену историко-культурных эпох, развитие которых подчиняется своему, особому ритму, благодаря чему на некоторых территориях культуры, как и на Украине, эти эпохи совпадают во времени, как например, средневековье и барокко.

Особого внимания заслуживают границы между сакральным и светским, низовым и высоким барокко, между народной и ученой культурами. Они во многом определили тип украинской культуры XVII — XVIII вв.

Эти границы — ведущие в сложном конгломерате границ, производных от них. Они определяют ментальность эпохи, от них зависит как характер художественных текстов, так и способ их бытования, а также институализированные формы культуры.

Как для всякой культуры того времени, граница между сакральным и светским была доминантной для украинской культуры. Эта граница не была проведена окончательно, меняла свои очертания, потому зоны сакрального и светского по объему бывали различны. Их взаимоположение зависело от встречи на территории украинской культуры двух больших кругов культуры, православно-византийского и католического, в которых граница между сакральным и светским проходила по-разному.

В православно-византийском круге в идеале все, что было сакральным, предполагалось культурой. Все, что еще было недооформлено, не приобрело историко-культурных смыслов, не имело связи с сакральными ценностями, относилось к быту и не интерпретировалось эпохой в культурном плане. «Культура имела религиозный характер, а быт, если он вообще попадал в сферу культурного сознания — воспринимался как мирское и профанное» 5. Сакральное начало в ту эпоху пронизывало всю жизнь общества, внутренний мир человека. Искусство было равнодушно к реалиям повседневной жизни, символизирующим светское начало. Если оно никак не могло без них обойтись, то кодировало их в аллегорико-символической форме, но чаще все же не допускало в свои пределы.

В католическом круге, который оказывал постоянное воздействие на формирование украинской культуры в XVII — XVIII вв., дело обстояло иначе. Здесь и сакральное, и светское осознавались как культура. Светское не было подчинено сакральному, между ними не было непреодолимых преград. Сакральное не вытесняло светское, а соседствовало с ним, наделяя его своими приметами и свободно пользуясь светским языком для создания произведений, относящимся к сфере arte sacra. Таковы, например, картины на религиозные сюжеты, имеющие в основе модель иконы, мистерии и моралите.

Эти два больших круга, православно-византийский и католический, воспринимались украинским культурным самосознанием иногда как равные; иногда одному из них отдавалось преимущество, что отразила и полемическая литература, и школьный театр, который постоянно балансировал между художественным опытом православно-византийского и католического кругов.

Граница между светским и сакральным на территории украинской культуры имела двойственную природу. С одной стороны, она выполняла функцию разделения, размежевывала две большие зоны культуры; с другой — во многих случаях она была проницаемой и давала возможность светскому вступить на территорию сакрального и наоборот. Проницаемость границ разрешала создание принципиально новых форм, например, сакральных по содержанию и светских по форме. Она обеспечивала и новое отношение к сакральному искусству, которое приобретало не только религиозную, но и эстетическую ценность. Светское в украинской культуре поэтому занимало иное положение, чем в русской культуре, где тенденция к противопоставлению сакрального и светского была более сильной, и обмирщение культуры шло более медленно.

Светское начало украинской культуры активизировалось, увлекая в русло высокой культуры и культуру народную. При всей своей активности оно не вытесняло сакральное. Культура XVII — XVIII вв. не превратилась в окончательно светскую. Обмирщение ее было многоступенчатым и не выглядело линейным процессом 6. Светское начало в украинской культуре не занимало последовательно «территории» сакрального, оно развивалось не в ущерб ему. Сакральные черты культуры не только никуда не исчезали, но и продолжали способствовать созданию новых художественных форм, поддерживая также старые.

Благодаря подобной ситуации светское не исключалось из культурного сознания и также, как и сакральное подлежало интерпретации, в том числе художественной. Интерпретация эта происходила в терминах как ученой культуры, так и народной, противостоявшей культуре ученой. Ученая культура осознавала свои границы, стараясь не допускать в свои пределы светское, что не удавалось из-за присутствия на украинской территории культурной модели римского славянства.

Эти два начала, сакральное и светское, не только не мешали друг другу, но и соседствовали в пределах одного культурного феномена, одного текста. Возникли специальные правила, по которым происходило их взаимодействие. Культура не столько смешивала языки сакрального и светского, сколько разрешала вводить на правах изолированного явления светское в контекст сакрального, чему примером — интермедии, помещенные в сакральный сюжет.

Культура также энергично сближала различные уровни, высокий и низовой, уровни народной и ученой культуры; в результате происходило «опускание» сакральных ценностей на низовой уровень культуры, на уровень культуры народной. Так создавался «сниженный культурный фонд», в данном случае, фонд сакральных значений и форм. Здесь «художественные формы могли «замораживаться» и «затвердевать», но они же постоянно находились в движении: здесь происходило как «снижение» и примитивизация образцов искусства высокого, так и взаимодействие с художественным фольклором» 7.

Граница между сакральным и светским породила многочисленные осциллирующие формы, характерные именно для украинской культуры XVII — XVIII вв. Они тем более знаменательны, что неоднократный переход от сакрального к светскому происходил на предельно малом пространстве. Его можно проследить на примере взаимодействия иконы, портрета, гравюры. На главный символ религиозной культуры, икону, воздействовал такой светский жанр как портрет, икона, в свою очередь, оставила следы в портретном жанре; гравюра повлияла на икону, в том числе она способствовала ее тиражированию. Аналогичный пример — соотношение вертепа и мистерии. Вертеп не утратил связей с мистерией, ядром украинского театра XVII — XVIII вв., кумулирующим основные сакральные значения. Он в кратком, свернутом сюжете указывал на свою зависимость от мистерии, на принадлежность к кругу сакрального искусства. Вертеп подчеркивал эту принадлежность и на уровне художественного пространства — в основе своей оно имело модель храма. В то же время вертеп в максимальной степени усвоил формы народного искусства; слово, музыка, танец, персонажи вертепа неразрывно с фольклорной стихией. Подобного рода процесс происходил при зарождении столь популярных на Украине нищенских стихов.

Формы сакрального искусства не таили в себе тенденции к полному обмирщению, способной подавить сакральное начало и всегда сохраняли свою «колебательную» природу, как те же нищенские стихи, орации и некоторые поздние жития («Житие Ильи Турчиновского»).

Светские формы, становясь равноправными с сакральными, вызвали к жизни в высокой культуре смеховую стихию, что решительным образом ее видоизменило. Ранее, в православно-византийском круге, эта стихия не допускалась в сакральную зону, существовала изолированно в фольклоре. Удел высокой культуры — священное. «Насколько бесоугоден смех, настолько же богоугодны слезы. Хорошие монахи никогда не смеялись, но часто плакали» 8 (как и идеальные миряне). В XVII — XVIII вв. смех влился в серьезное искусство. Его принесли с собой не только дьявол и его приспешники, появившиеся на сцене, в виршах, в дидактической литературе. (Дьявол по традиции не только пугал, но и смешил.) Смех, комическое в чистом виде прорвало границы серьезного мира высокой культуры.

Смеховая линия развивалась в культуре по многим направлениям. Одно из них было вызвано вторжением народной культуры в пределы культуры ученой. Другое имело свои корни в сакральной зоне культуры. Культура принялась осмеивать самое себя, т. е. перешла на новый этап самоосознания. Она расширяла свои возможности, подключая смеховой регистр. В этом большую роль сыграли недавние школяры, мандровни дяки. Они «разносили устную рекреативную литературу фацеций, анекдотов, мелких речевых травестий, пародийной грамматики и т. п. во всей Украине» 9. Их смех не был непроизвольным, он не означал только радостное или смеховое восприятие мира. Это был и ученый смех. В нем были слышны отголоски католического мира культуры. «Вольный рекреационный бурсацкий смех был родствен народно-праздничному смеху (...) и в то же время этот украинский бурсацкий смех был отдаленным киевским отголоском западного «risus paschalis» (пасхального смеха)» 10.

Категория смеха в украинской высокой культуре не была изолирована от сакральных смыслов, между ними возникало обязательное колебание, о чем свидетельствует самостоятельная жизнь таких жанров, как интермедии, орации, а также десакрализация мистериальных мотивов в вертепе, поглощение этих мотивов народной культурой, и конечно, интенсивное развитие пародии.

В украинской культуре, благодаря постоянному нарушению границ развивалась свобода, а вместе с ней игра; происходило «передразнивание» высоких форм. «Все «языки» были масками и не было подлинного и бесспорного языкового лица» 11. Чужой язык, в том числе язык образца, показывался как некая вещь; он выступал, по М. М. Бахтину, как изображенный жест персонажа. Автор свободно переходил с одного языка на другой, например, с высокого — на язык низовой культуры. Делал он это не только для того, чтобы быть понятным Простецу, главному потребителю культуры той эпохи. Он не просто старался на него воздействовать доступными для него средствами. Автор демонстрировал возможности этого языка, тем самым удваивая и утраивая культурные коды, сохраняя постоянное колебание между авторским словом и пародийным стилем, или вовсе отказываясь от авторского слова. Это явление, характерное для XVII — XVIII вв., предвещает принципы развития украинской культуры. Свобода и игра породили пародию. Риторическое слово, ориентация на образец, столкновение различных языков также способствовали развитию в украинской культуре пародийного начала; оно, в свою очередь, когда текст-пародия отрывался от пародируемого образца, давало мощный толчок стихии комического. Нищенские вирши обыгрывали слова Священного Писания, пародировали мистериальные сюжеты. От них прослеживается прямой путь к «Энеиде» Котляревского; образцом для этой поэмы избран, в соответствии с общей ориентацией эпохи, Вергилий. Для рядового украинского читателя, — как пишет Р. Пиккио, — ориентация на латинский оригинал произведения постепенно утрачивалась. Она сохранялась только для образованных слоев общества 12. Но ее комический заряд не утрачен и поныне.

Граница между сакральным и светским, стимулируя развитие культуры, поддерживалась действием границы между различными уровнями ведущего стиля эпохи. Барокко на Украине, как и везде, расслоилось на высокое, среднее и низовое. Эти уровни не были изолированы; на их границах — что знаменательно — рождались новые художественные формы. Для украинской культуры наиболее значимыми оказались стыки между границами; для нее наиболее продуктивными стали «промежуточные, пограничные явления» (Л. И. Тананаева).

Границы не последовательно пересекали все три уровня: высокое барокко напрямую граничило с низовым, а не только со срединным. Границы высокого и низового барокко, их пересечение, оказались одной из исходных точек развития украинской культуры. Их значение состояло не только в том, что они порождали срединный слой культуры, но и в том, что они сталкивали контрастные, высокие и низовые формы. Это столкновение давало результаты во всех видах искусств, притом в обеих крупных зонах, сакральной и светской. Срединный же уровень барокко не получил должного развития, в то время, как в польской, например, культуре он занял очень важное место.

Высокое украинское барокко дало прекрасные образцы во всех видах искусств, но оно будто остановилось в своем развитии и не смогло подойти к классицизму. Его естественное движение было прервано, многие мастера барокко уже работали в России, дав, соответственно, толчок русскому барокко.

Низовое барокко, напротив, снижая и усваивая темы высокого, распространилось повсеместно, стремительно приобретая национальный облик, усваивая местные традиции. Низовое барокко было открыто для народной культуры, свободно вбирало ее формы и охотно отдавало собственные. Между ними шла своеобразная игра; но главное состояло в том, что они, и низовое барокко, и фольклор, оставались сами собой и никогда не воспринимали условия существования друг друга как свои собственные. Как удачно заметила М. Шевчук, между ними нельзя ставить знак равенства 13. Барочные образцы, опускаясь в народную среду, приспосабливались к ней, но отнюдь не становились вровень с фольклором; они продолжали оставаться искусством круга Киевской академии в его сниженном варианте и так и воспринимались. Фольклор явно реагировал на появление низовых форм барокко и если мог, то усваивал их.

Народное искусство в связях с низовым барокко служило цементирующей основой для развития всей украинской культуры. Их единство сыграло огромную роль в национальной идентификации культуры, служило ее важнейшей приметой. В XVII — XVIII вв. это единство способствовало складыванию национального художественного языка, или диалекта, если воспользоваться определением Б. Р. Виппера, которое недавно напомнила Л. И. Тананаева. «Постепенно в границах этого диалекта, — пишет Б. Р. Виппер применительно к латвийской культуре (с нашей точки зрения, его наблюдения могут быть распространены и на другие культуры, в том числе и украинскую — Л. С.), — развиваются новые оригинальные черты ... Маленькой искры, брошенной в момент напряжения национального самосознания, достаточно, чтобы локальный провинциальный диалект перешел в стадию завершения и самостоятельного художественного языка. Потенциальный стиль превращается в новый национальный стиль» 14.

Благодаря влиянию фольклора, низовой уровень барокко обладал большей свободой, чем высокий; в его распоряжении находилось гораздо больше художественных средств, чем у высокого барокко. Эта его свобода стала ориентиром развития украинской культуры XIX — XX вв. Хотя стремление двух сфер культуры — низового барокко и фольклора — слиться никогда не осуществилось вполне, оно приблизило их друг к другу и создало такой тип их взаимодействия, который таил в себе огромный творческий потенциал, и главное — тип национального восприятия культуры и ее создания.

Позднее фольклор завладевает и высокой культурой, разными художественными направлениями, от реализма до авангарда. Он сказался, например, в творчестве выдающегося мастера XX века, Александры Экстер. Как показывает Г. Ф. Коваленко, художница испытала влияние народной украинской живописи и искала его сознательно. Она продолжила линию столкновений высокого искусства и фольклора, выстраивая свой художественный язык «в соединении вроде бы несоединимого: рациональных схем кубизма и раскованной эмоциональности крестьянских росписей» 15.

Границы между различными уровнями барокко, между барокко и фольклором проходят через светскую и сакральную зоны культуры, как и соседствующая с ними, граница между ученой и народной культурами.

Народная культура — это не только фольклор, она включает в себя и произведения низового барокко. Она поддерживалась им, сливаясь с ним, но не присваивая себе присущие ему свойства. Их граница была прозрачной, в том числе благодаря множеству схождений между ними, наличию общих признаков; например, между виршевой поэзией и народной существует сходство, на что обращали внимание и В. Н. Перетц, и П. Г. Житецкий. Ученая культура вмещает не только барочные произведения, она — шире, так как традиции средневековья были очень сильны на Украине. В ученой культуре наличествуют тексты сакральные и светские. Граница между ученой и народной культурами предполагает их неразрывное единство и взаимодействие.

Отношения между народной и ученой культурами в ту эпоху были очень активными. Образцы ученой литературы и искусства свободно опускались в народную культуру. Она же подпитывала ученую культуру. Их художественные языки, как для создателей произведений, так и для их потребителей, были равноправными кодами, с помощью которых они воспроизводили и воспринимали художественный объект.

Характер отношений между ученой и народной культурами определялся в значительной степени тем, что на Украине, как и в Польше, на что указала Л. И. Тананаева, ученая культура еще не забыла о своих корнях, т. е. о народном искусстве, причем не только на уровне форм, но и функций искусства. XVII — XVIII вв. были для украинской, как и для польской культуры, «моментом переходного состояния, когда мировоззренческие и эстетические идеалы шляхты находили свое органическое выражение в формах недифференцированного искусства, на одном полюсе которого находятся простонародные гравюры или картинки на стекле, а на другом — произведения профессиональных мастеров европейского уровня» 16.

Примером того, как ведет себя граница между народной и ученой культурами может служить творчество Г. С. Сковороды. Непосредственным источником его творчества всегда была Библия. Он никогда не считал ее только каноническим образцом и свободно ее интерпретировал; для этой интерпретации он привлекал формы народной культуры. Народная поэзия, народные верования питали его творчество. Эти два источника не существовали раздельно, а постоянно смешивались в его произведениях чисто барочном духе.

Подобного рода смешение было очень продуктивным. Ученая культура при этом часто утрачивала присущие ей правила и признаки, которые как бы рассыпались, создавая новые формы, испытывавшие давление со стороны форм народной культуры. Так появлялись «срединные» формы, которые не оставались изолированными и, в свою очередь, оказывали влияние и на ученую, и на народную культуру. Например, образцом украинской иконы служит гравюра; обогащенная народным декором, она опускается в народную среду, «захватывая» с собой икону 17. Так выглядел процесс порождения форм «вторичного» фольклора, который использовал литературные, изобразительные, музыкальные стереотипы, трансформируя их в народном духе.

В оппозиции ученой и народной культур очевидно перевешивает народная, отнюдь не подавляя ученую. Она обслуживала как образованные, так и неграмотные слои населения. Происходило это не в последнюю очередь из-за общественно-политической ситуации: отсутствия собственной государственности, из-за вымывания в Польшу и в Россию необходимых для развития ученой культуры кадров. Ученая культура оказывалась будто в стороне от центрального пути украинской культуры, в то время как народная была востребована и постепенно приобрела функцию основного знака украинского национального начала, значения которого понятны всем поколениям украинцев.

Итак, для украинской культуры XVII — XVIII вв. характерна открытость и особая реактивность культурных границ. Два круга культуры, православно-византийский и католический, не просто сосуществовали на ее территории. Они постоянно сталкивались, нарушая границы, разделявшие их, размежевывались и вновь встречались. Что очень важно, они предлагали украинскому культурному пространству свои языки, идеологически наполненные, языки как мировоззрение (М. М. Бахтин), в качестве универсальных. Эти языки стремились к господству, искали путей взаимодействия с языком народной культуры. Каждый из них расслаивался на диалекты, которые функционировали в только им присущей среде. Все эти диалекты не могли не ощущать присутствия друг друга, им была присуща «оглядка на другие языки»(М. М. Бахтин). Осознание функционального различия языков и диалектов было уже полным, языки «критически взаимоосвещались», что способствовало их слиянию и формированию общего языка культуры.

Культура не была разделена на строго изолированные зоны, зонам не были строго предписаны языки. Весь сплав языков и диалектов определял каждое высказывание на языке культуры. В каждом из них уже просвечивала грамматика единого универсального языка, который оказал влияние на становление русской культуры и который участвовал и в формировании культуры польской. На Украине зарождались новые художественные формы, которые связывали ее с восточными и западными славянами. Она усваивала западный опыт и передавала его на восток.

Карта украинской культуры была испещрена границами наподобие лингвистических изоглосс. Они отражали движение историко-культурных процессов, указывали пути перехода из одной сферы культуры в другую, способы перемещения с одного уровня культуры на другой. Нарушение этих границ было необходимым условием для полноценного развития культуры, о чем свидетельствует вклад украинской культуры XVII — XVIII вв. в культуру общеславянскую.

Примечания

 1 Топоров В. Н. Функция границы и образ соседа в становлении этнического самосознания (русско-балтийская перспектива) // Проблемы культурного пограничья. (Круглый стол) // Славяноведение. 1991, № 1. С. 29.

 2 Михайлов А. В. Из истории характера // Человек и культура. М. 1990. С. 57.

 3 Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности // Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 177.

 4 См. Saunders D. Ukrainian Impact on Russian Culture 1750 — 1850. Edmonton, 1985.

 5 Живов В. М. Культурные конфликты в истории русского литературного языка XVII — начала XIX в. М., 1990. С. 10.

 6 Вайгачев С. А. Духовная культура переходной эпохи от средневековья к Новому времени в России и в западной Европе: некоторые типологические параллели // Русская культура в переходный период от средневековья к Новому времени. М., 1992. С. 48.

 7 Тарасов О. Ю. Икона и благочестие. Очерки иконного дела в императорской России. М. 1996. С. 292.

 8 Амфитеатров А. В. Дьявол // Дьявол. М. 1992. С. 107.

 9 Бахтин М.М. Рабле и Гоголь (Искусство слова и народная смеховая культура) // Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 486 — 487.

 10 Бахтин М. М. Рабле и Гоголь. С. 487.

 11 Бахтин М. М. Там же. С. 86.

 12 Піккіо Р. Від Лалли до Котляревського (Про еволюцію одної поетичної формули) // Українське барокко. К., 1993. С. 186.

 13 Шевчук М. Кілька зауважень до проблеми так званого «низового барокко» // Українське барокко. С. 141.

 14 Цит. по: Введение // Профессиональное искусство и народная культура Латинской Америки. М., 1993. С. 7.

 15 Коваленко Г. Ф. Александра Экстер. Путь художника. Художник и время. М. 1993. С. 52.

 16 Тананаева Л. И. О низовых формах в искусстве Восточной Европы в эпоху барокко (XVII — XVIII вв.) // Примитив и его место в художественной культуре. Нового и Новейшего Времени. М., 1982: С. 142.

 17 Фоменко В. М. Київська школа гравюри (1610 — 1718 pp.). Автореф. дис. на зд. вчен. ст. докт. мистецтвознавства. К., 1993. С. 12 — 13.

Андреас Каппелер

МАЗЕПИНЦЫ, МАЛОРОССЬІ, ХОХЛЫ: УКРАИНЦЫ В ЭТНИЧЕСКОЙ ИЕРАРХИИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Историки часто склонны рассматривать историю собственной нации как единичный случай. Нечасто они прибегают к сравнениям либо должным образом учитывают широкий контекст полиэтнической империи. Это можно сказать и об исследованиях по истории украинцев в российском и советском государстве. В этой статье я попытаюсь определить общие принципы и структуры Российской империи и выявить место украинцев в рамках «этнической иерархии».

В Российской империи, как и в других многонациональных государствах, до новейшей эпохи такие этнические факторы как язык, культура и, как правило, даже религия играли подчиненную роль 1. Важнейшими элементами легитимации и организации являлись государь и династии, сословный порядок общества и имперская идея. Лояльность по отношению к государю и империи и сословная принадлежность имели большее значение, чем принадлежность к этнической или конфессиональной группе.

Тем не менее с точки зрения имперского центра более сотни этнических групп царской империи, зафиксированных в переписи 1897 года, не обладали равными правами. Они были выстроены по иерархии, игравшей большую роль в царской политике.

Я различаю три иерархии. Критерием одной является политическая лояльность, второй — сословно-социальные факторы, третья выстраивалась по культурным критериям, таким как религия, жизненный уклад и язык. Все три иерархии влияли друг на друга. Они не были статичны и изменялись в течение столетий. Менялось как положение отдельных этнических групп в этих иерархиях, так и реальное значение самих иерархических структур. Эта модель трех иерархий не дает конкретной, определенной картины, а носит идеально-типический характер. Вероятно, ее можно было бы применить для изучения других многонациональных государств, например, империи Габсбургов или Османской империи.

ИЕРАРХИЯ ПО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛОЯЛЬНОСТИ

Лояльность подданных по отношению к государю и правящей династии — основной стержень Российской империи. Безопасность власти и социально- политическая стабильность являлись приоритетами для центра. Поэтому лояльность нерусского населения окраин имела для него первостепенное значение. С точки зрения царского правительства положение этносов в неофициальной иерархии зависело от степени их лояльности (действительной или предполагаемой). Так, например, большинство кочевников, а позднее поляков и евреев считались ненадежными подданными, в то время как к прибалтийским немцам, финнам и армянам до середины XIX века относились как к верным слугам царя.

В XVII столетии украинцы воспринимались имперским центром как ненадежные казаки (черкасы). Казаки, по крайней мере определенная их часть, были связаны со степью, и потому считались бунтовщиками и потенциальными предателями, как и калмыки, крымские татары и другие кочевники 2. Частые колебания Богдана Хмельницкого и его последователей в политической ориентации между Россией, Речью Посполитой, Крымским ханством и Османской империей лишь усиливали подобное недоверие. Начиная с XVIII века центр считал, по меньшей мере, часть украинцев нелояльными сепаратистами, мазепинцами.

Недоверие центра к украинской элите уменьшалось по мере постепенной интеграции казачьих высших слоев гетманства в русское дворянство. С середины XVIII века многие ее представители — К. Разумовский, О. Безбородько, П. Завадовский и В. Кочубей — состояли на службе у государынь и государей России. Казаки-бунтовщики и мазепинцы постепенно превращались в малороссов, верных служителей династии. Так в первой половине XIX века в общественном сознании России стал преобладать положительный образ малороссов, воспринимавшихся как колоритный вариант русского народа 3. Несмотря на повышение статуса высших слоев Гетманщины в иерархии лояльности благодаря их успешной интеграции в высшие круги русского общества, на исходе XIX столетия был возрожден образ предателей-мазепинцев, чтобы скомпрометировать представителей украинского национального движения и соединить их в общественном мнении с поляками или австро-венграми.

В середине XIX века в самом низу иерархической лестницы политической лояльности находились поляки, евреи, крымские татары, народы Северного Кавказа, а наверху — финны, прибалтийские немцы и армяне. Три последних народа в последней четверти века один за другим потеряли репутацию верных слуг царя и скатились с пирамиды лояльности. Связано это было с распространением национальной идеи и обусловленной этим иерархизацией этносов империи по принципу культуры. Украинцы вновь спустились по ступеням иерархической лестницы. Это было следствием первых политических требований, выдвинутых украинским национальным движением. Сыграл роль и тот факт, что украинцы зачастую рассматривались в тесной связи с поляками, с которыми после восстания 1863 г. ассоциировался образ предателей. Неслучайно умеренные требования украинского национального движения получили название «польской» или «иезуитской интриги». Эта связь с поляками объясняется сословной иерархией.

СОСЛОВНАЯ ИЕРАРХИЯ

Ключевым принципом, гарантировавшим с XVI века целостность Российской империи, была кооптация нерусских элит в высшие круги империи 4. Это соответствовало основной сословной структуре царской империи и ее важнейшему политическому стержню — союзу правящей династии и дворянства. Образцом служило русское дворянство, зародившееся в Московском государстве и упрочившее свои позиции в XVIII веке.

Поэтому решающее значение для иерархического деления постоянно растущего числа нерусских этносов имело наличие у них собственной элиты, вопрос о ее лояльности к царю и соответствии модели русского дворянства. Если эта элита владела землей и крестьянами, обладала самобытной признанной высокой культурой, она признавалась равноправной с русским дворянством и занимала вместе с русскими высшие ступени в иерархии.

Уже в XVI веке лояльная мусульманская элита волжских татар (не подвергшихся уничтожению и не бежавших) была кооптирована в дворянство империи, ей даже были пожалованы русские крестьяне-христиане. Следующей за ней в XVII веке стала полонизированная шляхта Смоленска, в XVIII веке — дворяне — прибалтийские немцы и польская шляхта, в XIX веке финляндско-шведское, румыно-бессарабское и грузинское дворянство, а также, с определенными ограничениями, мусульманская аристократия Крыма, Закавказья и некоторых этносов Северного Кавказа. В последней же трети XIX века мусульманская аристократия Средней Азии более не кооптировалась в дворянство империи. Русские дворяне в принципе не имели никаких преимуществ по сравнению с нерусскими интегрированными дворянами, так же как и русские горожане и крестьяне, поставленные в правовом и социальном плане даже в худшие по сравнению с нерусскими условия.

Нерусской аристократии было гарантировано сохранение ее привилегий, веры и земельных владений (вместе с крестьянами), а с течением времени ее статус пришел в соответствие со статусом русского дворянства. В ответ они, как и русское дворянство, состояли на царской службе, военной или гражданской, и обеспечивали социально-политическую стабильность в своих регионах. Принцип кооптации сохранялся до середины XIX века. Тот факт, что среди кооптированной верхушки были неправославные и даже нехристиане, свидетельствует о том, что автократия большее значение придавала сословному фактору, нежели православию и народности.

Если кооптированная знать проявляла нелояльность к царю или подозревалась в этом, правительство, разумеется, отзывало часть привилегий. В первую очередь это затронуло поляков после восстаний 1830 — 1831 и 1863 гг. Такая реакция была логичной, т. к. лояльность по отношению к государю и правящей династии была необходимым условием союза с элитами. Таким образом, иерархия, основанная на сословных критериях, и иерархия по степени лояльности были тесно связаны друг с другом.

На следующей ступени социальной иерархии стояли этнические группы, высший слой которых не соответствовал модели русского дворянства. И этим высшим слоям были гарантированы привилегии и определенные права самоуправления, однако они не признавались полноценными, равноправными с русскими дворянами, и потому за исключением некоторых высокопоставленных вельмож не были кооптированы в дворянство империи. В XVII и XVIII веках к этой группе прежде всего относились этносы периферийных регионов Востока и Юга империи, кочевники — башкиры, калмыки, буряты и в XIX веке казахи.

В XVII веке украинцы Гетманщины и их казацкие старшины рассматривались Москвой непосредственно в их связи со степью и могли в ту эпоху оказаться на этой второй иерархической ступени 5. Элиты этносов этой категории по сути имели две перспективы: либо они добивались признания как дворяне, либо опускались до состояния государственных крестьян или инородцев. В то время, как украинские казацкие высшие круги шли первым путем и постепенно становились малороссами, имперский центр все менее склонялся в XIX веке к признанию равноправными партнерами кочевых элит. И эта вторая ступень постепенно исчезала из иерархии.

Этнические группы, не имевшие собственной элиты, как правило, не могли стать партнерами царской империи. Это, правда, лишь отчасти относилось к мобилизованным диаспорным группам евреев, армян и греков, в XIX веке — волжских татар, — все они составляли средний городской слой и имели самостоятельные церковные организации 6. Царская империя долгое время была вынуждена ориентироваться на специфические способности этих групп и потому сотрудничала с ними. По этой причине их элиты были интегрированы в высшие городские сословия. Богатые купцы, высокопоставленное духовенство в определенной степени могли взять на себя исполнение роли дворянской элиты, выступив в качестве сотрудника и партнера империи. Эти группы поэтому можно поставить на третью ступень сословной пирамиды.

На четвертом уровне находились некоторые этносы, проживавшие на востоке. Они не имели собственного дворянства и состояли большей частью из крестьян, не зависевших, однако, от землевладельцев других этносов. Это относится к чувашам, мордве, черемисам, вотякам, коми-зырянам, якутам и прочим этническим группам Сибири, а также некоторым горным народам Кавказа, например, чеченцам.

Нижнюю ступень имперской иерархии занимали этнические группы, находившиеся в зависимости от элит других народов. Их значительную часть составляли крестьяне. Вместе с вышеупомянутыми этносами четвертой ступени, речь идет еще и о группах, описываемых исследователями национализма как «малые» или «молодые» народы, не обладающих ни собственной элитой, ни непрерывной государственной традицией, ни развитым языком, ни высокоразвитой культурой 7. В Российской империи к этой категории принадлежали финны, эстонцы, латыши, литовцы, белорусы и украинцы, до разделов относившиеся к Речи Посполитой. Долгое время эти крестьянские народы не рассматривались центром как самостоятельные этнические группы и субъекты политики, но воспринимались только в контексте отношений с владевшим ими дворянством. Такая опосредованность привела к тому, что имперский центр долгое время соединял эстонцев и латышей с прибалтийскими немцами, а литовцев, белорусов и правобережных украинцев с поляками.

Сословная иерархия — от этносов с поместным дворянством до земледельческих народов, не имевших собственного среднего и высшего слоя, представляла важный структурный элемент царской империи. Она прежде всего определяла иерархию культур и языков. В связи с этим считалось, что высокоразвитой культурой и языком могли обладать только этносы с собственной аристократией — поляки, шведские финны, прибалтийские немцы и татары, с некоторыми ограничениями — евреи, армяне и грузины. Языки прочих народов, зачастую долго не имевших письменных стандартов, среди них и украинский, официально не признавались.

Характерно, что украинцы изначально располагались на двух разных ступенях этнической иерархии: украинцы казацкого Гетманата — на второй, а остальные украинцы, лишь в конце XVIII века попавшие под русское владычество, на последней. Высшие круги казачества в конце XVIII века добились кооптации в дворянство империи и тем самым теоретически создали предпосылки для восхождения на первую ступень пирамиды 8. Происходившая одновременно постепенная аккультурация казачьего дворянства привела, однако, к тому, что малороссы перестали восприниматься центром как самостоятельная этническая группа. Но, поскольку к равноправному теперь с русским малоросскому дворянству все чаще стали относиться как к русскому, все украинцы бывшего гетманства воспринимались как региональный вариант русских, что вообще лишило их собственного места в этнической иерархии. Если бы их признали самостоятельной этнической группой, они скатились бы на нижнюю ступень, как крестьянский народ, покоренный чужой (русской) элитой. Этому способствовало то, что с разделами Польши большое число украинцев попало под русское господство, украинцев, прежде в большинстве своем находившихся в зависимости от польского дворянства и потому стоявших на последней ступени, занимаемой крестьянскими народами. Таким образом в XIX веке в глазах русских массы украинцев стали хохлами, прототипом нецивилизованного крестьянина. Они перестали быть прямым объектом царской политики и воспринимались как функция доминировавшей в регионе польской или, соответственно, русской либо русифицированной элиты.

Позиция правительства, рассматривавшего украинцев в их зависимости от поляков, повлияла на царскую политику еще во второй половине XIX века. С другой стороны, в это время впервые царское правительство отступило от принципа кооперации с нерусским дворянством и попыталось земельными реформами 1863 и 1864 гг. противопоставить польских, литовских, белорусских и украинских крестьян их польским господам. Во всяком случае так было сделано в Правобережной Украине, причем достаточно непоследовательно 9. Позднее во время революции 1905 г. правительству стало ясно, что тем самым оно подорвало основы самодержавия.

КРУГИ КУЛЬТУРЫ

В этнической иерархии Российской империи доминировали сословные категории. Начиная с XVIII века, однако с ними начинают соперничать факторы культуры и частично их перекрывают. Вначале речь шла о конфессионально-религиозном факторе, всегда бывшем официальным критерием разграничений, но подчинявшемся сословному принципу. Некоторое время в начале XVIII века нехристиане выделялись как иноверцы. Просвещенный абсолютизм Екатерины II снизил значение религии и выдвинул на первый план эволюционистски понятый критерий жизненного уклада, в первую очередь разграничение прогрессивного оседлого образа жизни и отсталого кочевого уклада инородцев. При Николае I и Александре III вновь возросло значение православия как опоры государственной политики.

По мере распространения концепции нации как преодолевшей сословные границы секуляризованной политической волевой общности и этнической культурной общности, постепенно в течение XIX века выявились и русские этнонациональные элементы. Они смешивались с принципами династии, сословий, цивилизации и религии, не преодолев полностью традиционные интеграционные и разграничительные факторы в царской политике. Гораздо сильнее, чем на политику правительства, новые факторы влияли на русское общество, все более и более охватываемого национальным движением 10.

Культурная иерархия этносов Российской империи определяла степень инаковости, altérité, основанную на различиях жизненных укладов, религии и языка/культуры. В XIX веке ее можно представить в виде системы концентрических кругов, расходящихся от «своего» центрального круга русских вовне ко все более чужому. Вся система подданных империи была отделена от внешнего своей оппозицией к иностранцам (иностранным подданным).

Подданные государя вначале были юридически разделены на две группы: природных («натуральных») и инородцев (иноплеменников, аллогенов) 11. Со времен реформ Сперанского к инородцам относилось неоседлое население империи, т. е. кочевники — калмыки, казахи, буряты и прочие этносы Сибири. Критерием разграничений здесь служил жизненный уклад. Кочевники-инородцы не были полноправными гражданами Российской империи, права их были ограничены, но, с другой стороны, их обязанности были также незначительны, к тому же они имели определенные права самоуправления.

Этот принцип впоследствии был нарушен, когда к юридической категории инородцев были причислены евреи, не получившие при этом освобождения ни от налогов, ни от несения службы, например, рекрутской повинности. Если и не формально, то на практике инородцами считались и оседлые мусульмане Туркестана; их статус туземцев во многом соответствовал статусу кочевников Средней Азии. Таким образом во второй половине XIX века оценка кочевого образа жизни как отсталого с точки зрения цивилизации перестала быть основным критерием, определяющим принадлежность к инородцам. Таким критерием стала иная раса. Инородцы, составлявшие внешний круг культурной иерархии Российской империи, были этносами государства, считавшимися неспособными к интеграции по причине своеобразия культуры и расы. Потому они были вычленены из массы природных граждан и дискриминированы. С другой стороны, и интеграционное давление на них было невелико.

Следующий круг от края к центру определялся противопоставлением христиане — нехристиане. Религиозный критерий в иерархии этносов давно уже стал играть известную роль. В первой половине XVIII века проводилась даже насильственная христианизация, однако со времени царствования Екатерины II нехристиан, проживающих в Российской империи, (за исключением евреев) в широких масштабах больше не трогали. Было гарантировано отправление нехристианских вероисповеданий; неправославным была запрещена только миссионерская деятельность. Государство пыталось контролировать иноверцев, создавая официальные учреждения. Круг оседлых нехристиан, не причисленных к инородцам, состоял из некоторых мусульманских этносов — волжских татар, башкир, крымских татар и мусульман Кавказского региона. В то время остатки народов Севера и Сибири, исповедовавшие анимистические верования, а также буддисты и евреи принадлежали к внешнему кругу инородцев. Итак, второй круг в значительной степени охватывал этносы, верхние слои которых были частично интегрированы в дворянство Российской империи. Во второй половине XIX века царское государство почти не прикладывало усилий, чтобы обратить мусульман империи в христианство или русифицировать их в языковом аспекте.

Следующий круг ближе к центру составляли неправославные христиане. Европеизированная официальная Россия гарантировала отправление других христианских исповеданий и признавала их церковные организации. Запрет был наложен только на миссионерскую деятельность. Православная церковь лишь спорадически пыталась заниматься миссионерством среди неправославных христиан. Все это, в первую очередь, относится к этносам с собственной землевладельческой или городской элитой, — к грегорианцам (армянам), католинам (полякам) и лютеранам (финнам и прибалтийским немцам). Напротив, среди народов, состоявших преимущественно из крестьянских нижних слоев, — эстонцев, латышей, литовцев и белорусских католиков, в XIX веке православная церковь неоднократно проповедовала. Униаты белорусы и украинцы вообще не признавались католиками, а считались отпавшими от православия еретиками. Поэтому их церковная организация была распущена в 1839 г. и окончательно запрещена в 1875.

С шестидесятых годов XIX века царское правительство постепенно вводило ограничения в отношении церквей и духовенства некоторых неправославных христианских этносов, после чего частично перешло к языковой ассимиляционной политике. В первую очередь, это затронуло поляков (а с ними и литовцев), что явилось реакцией на январское восстание 1863 г. И только в конце XIX — начале XX века последовали ограничительные меры по отношению к лютеранской церкви и немецкому языку в прибалтийских провинциях и к армянской церкви и ее школам. Русификация и распространение православия были вызваны не только культурно-религиозными соображениями, здесь сыграл роль и критерий политической лояльности. Представления о недостаточной лояльности некоторых нерусских этносов, подозревавшихся к тому же в подрывных контактах с иностранными державами, породили введение ограничений националистического характера.

Православные этносы империи составляли три внутренних круга. Конфессионально они были теснее связаны с государем, правящей династией и империей, что официально было воплощено в православии, одним из трех ключевых принципов. Православная церковь была признана «ведущей и правящей» в Российской империи. Только она имела право на миссионерскую деятельность, а отпадение от православной веры до 1905 года строго запрещалось под угрозой уголовно-правового преследования.

Во внешнем круге православных находились православные неславяне — грузины, румыны Бессарабии, христианизированные анимисты Средней Волги, Урала, Крайнего Севера и Сибири. В России православие нередко отождествлялось с русскостью, и в XIX веке православные этносы государства подвергались более сильному давлению с целью русификации, чем неправославные. Уже с середины XIX века для православных неславян — грузин и румын — были созданы русские школы, а в последней трети XIX века языковая политика русификации усилилась по отношению к этим этносам. У христианизированных анимистов в это же время, однако, поощрялось развитие школ с преподаванием на родном языке, чтобы сначала укрепить их в вере. У грузин ассимиляционная политика не имела продолжительного успеха, в то время как румынская элита Бессарабии частично была русифицирована, благодаря чему так называемые молдаване попали на край внутреннего круга восточных славян.

Круг православных славян был центром системы концентрических кругов. Официально понятие русский народ объединяло всех восточных славян, а великороссам, малороссам и белорусам отводилась лишь категория племени. Украинский и белорусский считались наречиями, а не языками, как русский 12. Потому ни письменность, ни высокоразвитая культура украинцев и белорусов, как и их элиты, не признавались самобытными.

Противопоставление русских и украинцев стало проблемой с началом украинского национального движения, в эпоху продолжавшегося формирования русской нации и возникновения во второй половине XIX века современного русского национализма. Если русская нация объединяла всех восточных славян, то формирование нации и национальное движение украинцев, самой крупной по численности после русских этнической группы империи, непосредственно угрожали целостности русской нации 13. Это стало причиной особенно жестокого преследования деятельности украинцев в области языка и культуры, что нашло выражение в запретах языка 1863 и 1876 гг. К тому же в первом указе прежде всего прослеживалась его антипольская направленность. Как говорилось выше, правобережные украинцы, белорусы и литовцы с давних времен рассматривались в их функциональной связи с польской элитой; их культурные устремления трактовались как «польская интрига», а языковые запреты должны были задеть и мятежных поляков. Антипольская направленность удара подчеркивается тем, что ограничения коснулись не только украинского и белорусского языков, но и литовского, например, запрет «латинско-польских шрифтов» в сочинениях на литовском языке.

Несмотря на репрессивную языковую политику до начала XX века украинцы не находились в центре внимания. Чаще всего правительство и общественность относились к ним как к лояльным малороссам, либо бесхитростным крестьянам, хохлам. Русское правительство не верило, что украинцы в состоянии собственными силами сформировать нацию, ему казалось, что они могут стать орудием в руках врагов России. Если из Малороссии исходила опасность, то виновны в этом были прежде всего не украинцы, а Польша и позднее Австрия, преследовавшие, как считалось, цель превратить малороссов в мазепинцев  14.

Украинцы и белорусы, подвергавшиеся жестоким репрессиям как этносы, в то же время в гораздо меньшей степени дискриминировались как отдельные личности, если сравнивать с этносами внешнего круга. Украинцам и белорусам, официально считавшимися русскими, в принципе была открыта любая карьера — при условии, что они владеют русским языком. Не было препятствий и у детей от смешанных браков русских и украинцев. Таким образом украинцы не вычленялись и не ущемлялись ни по конфессиональным, ни по расовым соображениям. Это, однако, не означало, что украинский язык и культура и украинский этнос как общность снискали глубокое уважение, напротив, их самобытность не признавалась, а их протагонисты высмеивали их как хохлов, либо боролись как с мазепинцами.

Граница между центральным кругом великороссов и вторым кругом прочих православных восточных славян в XIX веке была нечеткой. Как говорилось выше, с официальной точки зрения имели место различия между племенами и наречиями, которые, однако, становились столь значительны, что вопрос об этом задавался во время переписи населения 1897 г.

Система концентрических кругов таким образом была амбивалентна. Чем дальше этническая группа была удалена от православного русского центра, тем больше была правовая, социальная и политическая дискриминация ее членов, и тем меньше, с другой стороны, была угроза этнической субстанции как общности. Самым слабым ассимилирующее воздействие русского языка и культуры было на инородцев (не служивших в армии, за исключением евреев) и другие нехристианские этносы. Несколько сильнее оно было на неправославных христиан, особенно живших в центре империи, еще более значительно на православных неславян, таких как карелы, мордва или румыны, и сильнее всего — на православных восточных славян. Все это касается как поощряемой правительством русификации, так и естественной ассимиляции переселенцев в русские области или города с преобладающим русским населением.

То, что украинцы в отличие от большинства представителей невосточнославянских, соответственно неправославных этносов (например, поляков или евреев) признавались правительством и обществом принадлежащими к русской элите, увеличивало привлекательность восхождения по линии ассимиляции. Тем более, что в XIX веке украинцы находились на нижней ступени иерархии и на них смотрели как на хохлов. Образ необразованного, неполноценного крестьянского народа был принят и некоторыми украинцами. Они могли преодолеть свой комплекс неполноценности, только войдя в русскую общность и восприняв ее высокую культуру.

Все это было фоном, на котором некоторые украинцы, называемые украинской национальной стороной тоже пренебрежительно хохлами, переходили в более высокий социальный класс. Они делали карьеру в России и соединяли лояльность по отношению к императору и государству и приверженность русской развитой культуре с лояльностью к Украине и ее традициям. Эту важную группу, трудно поддающуюся анализу по источникам и потому систематически почти не изучавшуюся, составляли в большей или меньшей степени русифицированные украинцы. С украинской национальной точки зрения они анахронически считались коллаборационистами. При этом часто забывали, что царская империя даже в последние десятилетия своего существования не была мононациональным государством и что все еще живы были традиционные критерии династического сословного многонационального государства. В этих условиях не было ничего необычного в многонациональной принадлежности и лояльности. Не было необходимости в отождествлении себя исключительно с русскими или поляками, или украинцами; достаточной была лояльность к государству, что в любом случае означало и отказ от нелегальной деятельности, такой как украинофильская агитация. Другая возможность социального восхождения заключалась в принадлежности к «контрэлите» революционного движения, что опять-таки приводило к частичной русификации.

Не все из частично русифицированных и перешедших на более высокую социальную ступень, разумеется, становились русскими. Их идентификацию можно обозначить как ситуативную: ситуация в царской империи в последние годы ее существования требовала принятия русского языка и развитой культуры. Когда после 1917 года ситуация изменилась, многие малороссы вспомнили о скрывавшейся под русифицированной поверхностью своей украинской сути и стали сторонниками и даже министрами Украинской народной республики, а позже украинизированной в языковом отношении Украинской Советской республики.

Около 1900 года критерии политической лояльности и культуры сблизились. По примеру европейских мононациональных государств и в России распространяется точка зрения, что признание государства должно быть конгруэнтно вероисповеданию. Неправославные и нерусские, число которых увеличивалось не только за счет поляков и евреев, но и армян, российских немцев, считались a priori ненадежными и выделялись из русского общества понятием (в данном случае не юридическим, а политико-идеологическим) инородцы из круга «натурального» населения империи. Правительство следовало в этом националистическом направлении, набиравшем силу из-за внешнеполитической напряженности, чтобы использовать его для стабилизации власти. Оно делало это, однако, непоследовательно и достигло своей цели лишь отчасти и ценой продолжавшегося отчуждения большой части нерусского населения, составлявшего в 1897 году по меньшей мере 57 процентов от общего населения.

РЕЗЮМЕ

Положение украинцев в социально-политической системе Российского государства в XIX веке было неоднозначным. Царское правительство и русское общество считали их хохлами, малороссами или мазепинцами. Украинские крестьяне, продолжавшие жить в традиционном украиноговорящем мире оставались доброжелательными, безобидными, даже колоритными в своих танцах и песнях, но в целом некультурными, глупыми хохлами. Украинцы, вступившие на путь социального восхождения и определенной интеграции в русское общество, малороссы, считались, несмотря на некоторые языковые и культурные особенности, частью русского народа. Немногие украинцы, хотевшие развивать собственную самобытную культуру и к тому же создававшие национальные союзы и партии, наталкивались на непонимание в русском обществе: Почему они хотят отделиться от великой русской культуры и нации, предпочтя им провинциальную крестьянскую культуру? Как правило, опасными нелояльными мазепинцами украинцы становились только в связи с польским национальным движением или с австрийской внешней политикой. В последние годы перед началом первой мировой войны высказывалось мнение, в частности Петром Струве, что «украинофилы» могут создать опасность для целостности империи и русской нации 15.

Какие же общие выводы можно сделать, характеризуя царскую империю и русско-украинское взаимодействие?

Иерархии политической лояльности и сословий являлись определяющими структурными элементами Российской империи и не потеряли значения до самого ее конца. Они были дополнены и в какой-то степени даже перекрыты культурной иерархией этносов, роль которой возросла во второй половине XIX века. Учитывая взаимовлияния всех трех постоянно менявшихся иерархий, можно сказать, что сложная структура многонационального государства и традиционная политика правительства, соединенная с новыми элементами, отнюдь не целостная, не поддается одномерным определениям. Царская держава не была просто тюрьмой народов, как считал Ленин и национальные историки. Ключевое понятие «русификация» неадекватно описывает разнообразную национальную политику. Русская империя не была классическим колониальным государством, как часто утверждают. Украинцы — вовсе не народ, соединенный вечной дружбой с русскими, но и не дискриминированный во всех отношениях, угнетаемый колониальный народ. Но и русские тоже не были типичным имперским «народом-господином».

Попытка всеобъемлюще охарактеризовать царскую национальную политику понятием «русификация» подвергается с некоторых пор сомнениям в научных исследованиях 16. Необходимо, правда, отметить стремление русского правительства в течение продолжительного времени к поступательной административной, экономической, социальной, и отчасти, культурной интеграции нерусских этносов. Однако понятие русификации, по моему мнению, должно быть ограничено культурно-языковой сферой и применяться по отношению к политике, приоритетной целью которой является языковая культурная ассимиляция нерусских этносов русским 17. В этом смысле как таковой русификации не было в преднациональную эпоху, до середины XIX века. Многочисленные попытки административного и правового объединения государства, предпринимавшиеся начиная с XVIII века, направленные на обновление России, включавшие и продвижение русского языка как государственного и lingua franca, не могут рассматриваться как русификация в узком смысле слова. Когда в источниках речь идет о русификации, необходимо убедиться, используется ли понятие русский в этническом смысле или относится к империи, ее ценностям и нормам.

Целенаправленная культурно-языковая политика русификации обозначилась только с 1860-х гг., но и тогда она не оформилась во всеохватывающую концепцию, которая могла бы совершенно вытеснить традиционную наднациональную основную модель. Так большинство этносов Азии, отнесенных нами к внешним кругам культурной иерархии, почти не были затронуты русификаторскими мерами. А по отношению к неправославным этносам Запада, дворянство и высокоразвитый язык которых традиционно находились в равноправном положении, напротив, предпринимались агрессивные меры, направленные на языковую русификацию. Важнейшей причиной стало возникновение национальных движений как нерусских, так и русского. Они подрывали традиционную легитимацию царской державы и давали правительству повод в условиях усиливавшегося политического и социального кризиса сначала ставить на национальную карту, стремясь интегрировать дрейфующее в разные стороны русское общество. Правда, и эта политика продвигалась шажками и проводилась непоследовательно — сначала против мятежных поляков, только затем и с меньшей интенсивностью против прибалтийских немцев и армян, и совсем слегка затронула Финляндию. Результаты были обратные, и агрессивная русификация этносов, уже осознавших себя в национальном плане, сильнее активизировала национальные движения.

По отношению к православным этносам внутренних кругов культурно-языковая русификация началась еще раньше и имела определенные успехи, особенно, если этносы не имели собственных элит или ассимилировались в русское общество. Для центрального круга восточных славян, напротив, по мнению центра, русификация была не нужна, поскольку украинцы и белорусы и без того считались русскими. В связи с этим языковые запреты были направлены против тех немногих интеллектуалов, подстрекаемых из Польши, а затем из Австрии, пытавшихся из русских диалектов и региональных культур искусственно создать письменные языки и развитые культуры, чтобы раздробить русскую нацию и дестабилизировать царскую империю. С точки зрения национально активных украинцев в данном случае речь шла об агрессивной политике русификации. Эта политика по отношению к восточным славянам и отдельным православным неславянам имела значительно больший успех, чем по отношению к удаленным от русских и в национальном плане более консолидированных этносов.

Так же дифференцировано, по моему убеждению, нужно применять к царской империи понятие «колониализм». Большинство азиатских областей империи были бесспорно колониями, либо экономическими, как Туркестан, либо поселенческими, как Сибирь. Проживавшие там этносы находились на нижних ступенях сословной и культурной иерархий, на большой территориальной, социальной, культурной и расовой дистанции от русского имперского центра. С другой стороны, находившиеся под владычеством центра и, по меньшей мере, частично управляемые извне северо-западные окраины империи — Финляндия, прибалтийские провинции и Польша — в экономическом и культурном плане были значительно более развиты, чем русский центр, и потому не могут быть названы колониями 18.

Важное отличие от колониальных держав Запада состоит в том, что в структурированной по сословному принципу Российской империи не было деления на имперский русский господствующий слой и нерусские нижние слои. Правда, что большинство политической и военной элиты было русским или было русифицировано, но предпочтение, оказываемое русским как народу не было системой, напротив, по сравнению с нерусскими их нередко ущемляли. Так русские крепостные и их потомки находились в худшей правовой, экономической и социальной ситуации по сравнению с нерусскими государственными крестьянами на Востоке или с финскими, эстонскими и польскими крестьянами на Западе империи. Еще в 1897 году степень урбанизации и образования русских находилась на среднем уровне, если сопоставить их с другими этносами государства. Таким образом, у государственного народа не было правовых, экономических и социальных привилегий, как это имело место в западных колониальных империях.

Украина также не была классической колонией Российской империи. Отсутствовала как пространственная, культурная и расовая дистанция, так и правовая дискриминация украинцев по сравнению с русскими. Украинские историки тем временем вновь ставят вопрос, была ли Украина колонией европейского типа или внутренней колонией царской державы. Употребленное еще Лениным определение «внутренняя колония» было подхвачено украинскими экономистами 20-х гг. М. Волобуевым, М. Слабченко и М. Яворским, а позднее ученым-социологом Михаэлем Хехтером 19. Аргументы их носят преимущественно экономический характер, они подчеркивают экономическую зависимость, эксплуатацию и превращение периферийных этносов в инструмент политически доминирующего центра.

Понятие внутренней колонии не представляется мне адекватным для характеристики русско-украинских отношений в Российской империи 20. Несмотря на то, что в отношениях русского центра и украинской периферии очевидны элементы экономической зависимости, эксплуатации и ущемления культуры, слишком многое говорит против применения понятия колония. Например то, что царский центр видел в Украине часть матушки-России и, как было сказано выше, не дискриминировал украинцев как граждан по сравнению с русскими. Дабы избежать девальвации понятий, использование терминов колониализм, колониальный, колония должно ограничиваться классическим колониализмом, которого на Украине не было.

Модель сословно-социальной и культурной иерархии этносов может быть перенесена и на регион Украины, на ее этнические группы. В сословной иерархии Украины русские и поляки находились рядом, будучи противопоставлены в социальном плане прочим этносам, прежде всего основному слою украинских крестьян. То, что эта коалиция в значительной степени сохранилась, несмотря на многочисленные политические конфликты в Правобережной Украине, имевшие место до конца существования царской империи, показал Даниэль Бовуа 21. Тот факт, что с согласия царского правительства православные «малороссы» продолжали жить при социальной, экономической и частично даже культурной гегемонии польского дворянства, вновь свидетельствует о неизменной силе сословной иерархии.

В иерархиях культур и лояльности русские и украинцы, напротив, были естественными союзниками против чужаков. В последние десятилетия существования царской империи это были евреи, поляки и немцы. Русские националисты и, отчасти, даже само русское государство пыталось (и не всегда безуспешно) использовать антисемитизм, антипольские и антинемецкие кампании для интеграции всех православных восточных славян в «единую и неделимую Россию» 22. Во всяком случае близость культур могла обернуться и конфликтами, когда охваченные национальной идеей украинцы стали противостоять процессу поглощения своей культуры и языка русским языком и культурой. Союзниками украинского национального движения, направленного, в первую очередь, против русского государства, могли стать в этой ситуации евреи, поляки и немцы.

Эта эскизная модель, возможно, поможет объяснить русско-украинские отношения не только в царской империи, но и в Советском Союзе. Нарисованная здесь очень схематично иерархия национальностей пробилась и сквозь революцию. Правда, в Советском Союзе социальная иерархия была преобразована, а категории сословий и дворянства исчезли. Однако принцип кооптации нерусских элит все-таки оставался в силе, так же как и требование политической лояльности. Для новой социальной иерархии этносов важную роль играли сила промышленного пролетариата и укрепление позиций Коммунистической партии.

Изменилась и система концентрических кругов, выстроенных с учетом культурных аспектов. Так евреи (секуляризированные и русифицированные) в 20-е годы смогли покинуть черту оседлости. Однако дистанция между центром и азиатскими этносами, напротив, сохранилась. При Сталине русские вновь стали играть свою ведущую роль в культурной иерархии, право на которую было подвергнуто сомнению в 20-е гг. Условие сохранения политической лояльности оставалось решающим, и основанная на ней иерархия сталинской империи, связанная с царскими ценностными ориентирами, переняла некоторый порядок дореволюционной эпохи.

Украинцы со своим сильным крестьянским началом в эпоху между войнами так же стояли в социальной иерархии гораздо ниже русских и других более урбанизированных этносов, имевших свою промышленность. Культурное размежевание между украинцами и русскими выявилось отчетливее сначала вследствие роста национального самосознания революционных лет и украинизации 20-х гг. С индустриализацией и урбанизацией Украины положение украинцев в социальной иерархии улучшилось, а культурные границы с русскими снова были размыты.

Традиционная амбивалентность положения украинцев снова проявилась, когда при Сталине оживились русские национальные и имперские элементы. С одной стороны, их близость к русскому ядру обуславливала особо чувствительную реакцию на (предполагаемую) нелояльность или движение к национальному отделению. Это выразилось в особенно репрессивной советской политике по отношению к Украине в 30-е гг. и снова в 70-е. С точки зрения центра и русского общества украинские националисты петлюровцы и бандеровцы стали преемниками мазепинцев. «Удар ножом в спину», нанесенный Советскому Союзу украинским руководством в декабре 1991 года, вновь утвердил образ предателей-мазепинцев. С другой стороны, у лояльных украинцев, приспособившихся к русской культуре, и в Советском Союзе были хорошие шансы для карьеры. Хрущев отвел на время малороссам даже роль младших партнеров в правительстве и партии; политическое руководство воспринималось в то время неславянами как русско-украинское. Еще сегодня в России среди других этносов «ближнего зарубежья» белорусы и украинцы считаются особенно близкими родственниками, с которыми охотно сотрудничают и которым готовы идти на известные уступки. Их, однако, не ставят на один с собой уровень ни в социальном, ни в культурном плане и до сих пор не признают самостоятельными нациями со своими национальными государствами. Большинство русских все еще смотрит на украинцев как на малороссов, часть русской нации и не понимает, почему украинцы стремятся утвердить свой язык, свою культуру и свое собственное государство. Несмотря на урбанизацию и индустриализацию украинцы все еще считаются неразвитым крестьянским народом, хохлами. Правда, языковая, культурная и историческая близость привела к тому, что между русскими и украинцами почти нет этнических антагонизмов. Настоящая «дружба народов» возможна лишь тогда, когда русские признают в украинцах равноценную нацию.

Примечания

 1 См. Raeff M. Patterns of Russian Imperial Policy Toward the Nationalities, in: Allworth E. (ed.): Soviet Nationalities Problems. New York — London, 1971. P. 22 — 42; Starr S. F. Tsarist Government: The Imperial Dimention, in Azrael J. R. (ed.): Soviet Nationality Policies and Practices. New York, 1978, P. 3 — 38; Thaden E. C. Russia's Western Borderlands, 1710 — 1870. Princeton 1984; Цимбаев Н. И. Россия и русские (национальный вопрос в Российской империи), в кн.: Русский народ: Историческая судьба в XX веке. Москва, 1993. С. 39 — 50; Lieven D. The Russian Empire and the Soviet Union as Imperial Polities // Journal of Contemporary History 30 (1995), P. 607 — 636; Kappeler A. Rubland als Vielvolkerreich. Entstehung, Geschichte, Zerfall. Miinchen, 1992. (Русское издание: Каппелер А. Россия — многонациональная империя. Возникновение, история, распад. М., Прогресс, 1996.) Я отсылаю в связи со статьей в целом к последней книге, в которой приведены основные источники и исследования, опубликованные до 1991 года.

 2 См. Torke H.-J. The Unloved Alliance: Political Relations between Muscovy and Ukraine in the Seventeenth Century, in: Ukraine and Russia in their Historical Encounter. Ed. by Potichnyi P. J. et al. Edmonton 1992. P. 39 — 66; Kappeler A. Das Moskauer Reich des 17. Jahrhunderts und seine nichtrussischen Untertanen, in: Forschungen zur osteuropaischen Geschichte 50 (1995). P. 185 — 198.

 3 cm. Saunders D. The Ukrainian Impact on Russian Culture 1750 — 1850. Edmonton 1985; Bushkovitch P. The Ukraine in Russian Culture 1790 — 1860: The Evidence of the Journals, in: Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas 39 (1991). P. 339 — 363; Raeff M. Ukraine and Imperial Russia: Intellectual and Political Encounters from the Seventeenth to the Nineteenth Century, in: Ukraine and Russia. P. 69 — 85.

 4 См. литературу, указанную в ссылке 1. Краткое резюме в: Каппелер А. Включение нерусских элит в российское дворянство XVI — XIX вв. Краткий обзор проблемы. В: Сословия и государственная власть в России. XVI — середина XIX вв. Международная конференция — Чтения памяти акад. Л. В. Черепнина. Тезисы докладов. Москва 1994. С. 215 — 225.

 5 См. Kappeler A. Das Moskauer Reich...

 6 О концепции см.: Armstrong J. A. Mobilized and Proletarian Diasporas // The American Political Science Review 70 (1976). S. 393 — 406.

 7 Hroch M. Social Preconditions of National Revival in Europe. A Comparative Analysis of the Social Composition of Patriotic Groups among the Smaller European Nations. Cambridge 1985; Chlebowczyk J. On Small and Young Nations in Europe. Wroclaw, etc. 1980. Об украинцах: Rudnytsky I. L. Observations on the Problem of «Historical» and «Non-historical» Nations // Harvard Ukrainian Studies 5 (1981). P. 358 — 368; Grabowicz G. G. Some Further Observations on «Non-historical» Nations and «Incomplete» Literatures. A Reply, ibid. P. 369 — 388; Kappeler A. Ein «kleines Volk» von 25 Millionen: Die Ukrainer um 1900, in: Kleine Volker in der Geschichte Osteuropas. Festschrift fur GUnther StOkl zum 75. Geburtstag. Ed. by M. Alexander et al. Stuttgart 1991. P. 33 — 42; перевод в сокращении см. Journal of Ukrainian Studies 18 (1993). P. 85 — 92.

 8 Kohut Z. E. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy. Imperial Absorption of the Hetmanate 1760s — 1830s. Cambridge, Mass. 1988; Saunders D. Op.cit; Raeff M. Some Observations on Russo-Ukrainian Relations in the 18th and Early 19th Centuries (Primarily Cultural from a Russian Perspective), in: Między wschodem a zachodem. Rzeczpospolita XVI — XV1I1 w. Studia ofiarowane Zb. Wójcikowi... Warszawa, 1993. P. 179 — 186.

 9 Beauvois D. La bataille de la terre en Ukraine 1863 — 1914. Les Polonais et les conflits socio-ethniques. Lille 1993.

 10 Общие работы по этому вопросу: Thaden E. С. (Ed.): Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855 — 1914. Princeton, 1981; Kappeler A. (Ed.): Die Russen. Ihr

Nationalbewubtsein in Geschichte und Gegenwart. Köln 1990; Weeks Th. R. The National World of Imperial Russia: Policy in the Kingdom of Poland and Western Provinces, 1894 — 1914. Ph. D. Diss. University of California, Berkeley 1992; Дьякин В. С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (ХI (в.) // Вопросы истории 1995. № 9. С. 130 — 142.

 11 Die Nationalitaten des Russischen Reiches in der Volkszahlung von 1897. Ed. by H. Bauer et al. Vol. A — B. Stuttgart 1991. Pp. 416 — 428. Термин инородцы в XIX веке с уничижительным оттенком употреблялся также по отношению к другим нерусским и неправославным этносам.

 12 Die Nationalitaten. Vol. A. P. 166 — 171.

 13 См. о более поздней фазе см: Andriewsky О. The Politics of National Identity. The Ukrainian Question in Russia, 1904 — 1912. Ph. D. Diss. Harvard 1991, а в целом Szporluk R. The Ukraine and Russia, in: Conq uest R. (ed.): The Last Empire. Nationality and the Soviet Future. Stanford 1986. P. 151 — 182.

 14 См., например, Щеголев С. Н. Украинское движение как современный этап южно-русского сепаратизма. Киев 1912; Reshetar J. S., Jr. Ukrainian and Russian Perceptions of the Ukrainian Revolution, in: Ukraine and Russia..., P. 140 — 164.

 15 cm. Andriewsky O. Op. cit.

 16 Thaden Ed. (ed.), Russification; Weeks Th. R. The National World; id. Defining Us and Them. Poles and Russians in the «Western Provinces», 1863 — 1914 // Slavic Review 53 (1994). P. 26 — 40; von Pistohlkors G. «Russifizierung» in den baltischen Provinzen und in Finnland im 19. und beginnenden 20. Jahrhundert // Zeitschrift fur Ostforschung 33 (1984). P. 592 — 606.

 17 Эли Вейнерман, напротив, недавно выступил за расширенное трактование дефиниции. Он различает политическую, языковую, религиозную, культурную и этническую русификацию и подчеркивает, что все варианты были направлены на дальнейшую ассимиляцию (Russification in Imperial Russia: The Search for Ethnic Homogeneity in the Multinational State, unpubl. manuscript).

 18 cm. Hind R. J. The Internal Colonial Concept // Comparative Studies in Society and History 26 (1984). P. 543 — 568, здесь Р. 554 — 560; Юрген Остерхаммель справедливо сетует, что концепция колониализма в отношении России и Советского Союза «до сих пор не дискутировалась с необходимой тщательностью»: Kolonialismus. Geschichte — Formen — Folgen. Mtinchen 1995. S. 122.

 19 Михаїло Волобуев: До проблеми украінской зкономіки // Більшовик України 1928,2 — 3,цит. по Документи украінского комунізму. New York, 1962. P. 132 — 230; Hechter M. Internal Colonialism. The Celtic Fringe in British National Development 1536 — 1966. London 1975; Mace J. E. Communism and the Dilemmas of National Liberation. National Communism in Ukraine. 1918 — 1933. Cambridge, Mass. 1983. P. 161 — 190; Hind: The Internal...

 20 Такие же аргументы приводил уже Rudnytsky I. L. The Role of the Ukraine in Modern History // Slavic Review 22 (1963). P. 204 — 205. Напротив, за применение колониальной парадигмы к истории Украины недавно высказался Grabowicz G. G. Framing the Contexts // Slavic Review 54 (1995). Pp. 676 — 679.

 21 Beauvois D. La bataille de la terre...

 22 cm. Wynn Ch. Workers, Strikes and Pogroms. The Donbass — Dnepr — Bend in Late Imperial Russia, 1870 — 1905. Princeton 1992; Weeks Th. Ukrainians and Official Russia. A Deafening Silence. Discussion Paper Conference. New York, Nov, 1994; Kappeler A. Ukrainians and Germans in Southern Ukraine, 1870s to 1914, in: German-Ukrainian Relations in Historical Perspective. Ed. by Hans-Joachim Torke and John-Paul Himka. Edmonton & Toronto, 1994. P. 60 — 61.

(Перевод Н. Лопатиной)

Алексей Миллер

РОССИЯ И РУСИФИКАЦИЯ УКРАИНЫ В XIX ВЕКЕ

Очевидно, что «национальные» концепции истории в очень большой степени есть настоящее, опрокинутое в прошлое. В этом смысле они отражают интересы национальных политических элит и национальных или «национализирующихся» государств 1. Но вполне ли национальные концепции истории отражают интересы историков? Очевидно, что телеологический подход к конструированию национальных мифов будет доминировать. Вопрос — позволим ли мы ему доминировать безраздельно? В этом главный и вполне мною разделяемый пафос вызвавшей оживленную дискуссию работы М. фон Хагена 2. Иначе говоря, эта статья адресована тем российским и украинским историкам, которые не готовы целиком посвятить себя «упражнениям на заданную тему».

Процесс развития украинского национального самосознания и формирования украинской нации в XIX в. до сих пор описывался по преимуществу в двух оптиках. Одна из них — это телеологическая оптика естественности и безальтернативности процесса, который, подобно траве, пробивающейся сквозь асфальт, неизбежно преодолевает все препятствия, создаваемые антиукраинской политикой империи. Другая оптика, представленная, например, в сочинении Н. И. Ульянова 3, оценивает этот процесс как цепь трагических, противоестественных случайностей и плод интриги разнообразных антирусских сил.

Я хочу предложить посмотреть на этот процесс иначе — как на процесс закономерный, но не предопределенный. Иными словами, мой исходный вопрос таков — была ли в XIX в. альтернатива, и, если да, то почему она не была реализована 4?

Та потенциальная альтернатива, которую я хочу рассмотреть, это русификация украинцев. То есть, я хочу перефразировать знаменитое и несправедливое во всех его составляющих изречение Валуева «украинского языка не было, нет и быть не может» в формулу, которая тогда, в середине XIX в. вполне имела право на существование: «украинского языка могло бы не быть» как альтернативы русскому, подобно тому, как гэльский или провансальский не являются сегодня альтернативой соответственно английскому и французскому.

Итак, большинство в русском образованном обществе и в правительственных кругах в течение всего XIX в. разделяет концепцию триединой русской нации, включающей в себя велико-, мало- и белорусов 6. С точки зрения успеха реализации этой концепции в XVIII в. была проделана, если воспользоваться современным штампом, большая и успешная работа. Административная автономия гетманата была уничтожена, традиционные украинские элиты были в подавляющем большинстве инкорпорированы в русское господствующее сословие и ассимилированы, а более развитая в XVII и части XVIII в. украинская культура подверглась провинциализации и стала по преимуществу крестьянской. Этим были созданы первоначальные предпосылки для решения значительно более трудной задачи — русификации массы украинского крестьянства.

Можем ли мы оценить эту безусловно трудную задачу как заведомо невыполнимую для того времени? Доступный нам для сравнения благодаря Юджину Веберу пример — Франция, в которой даже в середине XIX в., по крайней мере, четверть населения не говорила по-французски, a patois (наречия) часто были настолько далеки от французского, что путешественнику не у кого было спросить дорогу — нереальная ситуация при разговоре какого-нибудь проезжего русского барина с украинским крестьянином 6. С французским патриотизмом среди этих неговорящих по-французски крестьян дело обстояло плохо. Охотники сопротивляться франкоизации имелись. Между тем Мистраль стал последним гением провансальского стихосложения, а его современник Шевченко — одним из основателей украинского литературного языка. То есть французам удалось, хотя только к концу XIX в., утвердить французский как единственный и единый язык высокой культуры для всей территории Франции, что позволило им в XX в. создать национальный миф о естественности, совершенной добровольности и давности этого состояния.

Почему русским не удалось сделать с Украиной того, что французы сделали с Лангедоком или Провансом? (Правомерен и вопрос, почему, после того, как эта неудача стала очевидной, России не удалось построить с Украиной отношения англо-шотландского образца, что также можно считать вариантом успешной, хотя и ограниченной, ассимиляции 7. Однако ответ на этот вопрос лежит во многом за рамками рассматриваемого в данной статье отрезка исторического времени 8.)

Неудача ассимиляционных процессов на Украине объясняется комплексом причин. Часть из них применительно к России условно можно определить как «внешние», часть связана с особенностями украинского этноса и развитием украинского национального движения и самосознания. Но были и сугубо «внутренние» причины, ограничивавшие русский ассимиляторский потенциал.

Осложнявшие решение этой задачи «внешние» факторы в самом общем виде можно определить так — в своем взаимодействии русские и украинцы никогда не были одни. После включения Правобережной Украины в состав империи социально доминирующей группой оставались здесь польские землевладельцы. Вплоть до восстания 1863 г. Петербург в своей политике на Украине придерживался по преимуществу имперско-сословной логики, видя в польских помещиках прежде всего опору для контроля над украинским крестьянством и поддержания крепостнического порядка. Только после 1863 г. правительство в значительной мере, хотя и не полностью, перешло от традиционно имперских, надэтнических к националистическим принципам политического целеполагания. Однако даже в начале XX в., после всех конфискаций и других мер правительства, направленных на ослабление польского землевладения на Украине, половина земельных угодий оставалась здесь в руках поляков, что во многом было связано с неэффективностью и продажностью русской администрации 9.

Русская высокая культура никогда не имела здесь монопольного положения, польская всегда выступала конкурентом и альтернативным образцом для подражаний. Значительная часть текстов раннего, романтического периода развития украинского национализма, в том числе произведения Шевченко и Костомарова, имели в качестве образцов сочинения польских романтиков.

К этим же «внешним» факторам можно отнести сознательные усилия поляков, а несколько позже и австрийских властей, то, что в России XIX в. называлось польской и австрийской интригой. Во второй трети XIX в. польские политики, по преимуществу из среды эмиграции после восстания 1830 — 1831 гг., прежде самих украинцев сформулировали различные версии украинской идентичности. Большинство этих концепций объединял антиимперский пафос, который нередко соединялся с антирусским чувством. Один из наиболее глубоких украинских историков Иван Лысяк-Рудницкий посвятил биографические очерки трем идеологам польского украинофильства: Ипполиту (Владимиру) Терлецкому, Михалу Чайковскому и Франтишеку Духиньскому 10. Вывод Рудницкого однозначен: «Поляки украинофилы и украинцы польского происхождения (граница между этими двумя категориями была очень зыбкой) внесли существенный вклад в создание новой Украины... Их влияние помогло украинскому возрождению преодолеть уровень аполитичного культурного регионализма и усилило его антироссийскую боевитость» 11.

Начиная с этого времени и вплоть до советско-польской войны 1920 г. разнообразные польские политические группировки в эмиграции, в Галиции и собственно в Российской империи последовательно стремились к упрочению украинского сепаратизма как потенциального союзника (или инструмента) в борьбе за освобождение от власти российской империи и ее развал.

Уже само то обстоятельство, что не вся территория проживания украинского этноса находилась в составе Российской империи, создавало серьезные трудности для политики русификации украинцев. Заметно более либеральный режим Габсбургов открывал исключенные в России возможности образовательной и публикаторской деятельности на украинском языке. Во второй половине XIX в. Галицию не случайно называли украинским Пьемонтом. Именно в Галиции переход украинской политической мысли к идее независимости произошел на рубеже веков, то есть на два десятилетия раньше, чем в российской части Украины 12. Изданная здесь литература на украинском различными способами переправлялась в Российскую империю.

Вопрос о том, в какой мере Вена не только создавала эти возможности, но и целенаправленно способствовала такой деятельности, нуждается в дополнительном изучении. Тем не менее, определенно можно сказать, что Вена разрабатывала планы использования галицийских русинов в борьбе с панславистской пропагандой Петербурга, и что в некоторых случаях эти планы обсуждались и координировались с поляками. (Замечу, что Петербург не менее активно использовал в борьбе за «умы и сердца» галицийских русинов подрывную литературу, агентов и другие сходные методы 13.)

Важная роль в этой игре принадлежала и Ватикану, который, безусловно, сделал много для того, чтобы униатская церковь превратилась в патрона украинского национального движения, каковой изначально она вовсе не являлась.

Д.-П. Химка, наиболее авторитетный из современных специалистов по истории Галиции, вообще считает, что, если бы Россия получила Восточную Галицию после Венского конгресса или даже оккупировала ее в 1878 г. в ходе Балканского кризиса, «украинская игра была бы закончена не только в Галиции, но и в надднепрянской Украине» 14.

Среди затруднявших ассимиляцию особенностей украинского этноса прежде всего следует выделить демографический и социальный факторы. Первый из них подробно проанализировал Д. Саундерс, подчеркнувший большую численность украинского этноса и его более высокую рождаемость по сравнению с русскими 15. Продолжительность жизни на Украине также была в течение последних двух веков выше, чем в России. (Это, кстати, еще одно свидетельство непригодности колониальной модели, по крайней мере в ее чистом виде, для описания русско-украинских отношений 16.) Вместе с тем, при огромной абсолютной численности украинского населения Российской империи, его соотношение с массой русского населения остается в рамках пропорций, характерных для случаев более или менее успешной ассимиляции в европейских государствах.

Безусловно затрудняли русификацию этнические различия, историческая память об автономии и националистическое движение. Однако по своему масштабу эти факторы, по крайней мере, не выходят за рамки «общеевропейской нормы» для подобных ситуаций. Барьер этнокультурных различий не был как-то специально высок. Примеров русификации украинского крестьянина — вдоволь. С русской стороны ассимиляция украинцев никогда не отторгалась ни на официальном, ни на бытовом уровне.

Вряд ли можно говорить о какой-то исключительной силе и развитости украинского националистического движения до рубежа веков, даже в сравнении с сугубо «неисторическими», если воспользоваться терминологией О. Бауэра, народами.

Мне кажется, что при всей важности упомянутых факторов, их недостаточно для объяснения неудачи русификации. Причины этой неудачи во многом нужно искать в неэффективности и ограниченности самих русификаторских усилий. Иначе говоря, это не только история успеха борьбы украинских националистов, но и история неудачи их противников.

Сравним политику французских и русских властей. Административные запреты — единственная сфера, где Петербург может конкурировать с Парижем в рамках этого сравнения. Подчеркну — конкурировать, но не превзойти. Трактуя украинский так же, как французы трактовали patois, а это естественная позиция для сторонников концепции триединой русской нации, российские власти запрещали использование украинского в администрации, школе, издании книг «для народа», в чем совершенно не отличались от властей французских. Иначе говоря, преследования украинского языка в Российской империи выделяются своей жесткостью только на фоне отношения тех же российских властей к языкам других народов империи, но не на фоне французского опыта 17. И в рамках русификаторской логики эти репрессии против украинского языка больше свидетельствуют об убежденности в необходимости и «естественности» русификации украинцев, и об отсутствии такой убежденности по отношению, например, к эстонцам, но не о сознательном стремлении ущемить украинцев побольнее, чем кого-либо другого.

Замечу, что в отношении этих запретительных мер в русском обществе и даже в правительственных кругах не было единства. Многие сторонники концепции триединой русской нации полагали, что процесс культурной унификации будет развиваться сам по себе, а усилия властей, особенно запретительного характера, лишь затрудняют его. (Уже Ю. Самарин высказывался в том смысле, что не следует посягать на украинскую культурную самобытность, и сосредоточиться на укреплении политико-экономического единства. Однако современный ему политический режим оставлял мало пространства для подобных усилий.)

Эти разногласия отразились, отчасти, и в реализации наиболее знаменитых запретительных мер в отношении украинского языка — Валуевского декрета 1863 г. и Эмского указа 1876 г. Уже то обстоятельство, что знание украинского языка учитывалось в течение ряда лет при приеме на работу в цензуру 18, означает, что запреты не были всеобъемлющи не только де-юре, но и де-факто. (В 1896 г. цензура разрешила к изданию 58% рассмотренных украинских текстов 19.) Важно было бы выяснить, что стояло за многочисленными внутренними инструкциями, то сужавшими, то расширявшими сферу применения Эмского указа вплоть до начала XX в.

Вообще, история этих документов требует серьезного дополнительного изучения. Предстоит еще установить соотношение собственно антиукраинской их мотивации, каковая несомненно присутствовала, и антипольской. Декрет 1863 г. прямо связан с попытками распространить Январское восстание на Волынь и Подолию. Факт издания большинства украиноязычных публикаций, импорт которых запрещался Эмским указом, в Галиции также позволял усматривать в них «польские происки». Имели значение и вовсе не этнические, социально-охранительные мотивы, поскольку за украиноязычными публикациями для народа власти подозревали, и порой не без оснований, «революционные идеи».

Как бы то ни было, акты подобного рода могут иметь принципиально различную логику. Они могут быть мерами сугубо охранительного, запретительного порядка — и тогда судьба их печальна. Но они могут быть и частью активистского ассимиляторского плана. Однако для успеха наступательной ассимиляторской политики одних запретов совершенно недостаточно. Нужны меры, которые в рамках русификаторской логики можно было бы назвать конструктивными.

Что могло заставить украинского крестьянина заговорить по-русски? Это прежде всего школа с русским языком преподавания и армия. Эффективность использования этих инструментов была низкой. Вспомним, что всеобщая воинская повинность вводится в России только в 1874 г., то есть заметно позднее, чем во Франции. При том, что избежать армейской службы крестьяне стремились всюду, в России у них для этого было заметно больше оснований, чем во Франции, где их «питание, жилье, гигиена и одежда были заметно лучше, чем дома» 20. Позднее же, в период первой мировой войны, российская армия сама стала не только ареной, но и одним из генераторов национальных разделов 21.

Что до школы, то лучшей иллюстрацией к этому вопросу может служить ответ сторонника русификаторской логики министра просвещения Глазова Российской Академии наук, которая в 1905 г. справедливо признала украинский язык развитым самостоятельным языком, а русификаторскую логику, как следствие, анахроничной. Сторонники введения украинского в качестве языка обучения в начальной школе указывали, что низкий уровень грамотности украинских крестьян связан с необходимостью обучения на неродном языке. Министр отвечал, что низкий уровень грамотности объясняется прежде всего двухгодичным образованием, и решать проблему нужно не введением украинского языка, а расширением начального обучения с двух до четырех лет 22. Иными словами, даже в начале XX в. школа, в силу плачевности своего положения, не могла служить эффективным инструментом русификации.

Наладить качественную систему начального образования на Украине, как и повсюду в империи, Петербург был не в состоянии как по финансовым, так и по политическим причинам. К последним отнесем общее ретроградство российских правителей, с подозрением смотревших на саму идею расширения круга образованных людей, а также постоянный конфликт с этими образованными людьми, которые с большей охотой отправлялись «в народ» с социалистической агитацией, чем как государственные чиновники и учителя. Не случайно правительство даже пыталось привлечь чиновников на службу на Украине установлением специальных надбавок к жалованию.

Русский помещик также не был эффективным проводником русификации. Растянувшаяся на многие десятилетия борьба царских властей с польским землевладением и другими элементами польского влияния в так называемом западном крае дала весьма ограниченные результаты 23. России не удалось создать в Правобережной Украине сколько-нибудь мощного, культурно и социально эмансипированного слоя русских землевладельцев. Даже получивший на Украине землю русский помещик предпочитал жить в городе и никак не мог сравниться по своему культурному влиянию в деревне с польским шляхтичем-землевладельцем.

Слабость русских землевладельцев как группы по сравнению с польскими была, в свою очередь, причиной того, что земская реформа не была распространена на западные губернии и земские школы не могли восполнить слабость государственной системы образования.

Выходит, что, вне зависимости от желания авторов запретительных указов, сделать их частью наступательного ассимиляторского плана не удалось.

Ю. Вебер подчеркивает, что все усилия французских властей — заметно более интенсивные, организованные и продолжительные, чем в России — по насаждению французского языка не давали ощутимых результатов, пока они не оказались подкреплены такими неизбежными следствиями модернизации, как урбанизация, развитие системы дорог, рост мобильности населения 24. Иными словами, когда выгоды от владения французским стали очевидны и повседневно ощутимы 25. Если мы обратимся к украинской ситуации, то увидим справедливость этого замечания даже на материале начала XX в., когда, как мне кажется, дело русификации украинцев по «французскому образцу» в целом было уже проиграно. Как показал С. Гутье, процент голосовавших за украинские списки на выборах в Учредительное собрание 1917 г. в городах был неизменно ниже, чем процент украинского населения — то есть ассимиляционные процессы работали 26. (Замечу, что картина будет еще более впечатляющей, если учесть, что среди русского населения украинского города было немало обрусевших украинцев.) Однако быстрый рост городов в Российской империи начинается лишь в последней декаде XIX в. 27

Даже мобильность сугубо горизонтальная, то есть связанная не с переездом из деревни в город и изменением социального статуса, а лишь с переселением на свободные земли в Сибири и Казахстане, практически предопределяла ассимиляцию. Мы знаем, что переселенческая политика по отношению к русскому крестьянину стала возможной только после столыпинского указа о праве выхода из общины. Но украинский крестьянин не знал общинной собственности на землю, и к нему эту политику можно было применять заметно раньше, чем в 1906 г. Однако сделано этого не было, что является еще одним свидетельством неэффективности и несистемности русификаторской политики в отношении украинцев. Более того, в своем стремлении сохранить преобладание православного и, как тогда считалось, русского населения над поляками, власти не поощряли желание страдавших от земельного голода крестьян Украины переселиться на свободные земли в других регионах империи 28.

Таким образом, арсенал средств, которыми российское правительство могло воспользоваться в XIX в. для русификации украинцев, был ограничен из-за общей отсталости страны, запаздывания модернизационных процессов и неэффективности административной системы.

В свою очередь, слабости административной системы предопределяли непоследовательность российской политики, которая существенно менялась не только в связи со сменой самодержцев, но и из-за смены генерал-губернаторов. Это отчасти объясняется отсутствием единства воли в вопросах о задачах, направлениях и средствах русификаторской политики равно в правящих кругах и в обществе в целом, что во многом было связано с запоздалым отказом императорского двора от собственно имперской логики, делавшей акцент на традиционалистской, ненационалистической легитимации царской власти. Сама необходимость целенаправленных усилий по русификации украинцев была в России осознана лишь в середине XIX в., который, собственно, и был тем «окном возможностей», когда такая политика могла дать результат. Таким образом, само правительство оказалось неспособным эффективно воспользоваться даже теми средствами, которые были ему доступны.

Отсутствие единства в правящих кругах и в общественном мнении дополнял постоянно углублявшийся в XIX в. кризис в отношениях власти именно с той образованной частью собственно русского общества, сотрудничество которой было столь необходимо для успеха любых русификаторских усилий.

Также весьма важно, что сама модель социально-политического устройства самодержавной России становилась все менее приемлема для ее граждан. Переход властей к контрреформаторской политике в 1870-е гг., утверждение бюрократическо-полицейского образа режима и нараставший с этого времени политический конфликт в самом русском обществе неизбежно подрывали привлекательность России как центра интеграционного притяжения для иноэтнических элит. Отсутствие представительских структур до 1905 г., равно как и политика режима в отношении Государственной Думы и «национального» представительства в ней после 1905 г. и особенно 1907 г. выталкивали даже федералистски настроенных «национальных» политиков в положение контрэлиты.

Закрытость политической системы даже в начале XX в. оставляла крестьянство вообще, и украинское в частности, отчужденным от политической жизни и открытым для влияния радикальной пропаганды, будь то чисто социалистического, или националистически окрашенного толка. Р. Шпорлюк не без основания считает, что даже само русское крестьянство вплоть до начала XX в. не было вполне русифицировано, то есть не чувствовало себя частью политической нации в современном значении этого понятия 29.

Таким образом, в российско-украинских отношениях XIX в. вполне проявилась ограниченность ассимиляторского потенциала царской России вообще. По сути дела, российское правительство полагалось на стихийную ассимиляцию, ограничившись системой запретов по отношению к пропагандистским усилиям украинских националистов. Реальный исторический итог развития этой ситуации оказался вполне закономерным.

Примечания

 1 Блестящий анализ этих механизмов см. в: Wallerstein E. Does India Exist? // Wallerstein E. Unthinking Social Science. The Limits of Nineteenth-Century Paradigms. Cambridge, 1995. 2nd ed. P. 131 — 134.

 2 von Hagen M. Does Ukraine Have a History? // Slavic Review, Fall 1995.

 3 Ульянов H. И. Происхождение украинского сепаратизма. М., 1996. (Первое издание — New Haven, Conn. 1966.)

 4 Оговорюсь еще раз, что за интересом к альтернативности этого процесса не стоит стремления представить свершившиеся факты как «ошибку истории» или случайность.

 5 Концепция триединой русской нации до сих пор оказывает влияние на русское общественное сознание — достаточно вспомнить, например, эссе А. И. Солженицына «Как нам обустроить Россию». В современной ситуации концепция эта анахронична и входит в очевидное противоречие с реалиями. Однако сказать о ней то же самое применительно к XIX веку означало бы упустить из виду целый ряд интересных исследовательских проблем.

 6 Weber E. Peasants into Frenchmen. The Modernization of Rural France. 1870 — 1914. Stanford, 1976. гл.6.

 7 Суть «шотландского» варианта наиболее емко сформулировал С. М. Grieve («Albyn, or Schotland and the Future»): «Отсутствие шотландского национализма, как это ни парадоксально, есть форма шотландского самоопределения». Цит. по: Harvie Ch. Schotland and Nationalism. Scottish Politics, 1707 — 1994. London & New York, 1994. P. 34.

 8 Замечу лишь, что ликвидация Екатериной II автономии гетманата и «растворение» традиционных малороссийских элит в русском дворянстве лишали Петербург партнера, которого всегда имел Вестминстер в лице шотландских элит. Иначе говоря, Петербург сам разрушал перспективы «шотландского» варианта, поскольку новые украинские элиты, возникавшие в середине XIX в., в большинстве своем были уже народнические, то есть непригодные в качестве партнера для официального Петербурга.

 9 BeauvoisD. Walka о ziemie. 1863 — 1914. «Pogranicze», Sejny, 1996. S. 19 — 73.

 10 Лисяк-Рудницький І. Історични есе. Т. 1. Київ, 1994. С. 221 — 277.

 11 Лисяк-Рудницький І. Історични есе. Т. 1. С. 276.

 12 Rudnytski 1. Essays in Modern Ukrainian History. Edmonton, 1987. P. 197.

 13 Один из эпизодов деятельности российских агентов в Галиции в начале 1870-х годов мне удалось проследить достаточно подробно. См. Miller A. Panika Galicyjska 1772 — 1773. //Przegląd Polski. 1988, N. 1. См. также Himka J.-P. Hope in the Tsar: Displaced Naive Monarchism Among the Ukrainian Peasants of the Habsburg Empire // Russian History. 1980. Vol. 7. Pts. 1 — 2.

 14 Himka J.-P. The Construction of Nationality in Galician Rus': Icarian Flights in Almost All Directions. Доклад на 3 конгрессе МАУ (Харьков, август 1996). См. также: Himka J.-P. Ukrainians, Russians, and Alexander Solzhenitsyn. // Cross Currents: A Yearbook of Central European Culture. N. 11, 1992. P. 201 — 202.

 15 Saunders D. Russia's Ukrainian Dolicy (1847 — 1905): A Demographic Approach.// European History Quaterly. Vol. 25 (1995). Nr. 2.

 16 Подробно о необходимости преодолеть рамки колониального дискурса при описании русско-украинских отношений см.: Jane Burbank. «Historians of Russia and Ukraine, please, leap forward!»

Неопубликованный доклад на конференции «Peoples, Nations, Identities. Russian-Ukrainian Encounter» (Нью-Йорк, Колумбийский университет, ноябрь 1994). См. также статью А. Каппелера в этом томе.

 17 Система наказаний и издевательств, которым подвергались непосредственно во французской школе ученики, сказавшие хоть слово на patois, повергла бы в ужас большинство российских преподавателей. См.: Reece J. E. The Bretons against France. Ethnic minority nationalism in twentieth-century Brittany. Chapel Hill, 1977. P. 30 — 32.

 18 Foote I. The St. Petersburg Censorship Committee, 1828 — 1905. Oxford Slavonic Papers. 1991. N24. P. 94.

 19 Balmuth D. Censorship in Russia, 1865 — 1905. Washington, 1979. P. 215.

 20 См.: Weber E. Peasants into Frenchmen. P. 300.

 21 См. статью М. фон Хагена в этом томе.

 22 Подробнее см. Andriewsky О. The Politics of National Identity: The Ukrainian Question in Russia, 1904 — 1912. Ph. D. dissertation. Harvard, 1991. P. 85.

 23 См. книги Даниеля Бовуа, последнюю из которых он представляет в этом сборнике. Beauvois D. Labataillede laterreen Ukraine 1863 — 1914, Lille, P.U.L., 1994. P. 346 (на польском: Walka о ziemię. 1863 — 1914. «Pogranicze», Sejny, 1996; Idem. Lumieres et Societe en Europe de l'Est. Lille — Paris, 1977. N. 912., 2 тома; на польском языке: Szkolnictwo polskie na ziemiach litewsko-ruskich 1801 — 1832. Rzym — Lublin, 1991, 2 тома; Idem. Le Noble, le Serf et le Revizor 1831 — 1863, Paris, 1984. P.365; на польском языке: Polacy na Ukrainie 1831 — 1863, Paryz, 1987. S. 294.

 24 Weber E. Peasants into Frenchmen. P. X.

 25 См. также: Smouth T. C. A Century of the Scottish People, 1830 — 1950. London, 1988, о том, как шотландцы сами сопротивлялись попыткам националистов в конце XIX в. ввести преподавание на гэльском вместо английского, потому что сознавали, какие преимущества давало владение английским языком.

 26 Guthier S. The Popular Base of Ukrainian Nationalism in 1917. // Slavic Review. 1979. Nr. 1.

 27 Впоследствии важное значение для формирования национальной идентичности имело то обстоятельство, что массовая рекрутация украинского крестьянина в город Советской властью совпала или следовала непосредственно после десятилетней политики коренизации и кампании по ликвидации безграмотности, проводившейся на украинском. Напомню, что во Франции закон, впервые разрешивший факультативное преподавание в школе местных языков, был принят в 1951 г.

 28 Beauvois D. Walka о ziemi?. 1863 — 1914. S. 281.

 29 Szporluk R. Dlaczego upadają Imperia. (Cesarstwo Rosyjskie I Zwiazek Radziecki) // Eurazja. 1996, N. 2. S. 70 — 71. Полный английский текст статьи см. в: Dawisha К., Parrott В. The End of Empire? The Transformation of the USSR in Comparative Perspective (в печати). Див. Роман Шпорлюк. Імперія та нації. Київ, 2000.

Даниэль Бовуа

«БОРЬБА ЗА ЗЕМЛЮ НА ПРАВОБЕРЕЖНОЙ УКРАИНЕ С 1863 ПО 1914 ГОД»: НОВАЯ КНИГА ОБ УКРАИНСКО-ПОЛЬСКО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЯХ

У историков-славистов на Западе вообще принято исследовать исторические вопросы с точки зрения страны, о которой говорится, поэтому получаются польско-польские, чешско-чешские или украинско-украинские исследования. Чаще всего в рассмотрении всех проблем славянского мира преобладает русская точка зрения, поскольку русский язык является более распространенным языком. Однако в подлинном стремлении к открытым обществам в Центрально-Восточной Европе пора подумать об истории, в которой учитывались бы мнения и мировоззрения всех сторон, которая брала бы во внимание всевозможные способы для нового, более открытого подхода к каждой культуре 1.

Комплексный подход и непредвзятость во всех трактовках исторических вопросов — вот, по-моему, чем должен руководствоваться исследователь, чтобы избежать пристрастного суждения, присущего почти всем без исключения работам по национальным проблемам. Именно так и постарался поступить «посторонний француз» в своей книге, которая только что вышла из печати в Польше под заглавием: «Борьба за землю. 1863 — 1914» 2. Как и две предыдущие мои книги, она переведена с французского языка, причем польская версия несколько объемнее французской 3. Она продолжает мои исследования о взаимоотношениях в политической, общественной и культурной областях различных этнических групп в трех губерниях юго-западного края царской империи, а именно: Волынской, Подольской и Киевской. Как известно, там сосуществовали, в основном, четыре группы населения: украинцы (самые многочисленные), евреи (вторая группа по количеству), поляки и русские, не считая относительно меньшие группы немецких и чешских колонистов.

До 1920 года влияние поляков в этом регионе было очень велико, но, к сожалению, этим вопросом никто никогда не занимался. Это — так называемое «белое пятно» в истории этой части Европы, равной по своим масштабам Швейцарии и Португалии вместе взятым.

Причины молчания историков очевидны. С советской стороны не рекомендовалось вспоминать о выброшенных и обездоленных польских помещиках, которые считались чужими эксплуататорами. С другой стороны, в царской, как и в советской, империи великорусский национализм считал Украину русской. С польской же стороны отсутствие контактов с Советским Союзом до 1939 года, а после 1945 цензура над всем тем, что напоминало о присутствии поляков на землях, где они проживали четыре века, препятствовали всякому изучению этого вопроса. Для украинцев и поляки, и русские были тунеядцами на их собственной земле. Поляки же чаще всего смотрели на русских как на угнетателей, на украинцев — как на бунтовщиков, на евреев — как на «пиявок». Хотя в то же время имеются попытки показать этот сложный этнический мир в идиллической окраске, что также не соответствует действительности. Я попытался рассмотреть эти конфликты изнутри, что, как мне кажется, позволяет, до известной степени, избежать предрассудков.

Мои скромные знания польского, русского и украинского языков позволили мне познакомиться с различными источниками, в том числе архивными, и, следовательно, увидеть противоположные точки зрения на события и сделать, насколько это возможно, объективный анализ данной проблемы.

Книга, главным образом, опирается на царские архивы, рапорты и переписки генерал-губернаторов и губернаторов, полицейские отчеты, протоколы разных комиссий по крестьянским делам, документы дворянских собраний и Петербургской Герольдии. Все это написано по-русски. Другие источники написаны по-польски; мною просмотрены многочисленные воспоминания помещиков, либо уже изданные, либо в рукописях. Польская, русская и — в конце рассматриваемого периода — украинская печать предоставили очень ценные материалы, как и, конечно разные, хотя и односторонние, работы украинских, польских и русских историков.

Все проблемы, обсуждаемые на протяжении этих трехсот пятидесяти страниц, так или иначе связаны с землей.

Не подлежит сомнению, что структуры крестьянской и помещичьей собственности на Правобережной Украине, как и вековые традиции, резко отличались от русских.

В первой главе рассматривается земельный антагонизм между русскими и польскими помещиками. Речь идет о настоящей войне, которая скрыто организовывалась центральной властью, начиная с 1863 года, против польских помещиков. До тех пор они удерживали почти всю помещичью землю в своих руках, ибо, хотя эти губернии были «присоединены» русскими в 1795 году, Петербургская Герольдия признала при Екатерине, а затем и в сороковых годах, при Бибикове, что дворянство неотделимо от помещичьей собственности и что высшая шляхта равна дворянству. Таким образом, накануне польского восстания 1863 года, около шести тысяч польских больших имений занимало большую площадь, чем наделы трех с половиной миллионов украинских крестьян. Число же русских помещиков не превышало там одной тысячи семей. На левом берегу Днепра их было, конечно, гораздо больше.

Первоначальные планы 1863 — 1864 годов предполагали вообще выбросить всех польских помещиков и лишить их земли в качестве коллективного возмездия за восстание, хотя на Украине оно не переросло в крупное движение. Эти планы исходили из Литвы, где Муравьев свирепо наказывал бунтовщиков. Однако земельные ограничения, введенные российской властью, были в начале довольно слабые. Указ 30-го июля 1863 года об обязательном выкупе наделов освобожденными украинскими крестьянами тоже проводился с небольшим ущербом для польских помещиков, т. к. определили размеры этих участков по правилам так называемых «Инвентариев 1847 года». Украинские крестьяне получили тогда обратно шестьсот тысяч десятин, отобранных у них после указа 1847 года, что увеличило общую площадь их земель до четырех миллионов десятин, но, несмотря на это, польские помещики не понесли серьезных убытков. Однако желание русского правительства заменить их русскими помещиками с целью обрусения края постоянно занимало умы в царском окружении.

Первым приступил к «бою» киевский генерал-губернатор Безак, повелевший в 1865 году конфисковать имущество всех польских землевладельцев, принявших участие в восстании двумя годами раньше. Таких нашли только сорок четыре человека. Этого было недостаточно. Безак, который возглавлял в Петербурге так называемую «Комиссию о поисках средств для водворения русского элемента в Западных губерниях», подготовил текст гораздо более эффективного указа: «О запрещении особам польского происхождения вновь приобретать новые земли в Западных губерниях» (10 декабря 1865 года). Это означало запрещение полякам всяких покупок и продаж земли между собой. Одновременно огромный специальный налог, равный 10% прибыли каждого польского поместья, был введен для того, чтобы быстро привести их к разорению и принудить хозяев к продаже земли русским. Поляки, однако, в течение семидесяти лет научились обходить все указы и знали, что большинство царских чиновников — взяточники. Охота на разоренные польские поместья началась и дала серьезные, но медленные результаты, тем более, что в 1870-х годах подъем социалистических движений напугал царскую власть, которая вынуждена была не так активно нападать на польское дворянство. Постепенно меры Безака доказали свою эффективность. Сам царь стал интересоваться ходом этой долгосрочной операции. Начиная с 1875 года губернаторы были обязаны посвящать значительную часть своих ежегодных отчетов успехам вынужденных переходов польского имущества в руки русских покупателей. Таким образом, постоянно вгрызаясь в помещичью землю, русские хотели «располячить» Украину, а особое внимание царя придавало этому действию характер национальной миссии.

Со стороны польских землевладельцев борьба тоже принимала «священный» характер. Польская газета «Край», созданная в 1881 году при участии капитала крупных польских помещиков на Украине, часто писала, что защита «польской земли» является долгом каждого и делом великого патриотического значения.

Александр II решил, впрочем, что земская система не будет распространена на Украину до тех пор, пока не будет равновесия в числе русских и польских поместий, и даже пока земля в руках русских не достигнет 2/3 всей помещичьей земли. Таким образом, Правобережная Украина была лишена земств вплоть до 1912 года.

Когда выяснилось, что польские помещики для защиты собственных земель нашли новые способы, и все чаще стали отдавать свои земли в очень длительную аренду, которая доходила до 99 лет, генерал-губернатор А. Р. Дрентельн попросил Александра III, чтобы он прекратил эти уловки (27 декабря 1884 года). Ему даже удалось создать «Комиссию по проверке злоупотреблений», которая могла действовать вопреки известному правовому положению: «закон обратной силы не имеет», т. е. аннулировать все уже подписанные ранее договоры. Этот указ ударил одновременно и по евреям, которые чаще всего, несмотря на запрещения 1863 и 1881 годов, арендовали землю не только у поляков, но и у русских.

В 1893 году генерал-губернатор А. П. Игнатьев достиг вершины антипольских земельных ограничений. Он, без полного разрешения царя, применил на Украине свои, так называемые «Добавочные правила к указу 10 декабря 1865 года», которые запретили польскому дворянству получать наследство иначе, чем между супругами или по прямой линии. Все другие наследства должны были перейти в русские руки.

На основании рапортов и донесений того же Игнатьева мне удалось составить ряд интересных таблиц и карт, которые сводят воедино материалы, собранные мною в течение ряда лет. Из них явствует, что экономическая сила поляков в начале XX века была еще очень велика. Удалось уточнить число польских помещиков в каждой губернии и в каждом уезде; составить список всех семей, описать личное положение каждого землевладельца с площадью принадлежащей ему земли. Общее число имений упало до 3386, но в начале века еще представляло собой половину помещичьей земли в этой части Украины. Восемьсот имений превышало тысячу десятин, и семьдесят восемь процентов из них имело более ста десятин. При Николае II уже не было никаких перемен. Преследования прекратились.

Главное состоит в том, что хотя русским и удалось захватить в течение сорока лет почти половину украинской помещичьей земли, общее богатство оставшихся поляков весьма увеличилось. Цена земли в начале XX века в целом по империи повысилась на 615% по сравнению с ценой 1860 года. Значит те, которым удалось сохранить свои владения, стали гораздо богаче накануне первой мировой войны, чем в 1860 году. Отметим также, что, в отличии от остальной части империи, где «вишневые сады» продавались кому угодно, на Правобережной Украине группа польских помещиков осталась чисто дворянской, что, конечно, вызвало у членов этой группы сильнейшее чувство классовой солидарности.

Глава II, о польско-украинском земельном антагонизме, продолжает тему моей предыдущей книги, где я рассматриваю те же вопросы, но в период с 1830 по 1860 год. Однако в условиях пореформенного периода все изменилось. Следует отметить также, что до сих пор в историографии этот вопрос никогда не изучался ни с точки зрения этнических конфликтов, ни национальных противоречий. И даже в одной из самых важных монографий на эту тему Д. В. Пойды, что небезынтересно, написанной по-русски в советское время, эти сложные межнациональные вопросы обходятся молчанием. А как раз большинство этих проблем связано со сложившейся ситуацией в каждой национальной группе. Самым сильным образом дают о себе знать структуры, унаследованные от давней Речи Посполитой, о которых никто не хотел знать ни при царизме, ни при советском режиме. Допустим, что «земельный голод» у крестьян объяснялся прежде всего демографическими причинами. В течение тридцати лет число сыновей украинских крепостных крестьян удвоилось и достигло шести миллионов среди девяти миллионов населения. Это крестьянство все еще жило на тех же 4-х миллионах десятин, как в 1864 году, тогда как 7 тыс. русских и польских помещиков жили на шести с половиной миллионах десятин. Цифры говорят сами за себя. Но наряду с этой вопиющей несправедливостью, главным источником постоянных столкновений с помещичьим миром являлись пережитки феодальной системы, а именно система «сервитутов». Это были участки помещичьей земли, которыми могли частично пользоваться крестьяне на основании давних польских прав. А эту землю помещики хотели взять обратно для себя, чтобы сдавать в аренду или самим обрабатывать. Унаследованное от Польши распределение, так называемая «чересполосица», при которой очень узкие и длинные крестьянские участки были зажаты помещичьими имениями, очень усложняло аграрные отношения, тем более, чтр не было никакого земельного кадастра. Здесь были возможны всякие незаконные захваты, а каждая попытка промерить поля казалась украинцам подозрительной.

Нельзя понять положение украинских крестьян, не учитывая русско-польское соперничество. С 1831 года, а тем более в 1863 году, это положение меняется по мере того, как царская власть нуждается в помощи польских помещиков для подавления бунтов, подстрекаемых членами «Земли и Воли», или же наоборот, нуждается в поддержке украинского народа, чтобы ограничивать польское влияние.

Один из самых важных вкладов этой части работы состоит, на мой взгляд, в том, что здесь широко используются неизданные мемуары польских помещиков, что позволяет четко определить их образ мышления, их отношение к крестьянскому миру. Они, по-видимому, рассчитывают на бесконечное укрепление патриархальности, говоря об украинцах как о «нашем народе», но одновременно они также боятся этого народа, как и русские чиновники. Эти последние восстанавливают телесные наказания, упраздненные в 1863 году, а помещики роют рвы или огораживаются частоколами, чтобы иметь некоторую защиту на случай крестьянских волнений. О тех пятидесяти процентах крестьян, у которых нет даже одной лошади, они выражаются как о диком табуне, который, как известно, действительно сорвется в 1905 году. В эти годы крупным землевладельцам пришлось призвать на помощь казаков, чтобы те стерегли помещичьи поля от бастующих украинских крестьян. Трудно найти более красноречивый образ, подчеркивающий безвыходное положение крестьян, которое неизбежно привело ко всеобщему пожару 1917 года.

Третья глава, пожалуй, самая оригинальная в том, что касается истории безземельной польской шляхты и вопроса о степени ее слияния с украинским народом. Я сам поверил в это слияние и написал в своей предыдущей книге, что безземельная шляхта, насчитывающая около 450 000 человек, лишенных Д. Г. Бибиковым дворянских прав в начале сороковых годов, осталась беспомощной, деклассированной массой и растворилась в крестьянстве, забыв даже название «однодворцев», которое ей дала русская власть. Но я забыл указать, и ни один из моих рецензентов не заметил, что у этих бедных «однодворцев» оставалось, однако, одно, последнее, — и, как оказалось, очень важное для них преимущество, а именно: давнее польское право жить на помещичьих землях, на маленьких участках, которые они могли обрабатывать и где могли строить себе избу, оплачивая только очень скромный так называемый «чинш», который был меньше, чем крестьянский выкуп, и гораздо меньше, чем новая капиталистическая аренда. В этой взаимопомощи выражалась давняя солидарность между высшими и низшими слоями польской шляхты. Сложность состояла в том, что такой договор (сроком до девяноста девяти лет) часто заключался устно, только под честное слово. Защищая эту льготу, эта особая часть населения стала называться «чиншевиками». Она упорно подчеркивала свою историческую связь с богатой шляхтой и сама все еще продолжала считать себя шляхтой.

Такие отношения, конечно, уже не соответствовали новой капиталистической обстановке, и стали поводом для очень резкого конфликта между «чиншевиками», польскими помещиками и русскими покупателями польских имений. Собственно, драматическая судьба этих людей до сих пор не исследовалась. Д. П. Пойда не отделял ее от общих крестьянских вопросов. Но многочисленные архивные дела из Киева или Петербурга позволяют восстановить это отсутствующее звено в истории поляков на Украине от бибиковских времен до сталинской эпохи так называемого «Мархлевского округа», созданного в 1925 году. Благодаря собранной богатой документации нам удалось показать, каким образом эта группа обедневшей шляхты, которой отнюдь не интересовалась реформа крестьянского права (только «чиншевики», которые после конфискаций очутились на государственных землях, получили свои участки в 1867 году) , стала, сразу же после отмены крепостного права и открытия свободного земельного рынка, огромным препятствием для крупных землевладельцев. Чересполосные поля и хаты «чиншевиков» не позволяли свободно располагать имениями как раз в то время, когда они были до зарезу нужны помещикам для продажи или сдачи в прибыльную аренду. На протяжении исследованного периода происходило выселение этих людей, о котором ясно не говорят ни польские, ни русские исследования. При помощи армии и русской полиции польские или русские помещики уничтожали целые деревни и поселки этой «чиншевой шляхты» и тем самым принуждали их жителей скитаться по украинским дорогам. Волынский и подольский губернаторы начали писать об этих прискорбных фактах только в 1876 году, а царь Александр II отреагировал на это только в 1880 году, но официальный указ о прекращении этих изгнаний он подписал только шесть лет спустя, т. е. 9-го июня 1886 года. Но и этого было недостаточно. Стали тогда проверять «права» «чиншевиков»: подписывались ли договоры о найме земли до или после 1847 года (закон о так называемых «Инвентариях»). Но, как было сказано выше, большинство договоров были устными. Шляхтич шляхтичу доверял на слово. В этом случае только четвертая часть чиншевиков могла удержаться на месте, и то при условии, что согласится на повышение цены за наем до уровня рыночной аренды. Остальная масса посылала свои протесты губернаторам. Огромные папки этих раздирающих душу прошений, оставшихся без ответа, лежат еще в архивах неразобранные. Проблема была настолько тревожна, что еще в 1903 — 1904 годах министр Сипягин попробовал сослать целую группу в сорок три тысячи человек обедневшей шляхты Новгородского уезда Волынской губернии в Сибирь, но и это не удалось.

Довольно жалкое окончание дела этой обедневшей деклассированной шляхты пришлось на 1905 — 1906 годах, когда польская знать, наконец-то, отдала себе отчет, что она настолько малочисленна по сравнению с украинским народом, еврейским элементом и даже русскими, что во время выборов в Думу не имела почти шансов быть избранной. Тогда все польские помещики пожалели о недавнем отношении к своим «братьям» — безземельной шляхте, и, прикидываясь кающимися, стали призывать обездоленных людей к тому, чтобы те голосовали за них, что, естественно, не имело успеха. Зато пролетаризованная масса шляхты охотно приняла советскую власть в двадцатых годах, пока Сталин, в свою очередь, не выбросил ее в тридцатые годы в Казахстан.

Завершая это исследование об общественно-экономическом состоянии польского дворянства на Украине, я постарался рассмотреть в четвертой главе все дополнительные данные, могущие уточнить, на чем основывалось богатство «польских панов» в начале XX века; какими способами увеличивалась прибыль сохраненной ими земли, в том числе очень важную роль железных дорог, т. к. польский капитал принял особенно активное участие в «Юго-Западном обществе Железных дорог» и в построении узкоколеек, что значительно увеличило сбыт зерна и сахара. Хотя, как мы видели, нельзя было расширить посевные площади, однако новые методы обработки земли позволили в течение тридцати лет почти удвоить ее производительность. Начиная с 80-х годов, крупные польские помещики поняли, что они не смогут выстоять в этих политико-экономических распрях без некоторого сотрудничества с новыми русскими помещиками, которые, в свою очередь, также понимали, что им не удастся устранить поляков так быстро, как им мечталось. Это сближение было более или менее искреннее, но одновременно диктовалось суровой социально-экономической реальностью. Потому-то польские фамилии так многочисленны в списках членов могучего «Киевского Сельскохозяйственного Общества». Валовая продукция пшеницы, ржи и свеклы росла с каждым новым десятилетием. Даже уменьшение вывоза зерна в 1892 году, когда Витте принял министерство финансов, не затормозило рост производства. Продукция шла во Францию, сбывалась на внутреннем рынке и, прежде всего, перерабатывалась в спирт. Поляки на Украине принадлежали к крупнейшим производителям спирта в стране. Они к тому же очень много получали с 1897 по 1914 год от государства, которое выкупило монополию на трактирную продажу алкоголя. Сахар лучше всего символизирует экономическую силу Правобережной Украины, где поляки владели шестьюдесятью заводами и еще участвовали в десяти акционерных обществах при общем числе 147 сахарных предприятий в 1914 году. Наконец, интенсивно выкорчевывались помещичьи леса, что позволяло иметь наличные деньги. Железные дороги и сахарная промышленность требовали все больше и больше дерева, поэтому леса в 1883 году стоили в 5 раз дороже, чем в 1860. Таким образом, ситуация приобрела парадоксальный характер: польская землевладельческая элита, к этому времени уже значительно поредевшая, несмотря на свою малочисленность, приобретает небывалую экономическую мощь, которой у нее никогда прежде не было. Все мемуары свидетельствуют о блеске ее образа жизни, о ее особенном складе ума. Каждая страница этих воспоминаний описывает роскошь усадеб, великолепие, тонкость, изящество этого мира; восхваляет его достоинства и свойства: привязанность к земле предков, к истории, к роду. Все это отливалось в чувство культурного превосходства, смешанного со снисходительным, но далеко идущим приспособлением к царской действительности. Компромиссы этой аристократии всегда граничили с компрометацией.

Такой престиж в условиях, когда Российская империя всячески старалась его уменьшить, а огромное вражеское море украинского крестьянства не могло простить веков угнетения, не мог устоять без помощи нескольких сателлитов, благодаря которым можно было избежать непосредственных контактов с враждебным окружением. Поэтому книга кончается изучением этих вспомогательных групп, изображая таким образом, во всех деталях давно исчезнувший, но очень специфический польский мир на Украине.

Самыми приближенными из сателлитов богатых польских помещиков были бедные или разоренные, но утвержденные Герольдией в дворянстве польские шляхтичи, которые, благодаря этой принадлежности, имели право учиться и, таким образом, поставляли техническую интеллигенцию, в которой так нуждались крупные имения. Самые умные или ловкие могли таким образом восстановить часть блеска своих гербов и стать приказчиками или конторщиками. Им жилось очень неплохо. Но большинство этих образованных людей должны были довольствоваться менее доходными и престижными должностями бухгалтеров или техников. Все вместе они составляли группу около шестидесяти тысяч человек. Высокопоставленных служащих тянуло к помещичьему высшему обществу, других же к первым социал-демократическим профсоюзам.

Самые тяжелые работы на сахарных заводах или в полях нельзя было уже с прежней легкостью заставить выполнять украинских крестьян, которые знали свои права и все смелее требовали уважения. Дабы избежать этих постоянно ропщущих, неспокойных потенциальных бунтовщиков, польские помещики все чаще обращались к посредничеству еврейских вербовщиков, чтобы те поставляли им наемных рабочих со стороны — в основном из России и Белоруссии. Этот второй сателлит польского помещичьего мира был самым нищим и самым эксплуатируемым из всех.

Третьей группой, которая часто выручала польских землевладельцев и благодаря которой они могли не продавать своих земель русским, были довольно многочисленные, особенно в Волынской губернии, немецкие и чешские поселенцы, которых в 1914 году было около двухсот тысяч. Эти колонисты охотно брали землю в аренду даже за высокую цену, поэтому часто им отдавалась земля, отобранная у «чиншевой шляхты». Когда отношения с Германией и Австрией ухудшились, царская власть прекратила наплыв этих иностранцев в империю. Их судьба стала особенно тяжелой в начале первой мировой войны, во время наступления Брусилова.

Последней по численности, но не по весу группой, которая вращалась на польской, а также русской помещичьей орбите, были еврейские арендаторы. Их было 10 000 у польских, и примерно столько же у русских помещиков. Четверть помещичьих земель арендовалась ими. Почти все сделки с ними были неофициальными, что было очень прибыльно для помещиков и спасало их от принудительной продажи, на которую так рассчитывало русское правительство. Если, однако, прибавить эту небольшую, но влиятельную группу к огромной массе бедных евреев, которые жили в одном из 330 так называемых «помещичьих», т. е. находящихся на помещичьих землях, городов и платили полякам квартирную плату, то становится понятнее, что связь еврейского населения с поляками казалась русским все еще сильной. Не подлежит, однако, сомнению, что несмотря на эти старые традиционные связи с поляками большинство евреев накануне первой мировой войны уже почти обрусело.

Как видно из моего краткого обзора, эта книга затрагивает много проблем, которым до сих пор не уделялось должного внимания. Все эти важные, но обойденные историками вопросы, тем не менее, время от времени будоражат наше общество, словно тень полузабытой Атлантиды. Совокупность этих противоречий показывает, насколько общественная жизнь на Украине была более сложной и запутанной, нежели простое противостояние идеальных эксплуатируемых масс и их угнетателей. Это свидетельствует о том, как много интересных документов можно найти в архивах, и как стоит пересмотреть всю тематику социальной истории; переломить молчание, навязанное нам политикой, и стараться выявить из семидесятилетних шаблонов целый ряд исторических фактов, которые смогли бы объяснить разные аспекты современной жизни. Такой подход позволяет, прежде всего, определить, как особенные условия прошлого оказывают влияние на образ жизни народов. В борьбе с ксенофобией или антисемитизмом нельзя игнорировать это прошлое. Если мы хотим понять привязанность украинского крестьянина к собственному участку земли, то необходимо понимать, что он связан с другой традицией, чем русская община. Если в духе цивилизованной терпимости хочется узнать, почему украинец желает сам решать собственную судьбу, то следует, прежде всего, обратиться к истории. Простой факт, что хозяевами на Правобережной Украине всегда были пришлые со стороны, позволяет понять, что украинец вправе сказать, что «всяк хозяин в своем доме».

Примечания

 1 Впрочем, совершенно очевидно, что серьезное изучение языков является одной из главных проблем для добросовестных историков не только на Западе.

 2 Daniel Beauvois. La bataille de la terre en Ukraine 1863 — 1914, Lille, P. U. L., 1994. C. 346 На польском: «Walka о ziemię. 1863 — 1914». «Pogranicze», Sejny, 1996.

 3 Daniel Beauvois, Lumieres et Societe en Europe de l'Est. Lille — Paris, 1977. C. 912. 2 тома; на польском языке: Szkolnictwo polskie na ziemiach litewsko-ruskich 1801 — 1832. Rzym — Lublin, 1991. 2 тома. Daniel Beauvois. Le Noble, le Serf et le Revizor 1831 — 1863. Paris, 1984 r. C. 365; на польском языке: Polacy na Ukrainie 1831 — 1863, Paryz, 1987. С. 294.

Марк фон Хаген

РУССКО-УКРАИНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА

Какими бы ни были отношения России и Украины, русских и украинцев в XIX веке, эти отношения претерпели кардинальную трансформацию в ходе более общих взаимосвязанных структурных изменений, происходивших в начале XX века, а именно революции 1905 г., первой мировой войны, последовавших за крахом старого режима революций и гражданской войны, а также сталинской революции «сверху» в конце 1920 гг. «Узкая» задача этой статьи — рассмотреть, как украинское и русское национальное и имперское движение вступили в тесное, динамичное взаимодействие, и как те, кто идентифицировал себя с русским или украинским движением, определяли себя и своих оппонентов в ходе этого взаимодействия и конфронтации. Моя более широкая цель состоит в том, чтобы определить место этих специфических отношений в общей трансформации политической жизни, ставшей результатом упомянутых событий. События эти были тесно связаны с длительным кризисом легитимности старого режима, с кризисом, который не был преодолен с приходом к власти большевиков, а просуществовал, по крайней мере, до середины 1930-х, а возможно, и до послевоенного времени 1.

Кризис легитимности был прежде всего политическим кризисом, который возник в результате перемещения суверенитета от самодержца к политическому сообществу, а затем, по мере консолидации Советской власти, которая унаследовала риторику и институты народного суверенитета, к авторитарной партии-государству. В ходе этого кризиса легитимности произошли изменения принципов структурирования имперского общества. Традиционные династические, конфессиональные и сословные принципы и категории уступили место классовым и национальным, которые возникли в трещинах старого режима под заметным влиянием зарубежных, прежде всего европейских, идеологий и социальных движений, а именно социализма и национализма 2. В период после Великих реформ модернизаторская бюрократия стала воспринимать себя как хранителя легитимности режима, что предполагало уменьшение роли самого автократа. Эти взгляды на государство были переработаны либеральными политиками и теоретиками, которые начали серьезные дискуссии о необходимости и способах создания политической нации.

Революция 1905 г. обозначила начало процесса формирования политической нации, предполагавшего перемещение суверенитета, а также формирования политических партий, включая те, которые претендовали на массовость. Это ставило их в более «современную» систему координат нации и класса, даже если сами они пытались быть выше этих барьеров, как, например, кадеты 3. Период между 1905 г. и войной принес множество воображаемых альтернатив старому режиму, организованных согласно новым принципам класса и национальности, федерализма и различных пан-движений (панславизм, пантюркизм, панисламизм, сионизм). В то же время относительно позднее пришествие массовой политики и особенности национализма в Российской империи привели к тому, что Леопольд Хаимсон охарактеризовал — хотя и в другом контексте, вне связи с этническими проблемами — как глубокий кризис самих политических партий, которые не могли создать для себя стабильную социальную базу в условиях крайне неопределенных социальных и национальных идентичностей 4.

Тем не менее, эти события еще не изменили слишком сильно характер политики поздней империи в вопросе об идентичности. Эта политика позволяла, за некоторыми важными исключениями, национальным общинам сочетать приверженность местным языкам, культурам и даже институтам со стоящей поверх местных различий лояльностью царю и империи. Бюрократы из балтийских немцев, еврейские купцы, татарские муллы, даже русофильски настроенные украинские публицисты составляли космополитическую элиту, лояльность которой была адресована стоявшим поверх национальных различий самодержцу и государству. Имперская администрация весьма последовательно игнорировала этнические категории в своих официальных документах, отдавая предпочтение традиционным конфессиональным и сословным критериям 5. Интересно, что более «современные» этнические категории использовались военными статистиками, которые составляли карты для школ Генштаба, но это было исключение, причем секретное 6. Несмотря на тенденцию двух последних царствований к созданию более «русского» образа самодержавия 7 и разнообразные меры в образовании, церковной и местной администрации, получившие названия «русификации» 8, Ханс Роггер прав, когда считает, что русский национализм был проблемой для бюрократов, воспринимавших все формы панславизма и русского национализма как вызов династическому принципу космополитичного государства и как препятствие для их осторожной внешней политики 9.

Осознанные или нет, эти усилия бюрократии с целью дистанцироваться от политики, основанной на национальном принципе, пережили революцию 1905 г. и выборы в первые две Думы, но после смены политического курса в июле 1907 г. при Столыпине интересы, все более понимаемые как национальные, стали играть определяющую роль в имперской политике. Иными словами, влиятельная часть государственного аппарата решила укрепить свою власть через обращение прежде всего к национальному принципу 10. Часть бюрократии и православной церковной иерархии поддерживала русские националистические организации 11, наиболее заметной из которых был Союз Русского Народа, популярный в юго-западном крае 12, то есть на землях, которые будет оспаривать украинское национальное движение.

Тем не менее, несмотря на все достижения, русская националистическая правая была по-прежнему ограничена возникавшими правилами «гражданского общества» и легалистскими претензиями квази-полу-конституционной монархии. Пол Бушкович считает, что русские националисты накануне краха старого режима все еще отставали по сравнению со своими аналогами в Западной и Центральной Европе, где более воинственная и шовинистическая политика становилась нормой еще до начала первой мировой войны 13. Джеффри Брукс считает, что русская литература также предлагала более терпимое и космополитичное отношение к нерусским, особенно по сравнению с американской и британской художественной литературой того времени 14. Я придерживаюсь несколько менее благожелательного взгляда на межэтнические отношения в империи накануне войны. Политика русификации в религии, образовании и культуре, начатая в царствование Александра III, вызвала к жизни движения протеста, которые выражали себя на языке национальных и религиозных требований, и, что еще более серьезно, после первоначальных уступок 1905 — 1906 гг. Столыпинские реформы вновь ущемили интересы многих нерусских сообществ. Поэтому я считаю, что война безусловно усилила многие уже существовавшие в общественной и политической жизни империи конфликты. В то же время, надо признать, что принесенные войной изменения в отношениях между народами империи носили качественный характер.

Первая мировая война стала водоразделом в отношениях русских с нерусскими и между самими нерусскими. Я имею в виду не только собственно войну, но также характер режимов, ведших ее (особенно Австро-Венгерскую и Российскую многонациональные империи), характер военных действий и политику этих режимов в военное время (мобилизацию людских ресурсов, пропаганду военного времени, оккупационную и эвакуационную политику, даже помощь беженцам). Что касается самого характера войны, в которой Россия противостояла трем могущественным соседям с запада и юга, то ни одна другая война со времен наполеоновской не вовлекала напрямую столь больших масс людей и столь обширных территорий, не приводила к столь масштабным перемещениям населения, разрушениям и оккупации плотно населенных областей империи 15.

Политические события большой войны преобразили предвоенную ситуацию. Следствием войны стала интернационализация и милитаризация этнической политики Российской империи. То же самое, хотя и иначе, произошло с Габсбургской и Османской империями. Следствием политики военного времени стало сужение возможностей выбора для многих сообществ и увеличение цены, которую приходилось платить за наличие или выбор «неправильной» национальной идентичности. Внутри самих имперских элит политика военного времени и вторжение войны в прежние конфликты усилили поляризацию по национальным линиям. В результате произошла политизация этнических различий и привнесение этнического и национального элемента во многие в других обстоятельствах не национальные политические, экономические и социальные конфликты. Сторонники более воинственного и шовинистического русского национализма теперь определяли тон политических дискуссий и проведение военной политики. Наиболее ясно это проявлялось в условиях военного положения, установленного и на всех оккупированных территориях, и в широкой тыловой полосе, непосредственно прилегавшей к линии фронта 16. Оккупационная и эвакуационная политика военного времени била по этническим сообществам во имя национальной безопасности и стратегических задач освобождения территорий, которые объявлялись законной собственностью Российской империи. Именно политика режима беспечно внедрила идеи национального освобождения в имперскую армию, поскольку характер мобилизации, пропаганды и развертывания способствовал усилению национального принципа социальной организации. Оккупационная политика режима сломала грань между гражданским и военным миром, а также между Австрийской и Российской империями. Оккупационные власти высылали сотни тысяч граждан с территорий западного пограничья, то есть из тех регионов, которые имели более всего опыта современной национальной политики, во внутренние провинции империи, способствуя, в частности, тесным контактам галицийских поляков, евреев и украинцев с украинцами Российской империи. В конечном счете, как это ни парадоксально, именно российский режим и русские националистические организации сделали национализм возможным в 1917 г. в значительно большей степени, чем австрийцы и немцы, которых обычно в этом обвиняли. Однако этот урок не был усвоен новыми элитами, которые получили власть как Временное правительство в 1917 г.

Более того, политика военного времени имела в качестве экономических и социальных последствий резкий подрыв позиций многих традиционных элит, особенно тех, которые были наиболее тесно связаны со старым режимом и его политическими структурами, а именно дворянства. Я считаю, что война сыграла роль стимулятора экономической модернизации, причем с более революционными последствиями, чем реформы Витте и Столыпина, разрушив те мешавшие модернизации социальные структуры, которые, хотя и были ослаблены отменой крепостного права, но продолжали цепляться за власть. Многие ученые, например, согласны с тем, что тяжелые потери в первые два года войны привели к демократизации офицерского корпуса и других структур, что подорвало вес и влияние дворянства и других традиционных элит. Когда Временное правительство отменило чины и сословия в феврале 1917 г., оно признало уже свершившиеся факты 17.

Но война принесла значительно больше, чем демографический переворот. Будучи в фокусе национального внимания, война стала испытанием для социальных привилегий, особенно для привилегий старого режима. Война сопровождалась патриотическими призывами к национальному самопожертвованию, и потому любые освобождения от воинской службы стали источником раздражения для тех, кто воевал, и для тех, чьи близкие были на фронте. Способность самодержавия вести войну становилась испытанием для его легитимности, когда, например, либерал Милюков обвинял царя и его окружение в предательстве или глупости после военных поражений. Это наложение понятий патриотизма, национальной безопасности и национальных сообществ привело к возникновению настоящей мании насчет предательства и скрытых врагов. Все стороны в национальных спорах искали германских и турецких «агентов» и «шпионов», которых винили во всех бедствиях, преследовавших режим 18.

По мере того, как традиционные основы идентичности, подобные сословиям, теряли значение, а легитимность самодержавия отвергалась даже его наиболее консервативными и лояльными слугами, в политике усиливался акцент, с одной стороны, на национальный и этнический, а с другой, на классовый фактор. То, что Эрнест Геллнер считает необходимым условием успешной революции, а именно наложение социального и национального фактора 19, произошло в 1917 г., когда новые элиты стали создавать условия выхода из старого режима. Хотя эти элиты были отчасти готовы к выдвижению «социального вопроса» на первое место в политической повестке дня, параллельное обострение «национального вопроса» застало их врасплох 20. В соответствии со своими либеральными и социалистическими убеждениями, новое правительство ожидало, что национальный вопрос будет временно решен после того, как оно отменит всякую дискриминацию, основанную на национальности или религии, и объявит полное равенство граждан вне зависимости от религии, расы или национальности 21. Временное правительство и Петроградский Совет призвали «общество» к самоорганизации для защиты революции и сразу же начали назначать «своих» людей как комиссаров на местах, создавая тем самым властные структуры, альтернативные по отношению к местной и муниципальной администрации старого режима 22. «Общество» ответило организацией советов и исполнительных комитетов, которые должны были координировать деятельность уже существовавших и вновь создаваемых организаций. Но как только общий враг в лице самодержавия исчез со сцены, поразительно пестрые политические интересы начали борьбу за поддержку избирателей. Например, Центральная Рада соперничала с многонациональными Исполнительным Комитетом Совета объединенных общественных организаций и Киевским Советом Рабочих и Солдатских Депутатов. Каждая из этих организаций санкционировала создание нескольких новых собраний, каждое из которых проводило на местах собственную политику. Таким образом, соперничество, возникшее между киевской Радой и двойной властью в Петрограде, воспроизводилось практически на всех более низких уровнях новых властных структур. Соперничество это концентрировалось вокруг принципов и времени введения автономии в постсамодержавной России. Эта борьба воспроизводилась и в имперской армии, где лозунг украинизации был одним из многих призывов измотанных войной солдат к созданию частей, основанных на территориальном и национальном принципе — от украинцев до сибиряков и евреев. Несмотря на сопротивление влиятельной части командования и офицерского корпуса, политика «национализации» армии прокатилась по империи и повсюду вызвала конфликты с «русским» большинством 23.

Эти конфликты формировались и, в свою очередь, участвовали в формировании национальной и националистической политики по всей империи. Война с Центральными державами стала фокусом политической борьбы и трансформировала понятия патриотизма и особенно русской идентичности среди прежних имперских элит, а также, и это остается до сих пор мало исследованным, среди неэлитных слоев, особенно среди солдат. Тема предательства, которая уже мобилизовала патриотические чувства в первые годы войны, особенно в связи с боязнью «немецкого засилия» при дворе, теперь сместилась в своем фокусе в сторону страхов по поводу сепаратного мира, на который могла пойти новая «революционная» власть, и угрозы распада империи. Ожидание предательства во многом сформировало мировоззрени е движений, которые станут позднее известны как «белые». Эти движения создали свои прото-государства на окраинах империи в противостоянии не только большевикам, но и другим «нерусским» прото-государствам, прежде всего реинкарнациям украинского государства, которые, начиная с Центральной Рады, претендовали на власть над «историческими украинскими землями» 24.

Тем временем национальное самоопределение получило международную санкцию в ходе осознанного соревнования советских (по преимуществу ленинских) идей национального самоопределения с либеральными, демократическими вильсоновскими идеалами, а также в результате отчаянных усилий послеимперских прото-государств, в том числе и украинских, получить официальное представительство и поддержку своим требованиям независимости на Версальской мирной конференции. «Открытая ситуация», сложившаяся в результате поражения в войне нескольких многонациональных империй, вызвала волну государствообразования по всему евразийскому континенту, и не только там 26.

ЭВОЛЮЦИЯ УКРАИНСКОЙ И РУССКОЙ ПОЛИТИКИ ПОСЛЕ 1917 ГОДА

Провозглашение новых государств, в том числе и Советского, не «решило» проблему кризиса старого режима ни в 1917 г., ни в течение гражданской войны. Конечно, элиты на самом верху сменились, были провозглашены и предписаны новые политические принципы, но легитимность новых режимов повсюду оставалась острой проблемой, как и устойчивость других элементов структурного кризиса. В ходе гражданской войны большевистский режим в своей конфронтации с государственной властью был вынужден приспособить к реальности свои догматы и научиться непривычным техникам управления. Сами Советы почти незаметно превратились из института народной политики и антиэтатизма в новую форму этатистской идеологии, первым выражением которой стала диктатура пролетариата с едва заметными «остатками» народовластия 28.

Гражданская война, на которую безусловно можно посмотреть, как на русско-украинскую, русско-польскую и польско-украинскую войну, стала продолжением патриотической проверки социальной и патриотической поддержки возникающих новых режимов. Везде «отечество» объявлялось в опасности 27, и те, кто не откликался на призыв защищать его, причислялись к смертельным врагам, а тем, кто служил, были обещаны власть и привилегированный статус в будущем послевоенном устройстве. На окраинах большевики представляли свои военные и политические амбиции как борьбу за «национальное освобождение» от марионеточных иностранных режимов, будь то поддерживаемые Антантой белые или поддерживаемые Германией Рада и гетманат. Хотя Ленин (и не только он) время от времени критиковал некоторых ближайших соратников или целые группы в партии за их великорусский шовинизм, взаимоотношения большевиков с русскими националистическими идеологиями и движениями, в том числе экстремистскими партиями, возникшими накануне и в течение 1917 г., до сих пор остаются малоизученными 28. Многие большевики нерусского происхождения не без оснований обвиняли своих товарищей в том, что они прячут русские и имперские взгляды за интернационалистской риторикой. Есть основания полагать, что этнически русские рабочие и сельские колонисты в Туркестане или Украине, например, могли воспринимать политический конфликт в этнических и национальных категориях. Многие из них так и делали 29.

Некоторое время класс и национальность оставались фундаментальными принципами нового порядка, но они воспринимались как конфликтующие между собой. Партия-государство, воспринимавшая свое марксистское наследие, как бы она его ни интерпретировала, всерьез, безусловно отдавала предпочтение классу. Классовый принцип освящался прото-идеологией (диктатура пролетариата) нового прото-государства и определением государственных институтов как рабоче-крестьянских (например, Рабоче-Крестьянская Красная Армия), а также основополагающими гражданскими документами, которые оперировали дискриминационными положениями в отношении членов старых элит имперского общества и давали привилегии прежним «лишенцам» 30. Национальный принцип освящался в провозглашенной федеративной структуре, но со значительными исключениями и с очевидными противоречиями. Например, СССР определенно и сознательно воспринимался как неэтническая формула, в то время как более ранние административные единицы (Российская СФСР, Белорусская и Украинская ССР, Закавказская СФР) отражали конфликт между территориальным и этническим пониманием политики. Конечно, национальность была институциализирована в политике национального строительства 20-х годов (коренизация). Это снова не касалось русских, хотя можно утверждать, что и русские были недоразвиты как политическая нация, а прежде всего украинцев. Категории переписи 1926 г. также институциализировали это принятие национальности как инструмента властвования, а с введением паспортов во время первой пятилетки и класс, и национальность были официально объявлены конституирующими элементами идентичности для всех советских граждан 31.

Однако параллельно этим процессам развивались и другие тенденции, которым предстояло изменить место и роль класса и национальности в советском обществе. По мере того, как государственные институты и элиты обретали уверенность в своей власти и легитимности, новые лояльность и идентичности начинали вытеснять класс и национальность. «Советская» идентичность и преданность партии насаждались НКВД, советским идеологическим аппаратом, складывавшимися системами наград и продвижения по службе, что помогало новым элитам упрочить их власть. Класс и национальность не были устранены из идейного багажа, формировавшего идентичности, но они были переосмыслены таким образом, чтобы воспроизводить сложную систему лояльностей предвоенного имперского общества, включая сознательно космополитичную (или интернационалистскую) элиту и вновь воспроизводимые локальные и региональные идентичности и лояльности. В качестве примера, иллюстрирующего общую тенденцию, можно привести кампанию по упрочению легитимности Красной Армии в 20-е годы. Комиссары, служившие представителями нового режима и надсмотрщиками за офицерским корпусом, были характерны для раннего большевистского недоверия по отношению к государству и старым элитам. К середине 20-х командование Красной Армии почувствовало себя достаточно уверенно для того, чтобы понизить статус комиссаров и поднять статус офицеров, признавая тем самым необходимость определенного уровня профессионализма для управления современным государством 32. Штурм различных бюрократических структур в период «культурной революции» временно повернул вспять этот процесс постепенного укрепления легитимности и власти, но последующая первая пятилетка привела к колоссальному росту государственного аппарата, продолжавшемуся и в 30-е годы. Дальнейшие меры по консолидации новых элит (или «нового класса») были предприняты в середине 30-х, с тем чтобы снова быть отброшенными назад Большим Террором и последующими репрессиями.

Новые и разросшиеся центральные институты узурпировали все больше и больше власти у республиканских и более низкого уровня местных административных органов силовыми (и убийственными) мерами. Рост бюрократии сопровождался жестоким натиском на деревню в форме коллективизации и голода, демографические результаты которого катастрофически ослабили несколько «нарождающихся наций», в особенности Украину и Казахстан. Идеологическое и административное преследование нерусских культурных и интеллектуальных элит в конце 20-х и начале 30-х годов стало частью перестройки «патриотических» ценностей, заблокировавшей тенденцию к более широкой культурной автономии, столь характерной, например, для украинизации. Эта кампания совпала, наконец, с возобновившимся преследованием народной и институциализированной религии и особенно с массовыми арестами и другими репрессиями против духовенства, которые уничтожали еще один элемент локальных элит, сохранявший этническую и национальную идентичность 33. Похоже, что те части элиты, которые выступали против компромиссного характера нэповской смешанной экономики, во многом совпадали с теми, кто выступал против политики украинизации. Так или иначе, конец нэпа принес с собой изменения, которые безусловно сократили возможности нерусских национальных элит контролировать политические процессы в их республиках. Поскольку большинство нерусских наций в 20-е годы оставались в огромной части крестьянскими (украинцы могут служить хорошим примером), большевистская политика в отношении крестьян имела — сознательно или нет — по крайней мере временное денационализирующее влияние 34.

Принятие Советской конституции 1936 г. официально зафиксировало постепенное снижение значения классовых маркеров после Великого перелома, отменив классовые квоты и признав ведущую роль советской интеллигенции, под именем которой скрывался растущий управленческий слой бюрократии 35. Исчезновение в начале 30-х из открытой печати статистических данных о национальностях, несмотря на сохранение графы о национальности в советских паспортах, означало окончание эксперимента по национальному строительству без какого либо формального и публичного отказа от этого принципа. Предпочтительные — в категориях политической власти — идентичности советских граждан были вновь увязаны с государственными институтами, которые все больше осознавали себя как многонациональную элиту с амбициями великой державы. Эта трансформация в 30-х годах получила развитие в официальной реабилитации определенной версии имперского прошлого. Она, возможно, была поставлена под сомнение в первые годы войны, но позднее, в послевоенный период, война использовалась для переформулирования русской и украинской идентичностей в советском контексте русской культурной доминации 36.

По мере того, как сталинское государство упрочивало свой контроль над все более широкими общественными слоями, элиты концентрировались на реставрации авторитарных моделей и риторики и на ожесточенном осуждении десятилетия официальной терпимости и даже поощрения антибюрократизма, молодежной и пролетарской «контр-культур» с их радикальным эгалитаризмом 37. 30-е годы были периодом фиксирования новых иерархий и границ, часто с использованием языка и символов старого режима в смеси с элементами революционного «канона». Лев Троцкий оплакивал, а Николай Тимашев описал то, что оба они понимали как «великое отступление» 38, что в целом означало установление более четких границ. В классовых категориях 30-е годы усилили доминацию слоя бюрократов-управленцев в политике, экономике и культуре, что сопровождалось получением ими целого арсенала привилегий и особого доступа к материальным благам и высокому социальному статусу. В категориях пола они принесли реставрацию элементов традиционной патриархальной семьи и мужских-женских ролей при помощи ограничительных законов об абортах, разводах, гомосексуализме и об отмене совместного обучения. Наконец в национальной политике главенство русской культуры над культурами других советских народов утвердилось в образовании, культурной и кадровой политике. Повсюду антииерархический дух 20-х уступил место попыткам поставить людей «на место», особенно в отношении к государственным институтам.

Что касается динамики собственно русско-украинских отношений, политика сталинского режима выглядит противоречивой и непоследовательной. С одной стороны, террор голодом и государственное насилие против украинских элит ослабило любые украинские инициативы и политическую самостоятельность республики. С другой стороны, аннексия в конце 30-х Восточной Польши или Западной Украины была осуществлена под флагом воссоединения Украины и «воплощения давних чаяний народа». Она была осуществлена под аккомпанемент неприкрытой ирредентистской риторики, которая стала неотъемлемой частью повестки дня Коминтерна с 1928 г. Процесс аннексии региона и интеграции его населения в украинскую советскую нацию мало исследован, но краткий период до немецкого вторжения не дал возможности для сколько-нибудь серьезного развития новых идентичностей в советском контексте. Амир Винер нарисовал захватывающую картину формирования советской украинской идентичности в ходе «освободительной борьбы» и сведения постколлаборационистских счетов на Украине 39. После короткого военного и еще более короткого послевоенного периода, когда выражение украинской идентичности и патриотизма было возможно, сталинское государство вновь установило отношения господства и подчинения, а также более или менее жесткую региональную идентичность, своего рода советскую версию малорусской лояльности в Российской империи.

Замечу в заключение, что, если оставить в стороне вопрос о том, как идентифицировать население в советском контексте, отношения между русской и украинской идентичностями, между русскими и украинцами находились в центре более масштабных процессов формирования и деформирования государства, соперничества между различными государствами, в центре позднеимперскои и сталинской политики и экономического развития, важных изменений имперской и советской идеологии. Изучение этих отношений бросает свет на более общие процессы в государстве и обществе в первой половине XX в. Национальность, этничность и классовая идентичность выступали на первый план в периоды кризиса государственности и подпитывались интернациональными идеологиями, в особенности различными вариантами марксизма, доктринами национального самоопределения и национализма вообще. Они усиливались сознательной политикой государства и ее непреднамеренными последствиями. С усилением централизованного государства границы идентичностей были прочерчены заново и более жестко, а иерархия нации, класса и пола была перестроена.

Примечания

 1 См. замечания Моше Левина о сталинизме как о demesure, как о постоянном условии воспроизводимого государством кризиса, когда реакция на кризис ведет лишь к возникновению новых кризисов. Lewin M. The Making of the Soviet System. N. Y., 1994. P. 26 — 29.

 2 См. обсуждение сословной, классовой и социальной идентичностей в: Freeze G. L. «The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History» // American Historical Review. 1986. N. 91. P. 11 — 36; Haimson L. «The Problem of Social Identities in Early Twentieth Century Russia» //Slavic Review (Spring 1988)N. 47. P. 1 — 21.

 3 cm. Emmons T. The Formation of Political Parties and the First National Elections in Russia. Cambridge, Mass. 1983; Rosenberg W. G. Liberals in the Russian Revolution: the Constitutional Democratic Party, 1917 — 1921. Princeton, 1974.

 4 Haimson L. «The Problem...» Я добавил к тезису Хаимсона о категориях класса и сословия конфессиональное и этническое измерение. Разумеется, что класс и этничность функционируют по-разному, иногда вступая в противоречие между собой, а иногда взаимоусиливаясь. См. об этом: Suny R. G. Rethinking Social Identities: «Class and Nationality» в кн.: The Revenge of the Past. Stanford, 1993.

 5 См., например, формулярные списки.  J

 6 Золотарев А. М. Записки военной статистики России. Том 1. Теория статистики... СПб., 1885.

 7 Wortman R. «Moscow and Petersburg: the Problem of Political Center in Tsarist Russia, 1881 — 1914» в кн.: Wilentz S. (ed.) Rites of Power: Symbolism, Ritual and Politics Since the Middle Ages. Philadephia, 1985.

 8 cm. Thaden Ed. (ed.) Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855 — 1914. Princeton, 1981; Kappeler A. Russland als Vielvoelkerrreich: Enstellung, Geschishte, und Zerfall. Munich, 1992. Глава 6.

 9 Rogger H. Nationalism and the State: A Russian Dilemma // Comparative Studies in Society and History. 4. 1961 — 1962. См. также о «радикализирующем» влиянии русских националистов, особенно Каткова и Победоносцева, во время, например, русско-турецкой войны 1877 — 1878 гг.: Geyer D. Russian Imperialism: The Interaction of Domestic and Foreign Policy, 1860 — 1914. New Haven, Yale, 1987. Part I.

 10 Роберта Маннинг указала на «дворянскую реакцию», оформившуюся в это время, и блокировавшую многие запланированные бюрократами реформы. Однако эти защитники старого режима и сословных привилегий могли найти гораздо больше общего с этим режимом, когда их «русские» и «православные» сословные интересы совпадали со столыпинской националистической политикой в западных окраинах империи. (Manning R. The Crisis of the Old Regime in Russia: Gentry and Government. Princeton, 1972.) О других аспектах позднеимперской политики см.: Hosking G. The Russian Constitutional Experiment: Government and Duma, 1907 — 1914. Cambridge, 1973.

 11 См., например, мемуары архиепископа Евлогия («Путь моей жизни: воспоминания митрополита Евлогия, изложенныя по его рассказам Т. Манухиной». Париж, 1947) о его кампании в связи с разделом Холмщины.

 12 Edelmann R. Gentry Politics on the Eve of the Russian Revolution: The Nationalist Party, 1907 — 1914. Rutgers University Press, 1980.

 13 «Что есть Россия? Русское национальное сознание и государство, 1500 — 1917» — неопубликованный доклад на конференции в Нью-Йорке в ноябре 1994 г.

 14 См. Brooks J. When Russia Learned to Read. Princeton, 1985. Ch.6.

 15 Леонид Херетц (L. Heretz) напоминает нам, что война была также «наиболее мощным вторжением модернизированного внешнего мира в традиционную крестьянскую культуру». (Ph. D dissertation, Harvard University, 199).

 19 Graf D. Military Rule Behind the Russian Front, 1914 — 1917: The Political Ramification. // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas, Neue Folge. Band 22 (1974). Heft 3. D. 390ff.

 17 В своем исследовании участия России в первой мировой войне Норман Стоун также отмечает, что война привела к административной и экономической модернизации старого режима. (Stone N. The Eastern Front, 1914 — 1917. London and Sydney, 1975.)

 18 О немцах Российской империи см.: Fleischhauer I. Die Deutschen im Zarenreich: Zwei Jahrhunderte deutsch-russische Kulturgemeinschaft. Hamburg, 1986, D. 479 — 522; о евреях см.: Lowe H.-D. Antisemitismus und reaktionare Utopie: Russischer Konservatismus im Kampf gegen den Wandel von Staat und Gesellschaft, 1890 — 1917. Hamburg, 1978.

 19 Геллнер развивает эту тему в своей критике работ Мирослава Гроха в статье «Альтернативное видение» в кн.: Encounters with Nationalism. Oxford, 1994, особенно С. 196 — 198. См. также работу Геллнера «Пришествие национализма. Мифы нации и класса» Путь, 1992. № 1.

 20 См., например, мемуары И. И. Церетели «Воспоминания о февральской революции». Париж, Гаага, 1963. Том 2, С. 69 — 161; Троцкий Л. Моя жизнь. Берлин,1930. С.63.

 21 Ключевые документы Временного правительства по национальной политике см. в: R. P. Browderand A. F. Kerensky (eds.) The Russian Provisional Government 1917. Stanford, Cal., 1961. Vol. 1. P. 317 — 472; Диманштейн С. М. (ред.) Революция и национальный вопрос. М., 1930. Т. 3.

 22 Daniel Т. Orlovsky. Reform During Revolution: Governing the Provinces in 1917 в кн.: R. Crummey (ed.) Reform in Russian and East European History. University of Illinois Press, 1989).

 23 Я занимаюсь сейчас исследованием национальной политики в имперской армии, но многие ключевые для 1917 г. проблемы уже исследованы в книгах: Френкин М. С. Русская армия и революция 1917 — 1918. Мюнхен,1978; Wildman A. The End of the Russian Imperial Army. Princeton University Press, 1980, 1987.

 24 Procyk A. Russian Nationalism and Ukraine: The Nationality Policy of the Volunteer Army during the Civil War. Edmonton and Toronto, 1995.

 25 См.: Eley G. Remaping the Nation: War, Revolutionary Upheaval and State Formation in Eastern Europe, 1914 — 1923 в кн.: Potychny P. and Aster H. (eds.) Ukrainian-Jewish Relations in Historical Perspective. Edmonton, 1988; Idem. War and the Twentieth-Century State». Daedalus 124:2 (Spring 1995). P. 155 — 174.

 26 Нейл Хардинг проследил трансформацию большевистского политического идеала от Парижской Коммуны к тому, что он назвал «органическим трудовым государством» диктатуры пролетариата. См.: Harding N. Socialism, Society, and the Organic Labour State в кн.: N. Harding (ed.) The State in Socialist Society. Albany, 1984. P. 1 — 50. Об остатках народовластия и никогда до конца не исчезнувшем конфликте между народовластием и бюрократическим принципом см. мемуарное эссе Александра Зиновьева «Нашей юности полет». Континент, 1983. С. 176 — 206.

 27 См. ленинский декрет «Социалистическое отечество в опасности!» от 21 февраля 1918 г. в кн.: Декреты Советской Власти. Т. 1. М., 1957. С. 490 — 491. Аналогичные прокламации издавались Петлюрой, Скоропадским, белыми.

 28 Михаил Агурский, вероятно, больше отталкивает, чем привлекает читателя своими исходными гипотезами и научными методами, однако он собрал большой объем прежде разрозненной информации на эту тему. (Agursky M. The Third Rome: National Bolshevism in the USSR. Boulder, 1987.) У Роберта Такера и Моше Левина также есть косвенные замечания о смешении русского национализма и большевизма в политической культуре сталинского времени. См. их статьи в кн.: Tucker R. (ed.) Stalinism: Essays in Interpretation. N. Y., 1977.

 29 Об эволюции большевистских идей во время и после Гражданской войны см. Graziosi A. G. L. Piatakov (1890 — 1937): A Mirror of Soviet History. // Harvard Ukrainian Studies XVI: 1/2 (June 1992). P. 102 — 166.

 30 Kimerling E. Civil Rights and Social Policy in Soviet Russia, 1918 — 1936. // Russian Review 41:1 (1982). P. 24 — 46.

 31 См.: Slezkine Y. The USSR as a Communal Appartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism. // Slavic Review 53:2 (Summer 1994), P. 414 — 452; Suny R. G. State-Building and Nation-Making: the Soviet Experience в кн.: The Revenge of the Past. Ch. 3.

 32 cm. von Hagen M. Soldiers of the Proletarian Dictatorship. Cornell, 1990.

 33 См.: Simon G. Nationalism and Policy Toward the Nationalities in the Soviet Union. Westview, і991. Ch. 2 — 6.

 34 Элвин Гулднер, обсуждая аграрную политику Советского государства, называет ее «внутренним колониализмом». К сожалению, он не касается в своей работе этнических сообществ.

Gouldner A. W. Stalinism: A Study of Internal Colonialism. // Telos 3 (Winter 1977 — 78). P. 5 — 48.

 35 Шейла Фитцпатрик видит начало «заката класса» в решениях периода первой пятилетки о выдвиженцах и о преимущественном доступе к образовательным возможностям. (Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1922 — 1934. N. Y., 1979.

 36 См. диссертацию Амира Винера о послевоенной Виннице, где описано, как формировался новый советский украинский патриотизм и переформулировались русская и украинская идентичности. (Weiner A. Myth and Identity: The Construction of Collective Identities in the Vinnytsia Region, 1943 — 1975. Ph. D. dissertation, History, Columbia University, 1994),а также Tillet L. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-russian Nationalities. Chapel Hill, 1969; Oberlander E. Sowjetpatriotismus und Geschichte: Dokumentation. Koln, 1967; Shteppa K. Russian historians and the Soviet State. Rutgers, 1962.

 37 См.: Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. N. Y., 1989, в особенности главы 3 и 6.

 38 Trotsky L. The Revolution Betrayed. N. Y. 1972. Гл. VI — VIII., Timasheff N. The Great Retreat. N. Y. 1946. Гл. VII — IX.

 39 Weiner A. Myth and Identity: The Construction of Collective Identities in the Vinnytsia Region, 1943 — 1975. Ph. D. dissertation, History, Columbia University, 1994.

(Перевод А. Миллера)

Ирина Михутина

УКРАИНСКИЙ ВОПРОС И РУССКИЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ НАКАНУНЕ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

К концу XIX в., несмотря на дискриминацию в духовной сфере (ограничение украинского книгопечатания, отсутствие общеобразовательной школы, судопроизводства и проч. на родном языке), сформировались основные компоненты украинской национальной культурной жизни (приобрели известность национальная литература, историческая школа, профессиональный театр, музыка и т. д.), служившие стимулом национального движения.

Ограничения касались украинцев как национальной общности и практически не затрагивали их на индивидуальном уровне, позволяя подниматься на высокие общественные ступени и проявлять себя в любых областях деятельности. Поэтому немалая часть украинцев придерживалась двойной идентичности — не отрекаясь от своей национально-этнической принадлежности, вместе с тем не стремилась к обособлению в составе Российского государства 1. «Омосковленными малоросами» презрительно называли эту многочисленную категорию активисты украинского движения, ставившие целью самоопределение на национально-государственном уровне. В отсутствие достаточных экономических стимулов к отделению Украины от России национальные активисты рекрутировались из сравнительно узких групп интеллигенции — художественной, гуманитарной, студенчества, учительства — рассчитывавшей своими усилиями одолеть «национальную несознательность масс» 2.

При политическом структурировании эта особенность проявилась таким образом, что одна часть политически активных лиц присоединилась к общероссийским партиям, учреждавшим в украинских губерниях свои отделения, другая стала создавать партии, национально обособленные.

Но раньше, чем в Большой Украине (так украинцы именовали ту часть своей этнической территории, которая входила в состав Российского государства) политическое структурирование украинского общества началось в Галиции, до конца первой мировой войны — автономной провинции Австро-Венгрии, куда стекалась политическая эмиграция из Большой Украины, и потому претендовавшей одно время на роль «украинского Пьемонта». Самой крупной и влиятельной здесь стала национально-демократическая партия, образованная в 1899 г. при деятельном участии историка М. С. Грушевского, выпускника Университета имени Святого Владимира в Киеве, получившего кафедру во Львовском Университете. В ее учредительном документе, составленном с участием Грушевского, говорилось: «Нашим идеалом должна быть независимая Русь-Украина, в которой бы все части нашей нации соединились в одно современное культурное государство» 3.

Таким образом, впервые авторитетным деятелем приднепровского украинства в качестве принципиальной цели была поддержана идея объединения всех украинских земель при полном разрыве с той государственностью, в которую была интегрирована большая их часть. Правда, Грушевский предполагал постепенное приближение к этому идеалу через ряд промежуточных стадий, включая реформирование государственной системы России.

Образованная в 1900 г. в Большой Украине Украинская революционная партия (РУП) первоначально также провозгласила «самостийную» (самостоятельную) Украину не только своим национальным идеалом, но и практической целью. Однако этот постулат не встретил широкого общественного сочувствия и в дальнейшем сохранился лишь в программе малозаметной Народной партии Н. Михновского. Активно же заявившие о себе в революции 1905 — 1907 гг. Радикально-демократическая партия либерального толка (опора Грушевского), а также выросшая из РУП Украинская социал-демократическая рабочая партия (УСДРП) придерживались тогда в национальном вопросе требования автономии Украины и преобразования Российского государства на федеративной основе 4.

Кроме УСДРП заметную роль в организации украинских рабочих в те годы играл Украинский социал-демократический союз («Спилка»), идеологи которого отрицали необходимость национальной автономии, считая, что для этого «жизнь украинского народа слишком тесно сплелась с жизнью русского народа не только политически и экономически, но и культурно... Если бы автономии требовало национальное чувство украинского народа — это было бы требование нации... Украинские крестьяне и пролетариат не выступают с требованием автономии. С этим требованием выступает интеллигенция, а украинским массам прививает это требование», — писал П. Л. Тучапский в 1906 г. в левом издании «Вестник жизни» 6.

Некоторое представление об общественных настроениях того времени на Украине дает статистика выборов в Государственную Думу. В первом ее созыве из 98 депутатов от украинских губерний 40 депутатов, в основном последователи Грушевского, поскольку социал-демократы бойкотировали выборы, образовали Украинский блок. Во II Думе Украинский блок насчитывал 47 представителей, включая и одного депутата от УСДРП. Кандидаты же от «Спилки» получили 14 мандатов 6.

Изменение избирательного закона, предшествовавшее выборам в III Государственную Думу, лишило украинское движение парламентского представительства. Но в I и II созывах Украинский блок, как и представители других национальных групп, выдвинул идею национальной автономии и преобразования государственной структуры России на федеративных началах и имел вполне определенные, сформулированные Грушевским, стратегические ориентиры. С началом революции Грушевский вернулся на родину и в 1906 году опубликовал в журнале «Украинский вестник» программную статью «Украинский Пьемонт», сформулировав в ней концепцию национально-территориальной автономии для Большой Украины, куда, по мысли автора, вследствие революции должен переместиться центр собирания украинских земель 7.

Формула именно национально-территориальной автономии была ключевой в планах Грушевского, ибо идея автономии витала в воздухе многонациональных Австро-Венгрии и России, но разные политические течения понимали ее неодинаково. В частности, в теоретической мысли социал-демократии Дунайской империи родилась идея культурно-национальной автономии, то есть организации национального самоуправления без институционально-правовой «привязки» к территории. Были и другие варианты. Грушевский же заявлял, что только национально-территориальная автономия Украины являлась бы «минимумом, необходимым для обеспечения ее свободного и полного развития» и, в свою очередь, послужила бы вводной стадией к осуществлению в России федерализма «наиболее совершенного — в его представлении — способа сочетания государственного союза с интересами свободного и нестесненного развития национальной жизни»  8.

Несмотря на скромные результаты революции 1905 — 1907 гг., национальные проблемы все более заметно выступали в политической жизни России. Этому, в большой мере, способствовали особенности внешнеполитической обстановки. В частности, украинский вопрос традиционно использовался Веной как элемент антирусской политики, Берлин стал рассматривать его в контексте планов Срединной Европы. Османская империя, теряя владения на Балканах, обращала взоры на российский Восток, рассчитывая найти понимание и опору среди этнически родственных тюркских групп.

В настоящее время исследователи обращают внимание, что в канун первой мировой войны и западные страны высоко подняли лозунг «защиты прав малых народов» как инструмент разложения своих будущих военных противников — многонациональных Австро-Венгрии и Османской империи 9. Популяризация в лексиконе международной политики этого лозунга не могла не оказать психологического влияния не только на непосредственных адресатов в империях четверного союза, но и на настроения в национальных окраинах России, способствуя неожиданной радикализации национальных требований и взвинчиванию активности функционеров движений. «Самочувствие страны меняется... Национальные вопросы ставятся остро вовсе не случайно... Прежние деления на партии по политическим и социальным программам отходят назад перед новыми национальными группировками», — характеризовал ситуацию в начале 1914 г. лидер Конституционно-демократической партии (КДП) П. Н. Милюков 10.

Самые нетерпеливые из украинских активистов поспешили в Галицию и объявили себя сторонниками Австрии в грядущей войне, чтобы, опираясь на нее, добиться украинской государственности. Большинство в украинском движении не поддержало этого варианта из-за его очевидной непопулярности среди населения Большой Украины, а также из понимания, что такой путь обрекает на половинчатые результаты. «Думают, — рассуждал на совещании с руководством КДП в марте 1914 г. один из соратников Грушевского профессор Н. П. Василенко, — что если не народ, то интеллигенция будет помогать Австрии. Да для чего же? Ведь допустивши самое большее, самое невозможное, что Австрии удастся отнять Киев от России, — разве это решило бы украинский вопрос для всей остальной украинской территории?.. Украинский вопрос может быть и должен быть решен только на почве русской государственности» 11. Иными словами, Грушевский и его сторонники выдвигали полномасштабную стратегическую цель консолидации всех заселенных украинцами земель. В противовес сепаратистам проавстрийской ориентации, они в 1912 — 1914 гг. вновь стали открыто пропагандировать национально-территориальную автономию Украины с последующим превращением России в федерацию и требовать от представленных в Думе оппозиционных партий признания и действенной поддержки этой идеи.

Зарождение национальных движений вызывало к жизни русский национализм, стихийный в народных «низах» и организационно структурированный на политическом уровне со времени революции 1905 — 1907 гг. Кристаллизация в украинстве сепаратистского течения проавстрийской ориентации дала русским националистам повод сеять враждебность к украинскому движению в целом, представляя его как очаг агентурного влияния враждебных держав — «нового мазепинства». «Украинцы связывают свои надежды на осуществление автономии с Австро-Венгрией и Германией. На развалинах Великой России будут основаны под скипетром Габсбургов в пределах Австро-Венгрии автономные Польша и Украина,» — утверждал лидер киевского Клуба русских националистов депутат Государственной Думы А. И. Савенко 12. А правительство тем временем вводило запрет на юбилей Т. Г. Шевченко, усматривая в нем демонстрацию сепаратизма.

Однако в условиях политического расслоения и наличия пусть скромных представительных органов, украинство, как и другие национальные движения, обрело потенциальных союзников в лице партий оппозиции, которые охотно откликались критикой в Думе и в печати на чинимые правительством национальные ограничения. Сложнее было с согласованием стратегических целей, как и с внепарламентским сотрудничеством.

Родственную украинской концепцию в области государственного переустройства приняла только партия социалистов-революционеров (эсеров), с размахом продекларировав в своей программе 1906 г. принципы широкой автономии областей, городских и сельских общин, федеративных отношений между отдельными национальными районами с признанием за ними безусловного права на самоопределение, а в целом — федеративного устройства российского государства. Однако в межреволюционный период партия переживала глубокий упадок 13.

Через Трудовую группу в Думе она, правда, систематически поддерживала украинство, но все-таки не представлялась тогда лидерам движения главным союзником. Это потом, после февральского взрыва 1917 г., когда события стихийно вошли в революционное русло, а русские и украинские крестьяне увидели в аграрном радикализме эсеров воплощение своих насущных чаяний, эсеровские краски ярко засияли в социально-политической палитре украинского движения. Сам Грушевский к великому разочарованию своих многолетних либеральных сподвижников, оставил тогда их стан, чтобы стать на сторону молодежи, массово принимавшей «символ веры» социалистов-революционеров 14. Пока же, в межреволюционный период, ведущим в украинском движении оставалось либеральное направление, активисты которого более всего были заинтересованы в сотрудничестве с кадетами.

Соглашение о поддержке украинцами кадетских кандидатов действовало при выборах в IV Государственную Думу в 1912 г. В свою очередь фракция кадетов обязалась выступить в пользу внесенных ранее законопроектов о введении украинского языка в судопроизводстве, в школьном обучении, о кафедрах украиноведения в университетах Киева, Харькова, Одессы — программы-минимум украинства 15.

В начале 1914 г. украинские лидеры предложили руководству кадетов продемонстрировать в Думе и в печати поддержку стратегическим целям движения: национально-территориальной автономии Украины и в дальнейшем — федерализации государственной системы России. Однако эта концепция представляла по сути новое решение, не имевшее сколько-нибудь убедительных аналогов в либеральной и буржуазно-демократической традиции и практике государственного устройства. Грушевский, правда, в дискуссиях с кадетами ссылался на опыт «Северной Америки, где федерализм послужил объединению, а не разъединению народностей», на что оппонент из руководства КДП возразил на полях протокола: «Это верно только в том случае, если России грозит сперва сепаратизм» 16, подчеркнув тем самым принципиальную разницу в ситуации: на Североамериканском континенте развитие шло от раздробленности самоуправляемых провинций к их соединению в федерацию. Россию же, по логике федералистов, следовало трансформировать в федерацию из унитарного, с единой функциональной системой жизнеобеспечения, государства.

Новостью было также выдвижение этно-национального фактора как главного и практически единственного признака субъектности в будущей федерации. Такой критерий не играл никакой роли не только в государственно-административной структуре Соединенных Штатов — «плавильного котла» этносов и культур, но не был определяющим и при формировании территориально-административной системы Австро-Венгрии, правительство которой, напротив, старалось для удобства управления и поддержания баланса национальных сил использовать напряженность в отношениях между разными этно-национальными группами в отдельных административных единицах (украинцы и поляки — в Галиции, немцы и чехи — в Богемии, украинцы и румыны — в Буковине и т. д.). А во Франции во времена Великой революции система исторических провинций, население которых изъяснялось в каждой на своем наречии, была и вовсе заменена новым делением на департаменты, чтобы на пути формирования единой нации французов стереть все этнические границы и различия 17.

Кадеты подошли к формулировке позиции в национальном вопросе не столь декларативно и абстрактно, как левые партии. Концепция национально-территориальной автономии рассматривалась при их широком участии на земском съезде в сентябре 1905 г. (итоги этого обсуждения легли в основу решений учредительного съезда КДП по национальному вопросу и соответствующего раздела ее программы) и сразу вызвала серьезные возражения с практической точки зрения. «Там, где между национальностями нет определенных границ, где пришлось бы перекраивать территории, создавая пределы автономных единиц, там такие вопросы вызывали бы самое острое столкновение интересов различных недержавных наций... Различные национальности так переплетаются на одной и той же территории, что для того, чтобы не попасть в безвыходный тупик и не решить вопроса во вред кому-либо из национальностей единственным средством является не ставить вопрос о национальной автономии», — резюмировал это обсуждение профессор государственного права, член ЦК КДП Ф. Ф. Кокошкин 18.

В условиях большой этнической перемешанности населения Российской империи кадеты проявили себя противниками самого принципа административно-государственного структурирования по национальному критерию. Признав, например, с самого начала необходимость автономного правления в Царстве Польском, они подчеркивали, что речь идет не о национальной автономии, а об автономии края, практически обособленного, «в котором сохранилось особое гражданское право, многие особые законы, свой календарь, особый быт и режим... что затрудняло бы создание общего конституционного режима для России и Польши... что при опросе населения огромное большинство поляков высказалось бы за автономию Польши» 19.

В дальнейших дискуссиях с украинскими деятелями Милюков обращал их внимание, что при введении национально-территориальной автономии в этнически неоднородной среде по существу воспроизводилась бы прежняя иерархия отношений: деление на субъектообразующие национально-этнические общности и лишенные субъектности национальные меньшинства, что неизбежно оставило бы почву для продолжения старых и возникновения новых трений и конфликтов 20.

Свой вариант решения национального вопроса кадеты обозначили как признание права культурно-национального самоопределения, подразумевая свободу вероисповедания, выбора родного языка в школьном обучении, судопроизводстве, печати, при полном гражданском равноправии всех национальностей. Они утверждали, что «в России децентрализация необходима для всех ее частей», а не только для национальных областей. Замену самодержавному централизму они видели в демократическом местном самоуправлении. На фоне такой повсеместной децентрализации не исключалась областная автономия некоторых национальных окраин, понимаемая как наделение их представительными органами с законодательными правами, но практическая постановка этого вопроса допускалась только «после установления основ демократического строя», способного обеспечить свободное волеизъявление 21.

Если вопрос об автономии Украины руководство КДП соглашалось признать делом хотя бы неблизкого будущего, то против идеи федерации возражало самым категорическим образом. Еще в предварительных, киевских разговорах с украинскими деятелями в начале февраля 1914 г. Милюков заявил по поводу их автономистско-федеративной концепции, что в этом вопросе «ставит точку перед федерацией» 22. В речи, произнесенной 19 февраля в Думе в защиту украинского движения от правительственных репрессий и нападок правых (непосредственным поводом этого выступления послужил официальный запрет шевченковских торжеств, и Грушевский в письме к Милюкову от 4 марта назвал его речь «крупным общественным явлением... благодаря широкой постановке украинского вопроса, впервые данной ему с думской трибуны» 23) Милюков вместе с тем охарактеризовал федералистские замыслы украинцев как несвоевременные по внешнеполитическим причинам, утопические, «вредные и опасные» и приравнял их к бакунинскому анархизму 24, (очевидно, подразумевая призывы М. А. Бакунина в 1848 — 1849 гг. к славянской федерации на основе сближения с немецким и венгерским народами).

В КДП далеко не все были столь непримиримы к автономистско-федеративной концепции украинского движения. Многие кадеты Юго-Западного края горячо поддерживали ее. Имея в виду их настроения, член ЦК КДП А. М. Колюбакин на совещании с украинскими лидерами 24 марта 1914 г. пытался смягчить позицию Милюкова. Другой участник этого совещания профессор В. И. Вернадский внес предложение «выразить пожелание, чтобы П. Н. М[илюков] не выступал с отрицанием автономии и федерализма во избежание возможного глубокого раскола в партии К.-Д.» 25 Но Милюков умел настоять на признании своей точки зрения в качестве официальной линии партии.

Лидеры кадетов убеждали своих украинских партнеров, что они напрасно форсируют лозунг национально-территориальной автономии, который даже при известных успехах украинского движения не обрел еще, по словам Милюкова, ни «необходимой повелительной силы.., ни организаций, которые имели бы достаточно полномочий осуществить автономию, ни даже стихийной исторической необходимости... и трудно еще сказать, — пояснил он последнюю мысль, — что дал бы референдум, произведенный на Украине» 26.

Украинские деятели не оспаривали этой оценки. Грушевский и сам сетовал, что «украинская нация после 250-ти лет борьбы и угнетения сильно ослабленная. Надо собрать рассыпавшуюся храмину, восстановить утраты — и для этого идея целокупной Украины представляется наиболее желательной». Он утверждал, что это «далекое дело, предполагаемое к осуществлению легально, законными мерами», что его «требования относятся ко времени расцвета российских свобод... Принцип автономии выдвигается для того времени, когда будут свободы, а уже третьим этапом будет обеспечение федералистского строя» 27.

Но одновременно с легитимно-эволюционным украинские деятели уже тогда, в начале 1914 г., прорисовывали и форсмажорный вариант воплощения своей теоретической схемы. Грушевский, в частности, предупреждал, что украинцы «ждать момента, когда они будут так же сильны, как поляки... не станут». А другой участник совещания 24 марта журналист М. А. Славинский примеривался к перспективе осуществления поставленных целей на волне вновь прогнозируемого социального взрыва. «Трудно думать, — рассуждал он, — чтобы путем простой эволюции страна успела в скором времени получить все те блага, которые находятся в программе партии К.-Д., гораздо вероятнее, что придется пережить новую волну событий... В 1905 г. было достаточно общих формул, но с тех пор многое изменилось: в деревне началась бытовая земельная революция; на окраинах сильно возросли национальные движения...» 28

Конечным результатом этого проведенного в Петербурге во время работы конференции КДП совещания с представителями украинского движения была договоренность о поддержке партией и ее парламентской фракцией в Думе украинской программы-минимум в рамках «культурно-национального самоопределения». Однако реализация ее с началом войны встретилась с новыми трудностями.

Образованная раньше других Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП) намеревалась снять национальный вопрос с помощью двух коротких формул, внесенных в программу 1903 г. — общедемократического требования «равных прав для граждан... независимо от расы и национальности» и «признания права на самоопределение за всеми нациями, входившими в состав государства» 29. Последнее представлялось авторам программы декларацией морального плана, а не практического действия. «Распадение России... будет оставаться пустой фразой, пока экономическое развитие будет теснее сплачивать разные части одного политического целого», — писал В. И. Ленин в пояснение к программе. Отвергалась также идея федерации как более слабой по сравнению с унитарной формой государственности 30.

И В. И. Ленин, и И. В. Сталин в своих статьях по национальному вопросу отвергали этнический, природный компонент в понятии нации, рассматривая ее преимущественно как продукт определенного этапа историко-экономического развития, а именно — капитализма, обреченный в следующей исторической стадии на растворение при «самом тесном соединении пролетариата всех наций» 31. Под этим углом зрения отрицалась идея национальной школы, до абсурда критиковалось понятие национальной культуры, будто бы выступавшей антиподом «интернациональной культуре демократизма и всемирного рабочего движения» 32 и т. д.

Государственно-правовая сторона вопроса сначала мало интересовала Ленина. Большая часть из им написанного была направлена на опровержение взглядов либералов («кадетоедство»), оппонентов в собственной партии, идеологов других революционных группировок, а также подчинено организационно-политическим целям построения унитарной, выступающей от имени рабочих всех национальностей, революционной партии. Ради этого велась ожесточенная борьба против очевидной в своей реальности тенденции создания рабочих организаций по национальному признаку и построения общероссийской партии на федеративных началах.

Но жизнь брала свое. Абсолютизация принципа интернационализма ограничивала число сторонников РСДРП в национальных районах. В частности, украинские социал-демократы после отклонения на IV съезде РСДРП их предложения о межпартийной федерации сторонились контактов с российскими социал-демократами, несмотря на заинтересованность последних, а некоторые активисты «Спилки» со временем сменили свои прежние взгляды на противоположные, оказавшись в рядах сепаратистов.

Актуализация национальной проблематики накануне войны заставила большевиков конкретизировать свою позицию, что нашло отражение в резолюциях совещания ЦК РСДРП (лето 1913 г.). В ней распространенному постулату о введении национальной школы противопоставлялось декларативное в одной своей части и трудновыполнимое — в другой требование об «отсутствии обязательного государственного языка, при обеспечении населению школ с преподаванием на всех местных языках и при включении в конституцию основного закона, объявляющего недействительными... привилегии одной из наций и... нарушения прав национального меньшинства» 33.

Была, наконец, сформулирована и концепция изменения административно-государственной структуры. «В особенности необходима, — читаем в резолюциях, — широкая областная автономия и вполне демократическое местное самоуправление, при определении границ самоуправляющихся и автономных областей на основании учета самим местным населением хозяйственных и бытовых условий, национального состава населения и т. д.» 34. В этой части она отличалась от кадетской лишь изменением последовательности: областная автономия и местное самоуправление, а не наоборот.

В вопросе же о национально-территориальном принципе Ленин занял расплывчатую позицию, как бы промежуточную между абсолютизацией его националистами и кадетским неприятием, от себя добавив в пользу этого принципа доводы в духе марксистской историко-экономической версии происхождения нации и вместе с тем признавая его малое соответствие реалиям этнической ситуации. «Несомненно, — писал он, — что единый национальный состав населения — один из вернейших факторов для свободного и широкого... торгового обмена... Несомненно, что ни один марксист... не станет защищать... русских губерний и уездов... не станет оспаривать необходимости замены этих устаревших делений делениями, по возможности, по национальному составу населения. Несомненно, наконец, что для устранения всякого национального гнета крайне важно создать автономные округа... с цельным, единым национальным составом». Но далее Ленин отмечал, что «города везде... отличаются наиболее пестрым составом населения. Отрывать города от экономически тяготеющих к ним сел и округов из-за «национального» момента нелепо и невозможно. Поэтому целиком и исключительно становиться на почву «национально-территориалистического» принципа марксисты не должны» 36.

Впрочем, в стране, где политические теории и концептуальные построения из-за самодержавия власти и неразвитости гражданского общества не проходили необходимой общественной апробации, трудно было ожидать их прямого действия и адекватного воплощения в жизнь.

Вскоре ситуация оказалась неподвластной ни абстрактным теориям доктринеров, ни казавшимся более выверенным проектам прагматиков. И внезапно вынесенные стихией революции 1917 г. на первые роли в государственных делах большевики и лидеры украинского движения явили разительный парадокс, сменив свои национально-государственные постулаты на зеркально-противоположные. Грушевский, более десятилетия выступавший сторонником украинской автономии в пределах Российского государства, провозгласил 25 января 1918 г. в качестве главы украинского представительного органа Центральной Рады полный суверенитет Украины, а Ленин, прежде утверждавший с присущей ему категоричностью, что «марксисты ни в коем случае не будут проповедовать ни федеративного принципа, ни децентрализации» 38, почти в те же январские дни 1918 г. санкционировал решение Третьего съезда Советов о том, что Российское социалистическое государство учреждается как федерация советских республик.

Примечания

* Статья подготовлена в рамках исследования, проводимого при поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект № 95 — 06 — 17665.

 1 См. статью А. Каппелера в настоящем томе.

 2 Мазепа І. Україна в огни й бурі революції 1917 — 1921. Т. I. Прага, 1942. С. 9.

 3 Цит. по: Дорошенко Д. Історія України 1917 — 1923 pp. Т. І. Доба Центральної Ради. Ужгород, 1932. С. 29 — 30.

 4 Там же. С. 30. Нагаевський І. Історія Української держави двадцятого століття. Київ, 1994. С. 35.

 5 Цит. по: Мазепа І. Указ. соч. С. 9 — 10.

 6 Брейар С. Украина, Россия и кадеты. // In memoriam. Исторический сборник. М.-СПб., 1995. С. 359.

 7 Мазепа I. Указ. соч. С. 10.

 8 Статья была перепечатана в сборнике: Освобождение России и украинский вопрос. СПб., 1907. С. 88.

 9 Buldakov V. WWI; Empire and People in Russia. // WW1 and the XX Century. Moscow, 1995. P. 109; см. также статью М. Хагена в настоящем томе.

 10 Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 523. Оп. I. Д. 31. Л. 160 об, 137 об.

 11 Там же. Л. 143.

 12 Речь. 5 февраля 1914.

 13 История политических партий в России. М., 1994. С. 157 — 158.

 14 Дорошенко Д. Указ. соч. С. 45, 52.

 15 Брейяр С. Партия кадетов и украинский вопрос (1905 — 1917). // Исследования по истории Украины и Белоруссии. Вып. I. М., 1995. С. 94 — 95.  16 ГАРФ. Ф. 523. Оп. I. Д. 31. Л. 125 об.

 17 См. статью А. И. Миллера в настоящем томе.

 18 ГАРФ. Ф. 523. Оп. I. Д. 31. Л. 127 об — 128.

 19 Там же. Л. 128 об — 129.

 20 Там же. Л. 130. 139 об — 140.

 21 Там же. Л. 127.

 22 Там же. Ф. 579. Оп. I. Д. 1879. Л. 5.

 23 Там же. Л. 2.

 24 Там же. Л. 4. Ф. 523. Оп. I. Д. 31. Л. 112, 121, 125. =

 25 Там же. Ф. 523. Оп. I. Д. 31. Л. 131, 146.

 26 Там же. Л. 139 об.

 27 Там же. Л. 136, 143. Ф. 579. Оп. I. Д. 1879. Л. 4.

 28 Там же. Ф. 523. Оп. I. Д. 31. Л. 142 об, 135.

 29 Второй съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959. С. 421.

 30 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 240, 233.

 31 Там же. Т. 25. С. 147. 258, 264. Сталин И. В. Сочинения. Т. 2, М., 1946. С. 293.

 32 Ленин В. И. Указ. соч. Т. 24. С. 120.

 33 Там же. С. 57 — 58.

 34 Там же. С. 58.

 35 Там же. С. 148 — 149.

 36 Там же. С. 144.

Владислав Верстюк

ЦЕНТРАЛЬНАЯ РАДА И ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО (К ИСТОРИИ УКРАИНСКО-РОССИЙСКИХ ОТНОШЕНИЙ В 1917 ГОДУ)

В многовековой истории украинско-российских отношений, когда российская сторона (власть, государство, общественное мнение) занимали императивное, доминирующее положение, а украинская — подчиненное, служебное, 1917 год составляет определенным образом исключение, которое характеризуется попытками изменить неравноправные отношения сторон, во всяком случае демократизировать их.

История взаимоотношений Центральной Рады и Временного правительства дает не только прецедент нового механизма украинско-российских отношений, она позволяет создать отличную от принятой в советской историографии версию развития революционных событий 1917 г. Если последняя рассматривала развитие революции через нарративы событий в Петрограде и Москве, через борьбу между Советами и Временным правительством (двоевластие), через ленинский план подготовки и проведения социалистической революции, то отношения между Киевом и Петроградом показывают искусственность применения этой схемы в исследовании событий на окраинах бывшей Российской империи и национальных территориях. В свою очередь, они выдвигают на первый план исследований проблемы децентрализации России, ее федерализации, решения национального вопроса.

Избранная нами проблема достаточно перспективна, актуальна и требует широкого обсуждения и исследования множества отдельных деталей, поскольку долгие годы пребывала вне внимания историков как России, так и Украины. В советской историографии Центральная Рада изображалась буржуазно-националистическим сателлитом Временного правительства. Конкретно историческое развитие их отношений рассматривалось только в статье В. Манилова «Из истории взаимоотношений Центральной Рады с Временным правительством», опубликованной в журнале «Летопись революции» в 1927 г.

Сегодня изучение проблемы снова привлекает внимание историков. Ею интересуются ученые и России, и Украины. Причем наблюдаются определенные отличия позиций, которые и подталкивают к общему обсуждению наработанного материала, его концептуальных оценок. Сошлюсь, например, на выступление И. Афанасьева «Проблема двоевластия и национальные движения на Украине и в Закавказье» в январе 1992 г. в Петербурге на международном коллоквиуме «1917 год в России: массы, партии, власть», а затем опубликованное в сборнике материалов коллоквиума «Анатомия революции» (СПб., 1994 г.). Наряду с верными наблюдениями о формировании в России на протяжении лета-осени 1917 г. многовластия, то есть о наличии объективных факторов к ее федерализации, И. Афанасьев видит причину такого развития событий в слабости Временного правительства, которое «расставалось с частью своей власти над целыми регионами страны или же безвольно наблюдало, как эту власть явочным порядком приватизируют органы и учреждения, государственно-правовая полномочность которых весьма сомнительна» 1. К таким «сомнительным» учреждениям автор, в первую очередь, относит Центральную Раду и ее исполнительный орган Генеральный Секретариат. И. Афанасьев считает, что соглашение Временного правительства с Центральной Радой 3 июля породило кризис власти в стране и было обусловлено «в первую очередь беспрецедентным по своим последствиям превышением полномочий, которые себе позволило Временное правительство, что резко подрывало доверие к его так называемым демократическим элементам, а это в свою очередь вело к корниловщине» 2.

Несколько аналогичных оценок, их можно найти в статье М. Соколовой «Великодержавность против национализма: Временное правительство и Украинская Центральная Рада (февраль-октябрь 1917 года)» 3.

Таким образом, если советская историография обвиняла Центральную Раду в пособничестве Временному правительству, то постсоветская российская историография пытается представить ее деструктивной, сепаратистской силой без государственно-правовой легитимной основы. Достается от нее и Временному правительству за излишнее потакание национальным движениям. Это упрощенная трактовка ситуации.

Не нужно забывать, что все революционные органы 1917 г. не имели достаточной легитимности. Революции происходят тогда, когда общество не имеет возможности снимать противоречия, в нем существующие, при помощи старых легитимных средств самоорганизации, и поэтому создает новые, революционные, которые легитимируются в ходе или после завершения революции.

Объективное, научное исследование отношений Центральной Рады и Временного правительства требует обсуждения целого ряда связанных с ними проблем, в первую очередь скрупулезного изучения первоисточников, их корректного для обеих сторон анализа.

Попробую обозначить некоторые из этих проблем. Наверное, оценка украинско-российских взаимоотношений во многом будет зависеть от общего понимания революции 1917 г. Украинская историография сегодня все более настоятельно говорит об украинской революции, являющейся одновременно частью общероссийских революционных событий, но и составляющей отдельное, особенное общественно-политическое явление, которое имело не только своеобразное надстроечное оформление в лице Центральной Рады, но и глубокие и разнообразные причины.

По данным переписи населения Российской империи 1897 г. русские составляли только 43% всего населения, что необычайно поднимало значение решения национальной проблемы. Но она не только не решалась, а до революции 1905 г. загонялась властью в тупик. Украинцы составляли 17% населения империи, но не имели легальной возможности к свободному развитию своей культуры и образования. Интересно, что не только власть была глуха к национальной проблеме, но и подавляющая часть русской общественности.

Нерешенность национального вопроса была не единственной и, возможно, не главной причиной назревания революционных преобразований. Уже к середине XIX в. Российская империя представляла собой общественно-государственный реликт.

Отсталость ее, на наш взгляд, объяснялась тем, что в России был создан закрытый тип общества, полностью задавленного государством. Общество не только не имело возможности к саморазвитию, но и было лишено права легально влиять на государство. От этого страдали и общество, и государство. Реформы Александра II создали возможности для модернизации, но оказались половинчатыми и непоследовательными. Контрреформы Александра III еще более усугубили положение. В результате создалась ситуация, когда экономика получила возможность капиталистического развития и в отдельных отраслях и регионах развивалась весьма бурно, тогда как общество оставалось лишенным права на открытую политическую жизнь. Это и стало главной причиной формирования в России революционной культуры.

Последняя наложила свой отпечаток на национальное украинское движение, которое развивалось в нелегальных или полулегальных формах. Одновременно отметим, что украинское национально-освободительное движение и в силу экстремальных условий своего развития, и в силу преобладания в украинской интеллигенции двойной лояльности к российскому и украинскому, было очень ограничено в своих программах. Практически все украинские политические партии, за исключением народной (М. Михновский), не выходили за пределы национально-территориальной автономии, а наиболее распространенными тактическими приемами украинских деятелей были обращения к правительству, отдельному министру или к Государственной Думе с просьбой разрешить преподавание в школе на украинском языке, ослабить цензурные ограничения для украинской книги, разрешить провести то или иное национальное мероприятие.

Последним непреодолимым препятствием для российского самодержавия оказалась первая мировая война. Мобилизационные качества и государства, и общества оказались несоответствующими тем, которые от них требовались. Патриотические настроения, преобладавшие в массах в начале войны, сменились к 1917 г. революционными. Украинские земли наиболее пострадали от войны. Восточная Галиция, Волынь стали театром военных действий. Украинцы вынуждены были сражаться друг против друга в составах враждовавших армий. Первая мировая война обострила не только украинский, но и вообще национальный вопрос. Согласно «14 пунктам» американского президента В. Вильсона самоопределение народов должно было стать одним из принципов завершения войны.

Народы России свое национальное освобождение связывали с революцией. В феврале 1917 г. империя рухнула. Россия в считанные дни превратилась в одну из наиболее демократических стран. Запреты на все виды политической деятельности были сняты. Финляндии была возвращена конституция, а Польше, оккупированной армией врага и по сути потерянной, обещано возвращение государственности. Было начато формирование польского легиона.

На этом фоне, как ни прискорбно, другие народы России, в том числе и украинцы, практически ничего не получили. Я бы не стал переоценивать значение решение 20 марта об ликвидации вероисповедальных и национальных ограничений. Во всяком случае оно на Украине ничего не изменило. В правительственной декларации, опубликованной в марте, ничего не говорилось о предоставлении всем народам России права национального и культурного самоопределения.

Два визита в марте к главе правительства представителя украинского движения А. Лотоцкого с просьбой не останавливаться на ликвидации национальных ограничений, а предоставить украинскому языку равные права в государственных, судебных и учебных учреждениях на Украине остались без последствий.

Следует отметить, что до 19 марта 1917 г. украинские требования, точнее их следует называть просьбами к правительству, не выходили за пределы национальной культуры и образования. Украинское движение, в том числе и Центральная Рада, демонстрировали полную лояльность правительству.

Затем ситуация несколько изменилась и эти требования были политизированы по формуле: национально-территориальная автономия Украины в составе демократической и федеративной России. Что же стало причиной такой политизации? По моему представлению — два фактора. Первый — мощное развитие стихийного низового национального движения. Показателем его стали две украинские массовые демонстрации, 12 марта в Петрограде и 19 — в Киеве. Первая собрала 20 тыс., а вторая — 100 тыс. участников.

Второй фактор — возвращение из ссылки в Киев М. Грушевского, избранного председателем Центральной Рады. Именно он сформулировал и обосновал упомянутый выше тезис.

В результате взаимодействия этих факторов стихийное национальное движение приобрело определенную организационную форму, которую венчала Центральная Рада. Благодаря мощной поддержке масс она очень быстро приобрела политический вес и авторитет. Произошла любопытная метаморфоза. Украинское движение, которое в первые дни марта было политическим аутсайдером, к началу апреля превратилось в политического лидера в Украине.

Его авангардную позицию продемонстрировал Всеукраинский национальный конгресс 6 — 8 апреля 1917 г., собравший в Киев со всех концов Украины и из-за ее пределов около 1500 делегатов. Конгресс подтвердил действенность формулы национально-территориальной автономии в пределах федеративной, демократической России.

6 апреля, в день открытия Национального конгресса, в Киев впервые приехал представитель Временного правительства — военный министр А. Гучков. На конгресс он не пошел, но встретился с бароном Ф. Штейнгелем, членом городского исполкома Совета объединенных общественных организаций и одновременно членом УЦР. Штейнгель сказал министру, что украинский народ надеется на решение своей судьбы Учредительным собранием и верит, что Россия будет построена на федеративных началах. А. Гучков отметил, что не может отвечать за Учредительное собрание.

Всеукраинский национальный конгресс дал переизбранной УЦР указание выполнить его резолюции и вступить с этой целью в непосредственные переговорные отношения с Временным правительством. Несмотря на это, УЦР не спешила обращаться с прямыми просьбами к правительству. Весь апрель и до середины мая она молчала, но не переставала выражать правительству знаки доверия. Такое поведение можно было объяснить несколькими причинами. Несомненно, на лидерах Центральной Рады еще сказывалось влияние двойной лояльности, и, наверное, имела место неуверенность в том, что правительство удовлетворит их просьбы, страшил отказ, который мог подорвать реноме УЦР. Возможно, что на какое-то время пауза была лучшим выходом из ситуации, но держать ее бесконечно долго не представлялось возможным.

В апреле-мае в Украине прошли десятки всеукраинских, губернских, уездных съездов, которые настойчиво требовали от Центральной Рады решения проблемы автономии. Со второй половины апреля УЦР получила мощную поддержку украинцев в армии.

5 — 8 мая в Киеве собрался I Всеукраинский войсковой съезд, который начал выяснение отношений между Центральной Радой и Временным правительством. Съезд оказал УЦР полную поддержку, но его бурный ход показал, что низовое украинское движение может легко выйти из-под ее контроля, если она не вступит в непосредственный диалог с правительством.

В середине мая в Петроград отбыла украинская делегация. Несмотря на обилие проектов документов, которые она везла, она полностью удовлетворилась бы заявлением правительства о его лояльном отношении к будущему положительному решению украинского вопроса.

Но этого не произошло. По всем пунктам, за исключением введения украинского языка в начальной школе как языка преподавания, делегация УЦР получила отказ. Обнародование этого факта в Украине вызвало ценную реакцию возмущения. Всеукраинский крестьянский и 3-й Всеукраинский войсковой съезды требовали от УЦР адекватных действий, результатом которых стал I Универсал. Этот документ провозгласил о том, что «отныне сами будем творить нашу жизнь» 4. Но нет никаких оснований считать его сепаратным документом — он не выходил за пределы программы автономии, был декларацией, в которой практически не было указаний, на какие-либо конкретные цели и шаги.

Безусловно, I Универсал как и создание Генерального секретариата оказались довольно мощными инструментами давления на правительство. Если к этому добавить, что Универсал нашел огромную поддержку среди украинцев и в Украине, и за ее пределами, особенно в армии, то станет понятно в какое неприятное положение попало правительство в момент подготовки наступления на фронте.

Воздействие на УЦР военной силой могло иметь непредсказуемые последствия, поэтому такая форма пресечения украинского движения даже не обсуждалась в правительстве. Оно попыталось увещевать воззванием и через кампанию в прессе, очевидно рассчитывая, что таким образом отсечет от УЦР силы, ее поддерживающие, но через 10 дней, поняв бесплодность таких намерений, проявило политическую мудрость и направило в Киев делегацию для переговоров.

Переговоры были очень интересны, к сожалению, нет возможности говорить о них подробно. Любопытных отсылаю к мемуарам И. Церетели 5. Скажу только, что обе стороны проявили желание и выявили умение искать компромиссы. А это доказывает, что УЦР не выступала деструктивной силой и не пыталась захватить власть любым путем, а пыталась решить свою задачу с наименьшими потерями с российской стороны. И далее украинская сторона действовала в русле достигнутого 3 июля соглашения. Она объявила о соглашении во II Универсале, затем предоставила в составе Центральной Рады 202 места для представителей национальных меньшинств, при их участии подготовила «Устав высшего управления Украиной», расширила состав Генерального секретариата за счет русских, евреев и поляков.

Временное правительство в связи с утверждением соглашения постиг кризис, связанный не только с наличием сильных разногласий в российском политическом истэблишменте в определении дальнейшего политического курса страны, но и с его неготовностью принять идею федеративного устройства государства. Новый состав правительства, возглавляемый А. Керенским, отказался от принятых обязательств, значительно изменил условия соглашения. В результате вместо «Устава высшего управления Украиной» появилась правительственная инструкция Генеральному секретариату.

Такое поведение правительства вызвало возмущение в Украине. Центральная Рада с успехом могла бы им воспользоваться для обострения конфронтации с правительством. Но она не стала этого делать, решив после длительного обсуждения не принимать и не одобрять «Инструкцию Временного правительства Генеральному секретариату», но подать на утверждение Временного правительства новый состав Генерального секретариата. Хотя она демонстративно не послала своих представителей на Государственное совещание, но приняла участие в борьбе с корниловщиной.

Попытаемся определить политический смысл и историческое значение российско-украинского соглашения. В украинской историографии имеются полярные суждения по его поводу. Д. Дорошенко называет соглашение 3 июля моментом «триумфа для политики Грушевского» 6. И. Ногаевский склонен считать, что «во время совещаний в Киеве фактически победителем вышел Петроград» 7, что в этом компромиссе УЦР проявила слабость и не оказалась готовой провозгласить полную самостоятельность Украины.

Конечно, каждый историк свободен в определении своих взглядов, и строит их на определенных аргументах. В данном случае не стоит забывать о компромиссности соглашения, а компромисс это всегда приобретение при условии неизбежной потери. Что важнее: потеря или приобретение? Попытаемся еще раз определить, какую цель ставила себе украинская сторона, вступив на путь переговоров с правительством, и чего она достигла. Речь шла о том, чтобы провозглашенной I Универсалом автономии Украины придать определенный правовой статус. Если исходить из утверждений, что политика это искусство возможного, и что высшей целью политики есть власть, можно сделать вывод, что II Универсал позволил достичь желаемого. Бескровная цена этого успеха станет еще значительней, если вспомним, что практически в это же время (5 июля) большевики в Петрограде пытались захватить власть вооруженным путем, но у правительства хватило сил подавить это выступление.

Соглашение открыло путь к власти, но за нее пришлось платить переходом из оппозиции в союзники правительства, предоставлением мест в УЦР и Генеральном секретариате далеко не всегда дружественной российской демократии, осуждением революционных методов деятельности. Это была довольно серьезная цена, поэтому у историков и возникает вопрос: «А стоила ли игра свечей?» Могла ли Центральная Рада эффективно воспользоваться властью, а если нет — то нужна ли она была ей?

Насколько нам известно из источников, так вопрос в июле 1917 г. никто не ставил, сомнений в необходимости власти не выдвигал. Однако сегодня историк, зная последующее развитие событий, анализируя их, может в качестве гипотезы высказаться о преждевременности соблазна властью. Последняя без поддержки Временного правительства оказалась непосильным грузом, вещью в себе, к которой деятели УЦР только пытались подобрать ключи.

Платформа II Универсала вынудила лидеров украинского движения сконцентрировать свое внимание на формальных правовых атрибутах власти, ее механизмах, то есть осваивать для себя новое поле деятельности. В этом не было бы ничего страшного, если бы задача консолидации украинской нации, ее пробуждения к политической жизни, та задача, решению которой УЦР уделяла так много внимания весной 1917 г., уже была выполнена. Но для одновременного решения обеих задач сил оказалось недостаточно. Как показали дальнейшие события, отсутствие достаточной консолидации национальных сил, провалы в массовом национальном сознании стали одной из причин последующих поражений Центральной Рады.

Подтверждение этой мысли находим в воспоминаниях М. Ковалевского, лидера украинских эсеров, в июне-июле 1917 г. яркого защитника соглашения с правительством. «Вопрос, что было в то время более существенным и более важным для Украины — получение легальных форм автономии Украины или углубление украинского революционного процесса, — легче решить теперь с ретроспективы 30 лет, — пишет он. — Тогда же в июле 1917 г., когда Российская Республика, провозглашенная на месте монархии Романовых, имела все атрибуты государственной власти, а процесс разложения этого государственного организма выразительно начался с осени этого года, дело это не было так ясно. Если бы кто-нибудь в Киеве имел представление этого грядущего разложения, то, разумеется, мог бы стать препятствием на пути июльского компромисса, чтобы направить всю силу и энергию растревоженной украинской стихии на дальнейший путь национальной революции» 8.

Компромисс с правительством формально предоставил власти Генерального секретариата признаки легитимности, но в силу необходимости поддерживать линию правительства, терявшего авторитет, был причиной последующего упадка морально-публичной власти.

Соглашение Временного правительства с Центральной Радой не имело достаточно весомых положительных последствий. Тем не менее на Украине летом-осенью 1917 г. сохранялась более стабильная политическая ситуация, нежели в центре страны. Не Украина оказалась инициатором свержения Временного правительства. Влияние большевиков на массы здесь было значительно ниже. Таким образом, можно считать, что потенциал соглашения не был использован российской стороной в достаточной мере. Временное правительство потерпело поражение, что свидетельствовало о слабости демократической политической традиции в стране. В частности, это поражение говорило о том, что демократия была невозможна в парадигме «единой и неделимой» России, тогда как в случае федерализации она могла получить поддержку национальных движений и отдельных территорий. Об этом свидетельствовало своеобразие развития революционных событий в Украине.

Примечания

 1 Анатомия революции: 1917 год в России: массы, партии, власть. СПб., 1994. С. 325.

 2 Там же. С. 328.

 3 См.: Исследования по истории Украины и Белоруссии. Вып.1. М., 1995.

 4 Українська Центральна Рада: док. і мат. у 2-х т. Т. 1. К., 1996. С. 104.

 5 См.: Церетели И. Воспоминания о Февральской революции 1917 г. Париж, 1962.

 6 Дорошенко Д. Історія України. 1917 — 1923 pp. Т. І. Доба Центральної ради. Ужгород, 1932. С. 116

 7 Нагаєвський І. Історія української держави двадцятого століття. К., 1993. С. 81.

 8 Ковалевський М. При джерелах боротьби. Інсбрук, 1962. С. 406 — 407.

Марина Соколова

ЦЕНТР И ПЕРИФЕРИЯ: РОССИЯ И УКРАИНА В 1917 ГОДУ

Было ли возможным в начале XX в. цивилизованным путем разрешить национальный вопрос в России? С нашей точки зрения, существовали достаточно весомые причины, препятствовавшие этому.

В данной работе сделана попытка указать на объективные и субъективные причины, мешавшие на рубеже веков легитимным путем разрешить национальные проблемы Российского государства, и рассмотреть практическое разрешение национального вопроса на примере взаимоотношений России и Украины во время первого демократического эксперимента в феврале-ноябре 1917 г.

Как известно, первые робкие демократические ростки стали появляться в России из-за замедленности формирования общественно-политических структур и затянутости модернизационных процессов только в ходе революционных событий 1905 — 1907 гг. в виде зачаточного парламентаризма, нарождающейся многопартийности, а также очагов гласности. Возможность перехода в индустриальное общество путем реформ, таким образом, была упущена, и по сути Россия была поставлена перед фактом революционного прорыва.

Говоря об объективных факторах, затруднявших решение национальных проблем, нельзя упускать из виду такую, казалось бы, тривиальную особенность Российской империи, как многонациональность. Огромное число этносов требовало весьма гибких, зачастую оперативных и неоднозначных подходов к решению проблем как внутри, так и между ними, а также между ними и центром.

Экономическая гетерогенность регионов приводила к тому, что часто не только местная буржуазия, но и представители центра были в значительной мере дистанцированы от контроля над определенным экономическим пространством 1.

К вышеперечисленным объективным трудностям следует отнести и тот прискорбный факт, что у России по сути не было национальной концепции развития государства 2.

Теория «официальной народности», выработанная в первой трети XIX в. при Николае I и включавшая в себя три основных постулата: самодержавие, православие, народность, явно не удовлетворяла идеологическим государственным потребностям рубежа веков, хотя в державной доктрине «народности» просматривалась попытка говорить о нации не в этническом, а в государственном понимании (сама идея «гражданского капитализма» в виде двух компонентов — «народа» и «Отечества» начинает внедряться в умы еще в начальную эпоху модернизации Петром I, а затем Екатериной II).

На Украине же национальная идея начинает четко выкристаллизовываться в 60-е гг. XIX в. Ее идеологи первой волны — Н. И. Костомаров, П. А. Кулиш, Т. Г. Шевченко очень активно внедряли «украинофильство» в самые широкие слои населения посредством своих произведений 3.

Что же касается субъективной стороны, мешавшей становлению нового уровня национальных отношений, то сюда следует отнести тот факт, что спектр воззрений на решение национального вопроса был чрезвычайно широк: от державной идеи «единой и неделимой» — правых партий и центра — до леворадикального «самоопределения», вплоть до отделения. Кроме того, не всегда в должной степени учитывалась специфика национальных регионов и отдельных наций, к решению национальной проблематики часто подходили с отвлеченно универсалистских позиций, глобально, недифференцированно.

Таким образом, Российская империя не была готова ни с экономической, ни с геостратегической, ни с политической, ни с идеологической точки зрения разрешить не только национальную проблему в целом, но и частный случай с Украиной.

Временное правительство, придя к власти в более динамичных и жестких реалиях и унаследовав от царизма весь груз национальных проблем, в идеологическом плане оказалось банкротом, т. е. им также не была выработана национальная концепция. Однако оно было поставлено перед неизбежностью решения этих проблем. Но так как единого плана не существовало (кстати и из-за гетерогенности состава самого Временного правительства), то отсутствие кардинальных решений, потеря темпа, контроля за выполнением принятых решений, ожидание созыва Учредительного собрания привело к тому, что ситуация во многом вышла из-под контроля.

Как же на практике происходило решение национального вопроса, в конкретном случае: между Россией и Украиной? 4 Первоначально и та и другая стороны выражают взаимопонимание и готовность к диалогу. Центральная Рада после своего провозглашения 4 марта посылает приветственные телеграммы на имя князя Львова и Керенского «с выражением надежды, что в свободной России будут удовлетворены все законные права украинского народа» 5. 9 марта в «Первом обращении Рады к украинскому народу» было сказано, что пришла свобода всем нациям России, и что вопрос о том, как хочет жить 35-миллионный украинский народ, будет решен на Учредительном собрании, «а до этого времени мы (Центральная Рада — М. С.) призываем спокойно... требовать от нового правительства всех прав, которые тебе (украинский народ — М. С.) естественно принадлежат, и которые ты должен иметь» 6. Правда, из этих документов не ясно, какие же именно эти естественные и законные права, которые необходимо требовать, хотя все нации и так уже получили максимум свобод, о чем было сказано в правительственном Постановлении об отмене вероисповедных и национальных ограничений 7. Что же касается собственно Украины, то кроме вышеназванного корпуса демократических свобод, касающихся всех жителей государства, проводятся и конкретные практические меры: освобождается греко-католический митрополит Шептицкий, амнистируются арестованные и сосланные галичане и др.

Но украинская сторона постепенно начинает эскалацию национальных требований. Так, если на протяжении марта на всех уровнях (это отчетливо прослеживается в документах Рады) говорится о национальной автономии Украины в составе Российской федерации; то уже на национальном съезде (6 — 8 апреля) добавляется решение о создании органов местного самоуправления — Краевого совета 8, и требование «обеспечения участия в мирной конференции кроме представителей воюющих держав и представителей тех народов, на чьих территориях ведутся военные действия, в том числе и Украины» 9, которая рассматривается здесь как субъект международного права, что явно выходит за рамки понятия автономии.

Следующим шагом в этом направлении были решения всеукраинских съездов (крестьянского, кооперативного, военного и др.). Наиболее радикальными являются резолюции военного съезда, где впервые звучат требования о «немедленном провозглашении особым актом принципа национально-территориальной автономии»; «немедленном назначении при Временном правительстве министра по делам Украины»; создании национальной украинской армии 10, а также о представительстве Украины на мирной конференции.

Решения съездов обобщающе отражены в 9 пунктах Докладной записки Центральной Рады Временному правительству и Петроградскому Совету рабочих и солдатских депутатов (30 мая). Записка носит двойственный характер. С одной стороны, в ней признавались немалые заслуги центральной власти в деле демократизации, повлиявшие на изменение «национального самопознания» и говорилось о своей лояльности: «искажая факты, ... распускаются слухи о том, что «хохлы хотят отделиться от России», ... мол их лозунг — «Украина — только для украинцев» 11, но, несмотря на это, Рада, «являясь национальной спайкой для самых разнообразных сфер украинского народа», «играет сдерживающую и направляющую по организационному руслу роль» 12. Но далее начинается политический шантаж. Петроград обвиняют в «отрицательном отношении» к украинскому движению: «если не в открытом отрицательном отношении, то затушеванном или просто безразличном», что может привести к стихийным выступлениям и сецессии («а что будет, если мы отделимся от вас») 13. Поэтому единственным правильным выходом из положения будет немедленное удовлетворение требований, которые украинская демократия в лице Рады» и предлагает власти в Петрограде. Попутно замечается, что «Россия и без того находится в угрожающем положении, и без того нет дисциплины в армии, нет подвоза хлеба в стране» 14.

Для обсуждения Докладной записки было учреждено Особое совещание, что говорит о безусловной важности данной проблемы. Причем правительство постановило Юридическому совещанию выработать особую мотивированную редакцию, что оно и сделало 10 дней спустя. В правительственном сообщении от 3 июня были следующим образом мотивированы основные, принципиальные соображения центра. Во-первых, Рада не может рассматриваться «правомочной в смысле признания ее компетенции на выражение воли всего населения Украины», т. к. она «не избрана всенародно». Поэтому вопрос об автономии как с формальной, так и с тактической стороны может решить только Учредительное собрание. Кроме того, нет «точного определения содержания понятия автономии Украины», а без него возможны недоразумения, в том числе и территориальные. В компетенцию же Учредительного собрания входят и проблемы как нового административного устройства Украины, так и учреждение особых комиссаров. Что касается украинизации войска, то «возможно временное разрешение этого вопроса лишь в объеме, указанном военным министром украинским организациям в Киеве» 15. По поводу участия украинской стороны в международной конференции совещание высказалось отрицательно, «ибо в международной конференции принимают участие государства, а не народы» 16. Было указано на сложности с украинизацией средней школы, т. к. учащиеся — в основном горожане и «неукраинского происхождения». Что же касается отпуска специальных средств из казны «на национально-культурные потребности, то они должны отпускаться органами местного самоуправления, а не государством» 17. В заключении подчеркивается, что Временное правительство «признает национальные особенности... Украины и необходимость разрешения вопроса о будущем устройстве Украины, которое принадлежит Учредительному собранию» 18. 6 июня «Киевская мысль» опубликовала этот документ.

7 июня В. Винниченко на II Всеукраинском съезде заявляет, что «мы свою национальную революцию творим сами. Отпор нас еще больше воодушевляет» 19. А 10 июня появляется «I Универсал». Обвиняя Временное правительство в том, что оно, уклонившись от ответа об учреждении автономии, «отослало нас к будущему Учредительному собранию», «принудив самим творить свою судьбу» 20, члены Центральной Рады вроде как вынужденно делают еще шаги к суверенитету. Выдвигается идея созыва Всенародного украинского собрания (сейма), решения которого должны быть для Украины приоритетными в сравнении с решениями Временного правительства. Поднимается вопрос об «обложении населения особой податью на родное дело» 21 (с 1 июля). Но нельзя забывать, что — вопрос о налогообложении — элемент государственного суверенитета.

В ответ на «I Универсал» выходит «Воззвание Временного правительства к украинцам», в котором правительство, «проникнутое живым сочувствием и сознанием долга перед украинским народом», «вменяло и вменяет себе в обязанность прийти к соглашению с общественно-демократическими организациями Украины» относительно... развития местного самоуправления, а со временем «в Учредительном собрании (Украины — М. С.) сумеют выковать для себя те формы государственного устройства, ... которые полностью отвечали бы их национальным стремлениям» 22. Вместо конкретных динамичных действий по сути — прошение о гражданском повиновении, пассивность под видом сохранения легитимности.

Но обращения и призывы центра ситуации не изменили. В тот же день публикуется решение о создании Генерального секретариата 23. А через 10 дней Рада объявляет себя «не только исполнительным, но и законодательным органом всего организованного украинского народа» 24. Идея суверенитета высказана здесь достаточно четко: «Украинская демократия имеет свою собственную власть, которую сама создала и которой она целиком доверяет», при этом выражается «полное безразличие» Петрограду 25.

Далее принимается документ, получивший название «Формула перехода». В этом документе Генеральный секретариат называется «наивысшим народоправным органом украинского народа и его наивысшей властью», и ему вменяется в обязанность «в очередную сессию Центральной Рады представить доклад о созыве Украинского учредительного собрания» 26. Тем самым речь идет о фактической сецессии, которой имеется в виду придать легитимность посредством общеукраинского голосования.

На сей раз действия Временного правительства достаточно оперативны. В Киев приезжают для переговоров Керенский, Терещенко и Церетели. Судя по всему им удалось добиться неплохих, с точки зрения центра, результатов. Поворот в политике Украины был буквально на 180 градусов. Во «II Универсале» Украинской Центральной Рады (УЦР), изданном 3 июля, указывалось, что УЦР не помышляет о выходе из состава Российского государства: «Мы, Центральная Рада, всегда за то, чтобы не отделять Украину от России» 27. Власть Временного правительства безусловно приоритетна. Генеральный секретариат объявляется «носителем высшей краевой власти Временного правительства на Украине» 28. Все попытки «самочинного осуществления автономии Украины до Всероссийского учредительного собрания» решительно отвергались 29. УЦР должна быть пополнена представителями других национальностей. Что же касается армейских вопросов, то украинизация армии «будет представляться, с технической стороны, возможной без нарушения боеспособности армии» 30. В чем же заключался компромисс со стороны центра, что же такое пообещало Временное правительство Украине, что она кардинальным образом изменила свои программные требования?

Во-первых, Временное правительство отказывалось от прямого управления Украиной, передавая соответствующие функции Генсекретариату 31, хотя формально состав последнего должен был определяться Временным правительством по согласованию с УЦР, т. е. центр внешне сохранил даже преимущество по отношению к периферии. На самом деле «нормативная власть фактического» и делала это состояние обратным: Генсекретариат уже существовал, и, разумеется, никто не собирался распустить его и создать новый по указке из Петрограда. Скорее формула соглашения могла быть истолкована таким образом, что она задним числом санкционировала утверждение центром возникшего без всякого согласования с ним органа власти. По сути, власть Генсекретариата получила столь необходимую ему легитимацию.

Во-вторых, хотя разрешение Раде разрабатывать проекты, касающиеся национально-политического положения Украины 32 выглядело вполне невинно, включение в число соответствующих проблем крестьянской 33 означало, что, по сути, для Украины программируется свой особый, отличный от общероссийского путь аграрного развития, а это уже означало признание принципа «самостийности». Ссылка на необходимость утверждения украинских проектов общероссийским Учредительным собранием в этих условиях оказывалась «фиговым листком», чистой формальностью, прикрывающей благословение сепаратизму.

В-третьих, формула, заключавшая в себе отказ украинской стороны от «немедленного перехода к системе территориального комплектования войск» 34 фактически содержала признание правомерности такого перехода в принципе.

Все эти положения, следует заметить, усиливали позиции сепаратистов потенциально, не предрешая пока еще их победу. Многое зависело от того, как соглашение будет претворяться в жизнь, что проявит себя как решающий фактор: стремление к компромиссу, инерция к сепаратизму или централистская реакция?

К сожалению, последующие события пошли по худшему сценарию: Временное правительство, очевидно, ободренное фактом поражения левоэкстремистских сил в ходе июльского кризиса, предполагало вообще «забыть» об июльском соглашении 36.

Со своей стороны УЦР, после некоторого смятения, вызванного восстанием «полуботковцев» в Киеве, предприняла акцию, в принципе выходящую за рамки договоренности с Временным правительством. В документе от 18 июля под названием «Основы временного управления на Украине» полномочия Генсекретариата распространялись на сферу военных дел, почтово-телеграфной связи, коммуникаций, финансов. За центральной властью оставалась, по сути, лишь сфера внешней политики 36.

Наиболее естественной реакцией на этот шаг УЦР со стороны Временного правительства было бы в принципиальном утверждении «Основ временного управления» и власти Генсекретариата на Украине с ограничениями в отношении компетенции последнего. Примечание к параграфу шестому «Статута Генерального Секретариата», которое говорит о возможности «непосредственного сношения некоторых органов управления с Временным правительством 37 (т. е. о прямом подчинении их Петрограду) давало возможность к поискам компромисса.

Институциональную базу для его достижения могли представить переговоры между Временным правительством и делегацией УЦР, которые начались в Петрограде 16 июля.

Однако переговоры зашли в тупик. Нормальный их ход, безусловно, осложнило то обстоятельство, что статут Генсекретариата, который делегация УЦР везла с собой «в портфеле» в качестве основы для дискуссии, «буквально сразу же после начала переговоров явочным порядком оказался уже опубликованным и таким образом, вроде бы уже действующим документом. В то же время с российской стороны запускались в прессу «пробные шары», которые должны были еще больше скомпрометировать УЦР — например, насчет намерения включить в состав Украины территорию Бессарабии» 38.

В конце концов, все закончилось тем, что «Временное правительство» издало 4 августа «Временную Инструкцию Генеральному Секретариату Временного Управления на Украине». В ней не только уменьшалось число секретарей, но и вводилось совершенно произвольное квотирование по национальному признаку (больше половины госсекретарей должны были быть не украинцами) и территория Украины ограничивалась пятью губерниями 39.

Если изъятие из компетенции УЦР функций военного характера, управление средствами связи и путями сообщения еще можно было понять как воплощение идеи федерации (хотя односторонняя форма этого акта могла вызвать возмущение), то остальные положения этого документа были прямой провокацией, которая лишь могла подстегнуть националистические эмоции.

Трудно понять мотивы авторов этого документа: если они хотели вызвать взрыв, то вряд ли был рассмотрен вопрос о том, как на него реагировать.

Разумеется, УЦР не замедлила с эскалацией мер в сторону сепаратизма.

В. Ф. Верстюк полагает, что Рада не пошла на конфронтацию с Временным правительством, фактически подчинившись «Инструкции» от 4 августа 40. В такой форме с этим тезисом трудно согласиться. Достаточно вспомнить о резолюции Рады от 9 августа, бичующей «империалистические тенденции русской буржуазии в отношении Украины» 41, бойкот Государственного Совещания, Декларацию Генсекретариата от 24 сентября, вводящую явочным порядком структуру управления, на которую Временное правительство наложило вето 42. Собственно, и цитируемое В. Верстюком высказывание о переходе к «революционной работе» говорит против его тезиса о компромиссном характере политики УЦР 43.

Разумеется, такая позиция Рады вовсе не создает «алиби» для политики Временного правительства 44. Она действительно носила имперский, великодержавный характер, и причина краха Временного правительства была вовсе не в том, что оно будто бы «потакало» центробежным тенденциям в тогдашних национальных кругах.

Примечания

 1 В начале XX в. на Украине только в угольной и металлургической промышленности принимали участие 112 французских, бельгийских и немецких компаний с капиталом в 315,9 млн. руб. // История Украинской ССР. Киев, 1983. Т. 5. С. 24. См. также Яворский М. Україна в епоху капіталізму. Харків, 1924. Гл. 3.

 2 Это не означает, что не развивалась русская национальная идея, истоки которой восходят к «Слову о законе и благодати» киевского митрополита Илариона (XI в.). Разработкой этих вопросов занимались И. В. Киреевский, А. С. Хомяков, К. С. Аксаков, Е. Н. Трубецкой, Ф. М. Достоевский. Представители нашего философского ренессанса XX в. Л. П. Карсавин, Вяч. Иванов, Н. Бердяев — посвятили этому феномену специальные работы. См.: Русская идея. М., 1992. Но развитие русской национальной идеи шло как бы в параллельной плоскости к той официальной доктрине, которая насаждалась в государстве.

 3 Русская же интеллигенция в это время делала лишь робкие попытки. Так, в 1888 г. в Париже (!) Влад. Соловьев выступает с лекцией «Русская идея», где говорит, что «идея нации есть не то, что она думает о себе во времени, но то, что вы думаете о ней в вечности» (Соловьев В. С. Сочинения. Т. 2. М., 1989. С. 220). Лекция была опубликована в России лишь в 1903 г., после смерти ученого, в научном журнале «Вопросы философии и психологии». В отличие от мессианских идей русских философов, украинцы больше внимания уделяли прикладному характеру своих теорий.

 4 Источниковая база для изучения этой темы за последнее время пополнилась изданием в Киеве в 1996 г. I тома «Документов и материалов Украинской Центральной Рады», охватывающих период с 4 марта по 9 декабря 1917 г., а также совместного украино-американского издания «Воспоминаний» П. Скоропадского.

 5 Українська Центральна Рада. Документы і матеріали. Т. І. Київ. 1996. С. 37.  6 Там же. С. 38.

 7 Вестник Временного правительства. 1917, 20 марта.

 8 Українська Центральна Рада. С. 58.

 9 Там же. В сборнике составителями делается предположение, что речь идет «про конференции, которые периодически собирались странами Антанты для обсуждения экономических и военных проблем». С нашей точки зрения, это предположение не верно, т. к. во всех документах, где ставится эта проблема, всегда говорится о мирной конференции, и нигде не употребляется множественное число.

 10 Революция и национальный вопрос. М., 1930. — С. 142. Была высказана идея и об «украинизации» Черноморского флота и части Балтийского: «... в Балтийском флоте скомплектовать некоторые корабли исключительно из команд украинской национальности; что касается Черноморского флота, то принимая во внимание то обстоятельство, что этот флот и в настоящее время состоит в подавляющем большинстве из украинцев, Съезд признает необходимость в дальнейшем пополнять его исключительно украинцами». Там же.

 11 Українська Центральна Рада. С. 95.

 12 Там же. С. 95.

 13 Там же. С. 94.

 14 Там же.

 15 Революция и национальный вопрос. С. 59.

 16 Там же. С. 60.

 17 Там же. С. 61.

 18 Там же. Киевская мысль. 1917. 8 июня.

 19 Киевская мысль. 1917. 8 июня.

 20 Конституційні акти України. 1917 — 1920. Київ, 1992. С. 58 — 59.

 21 Там же.

 22 Вестник Временного правительства. 1917. 17 июня.

 23 Українська Центральна Рада. С. 127.

 24 Киевская мысль. 1917. 27 июня.

 25 Правда, Рада отдает себе отчет в некоторой шаткости своих позиций, оговариваясь, что украинское руководство «вступило в ту зону, где стираются границы двух властей — нравственной и публично-правовой». Там же.

 28 Революция и национальный вопрос. С. 166.

 27 Конституційні акти України. С. 61.

 28 Там же.

 29 Там же.

 30 Там же. С. 62.

 31 Киевская мысль. 1917. 4 июля.

 32 Там же.

 33 Там же.

 34 Там же.

 35 Вызывает недоумение тот факт, что проблема июльских договоренностей полностью выпала из пока единственной монографии о деятельности УЦР. См.: О. А. Кониленко «Сто днів» Центральної Ради. Київ, 1992.

 36 Революция и национальный вопрос. С. 173 — 174.

 37 Українська Центральна Рада. С. 181.

 38 Там же. С. 194.

 39 Вестник Временного правительства. 1917. 5 августа.

 40 Історія України: нове бачення. Ч. 2. Т. 2. Київ. 1996. С. 19 — 20.

 41 Українська Центральна Рада. С. 249.

 42 Киевская мысль. 1917. 24 сентября.

 43 Історія України: нове бачення. Т. 2. С. 2.

 44 См.: Соколова М. В. Великодержавность против национализма: Временное правительство и Украинская Центральная Рада (февраль-октябрь 1917 г.) // Исследования по истории Украины и Белоруссии. Вып. 1. М., 1995.

Геннадий Матвеев

РОССИЙСКО-УКРАИНСКИЙ КОНФЛИКТ В ПЛАНАХ ПОЛЬСКОЙ ДИПЛОМАТИИ И ВОЕННЫХ КРУГОВ В МЕЖВОЕННЫЙ ПЕРИОД

Вопрос о роли российско-украинских отношений в планах польских политических и военных кругов в межвоенный период уходит своими корнями, по крайней мере, в начало XIX в. Именно тогда И. Лелевель сформулировал свое известное положение, что одной из основных причин разделов Речи Посполитой стало ее географическое положение между Россией и Пруссией, между «молотом и наковальней» и неспособность поляков обезопасить свое государство от их экспансионизма. На протяжении всего XIX и начала XX в. в польских политических кругах не прекращались дискуссии о том, как восстановить Польское государство, на какие общественные силы следует опираться, наконец, где искать союзников в борьбе с могущественными монархиями, в состав которых были включены польские земли.

На рубеже веков определились две основные позиции, сторонники которых имели общую цель — независимую Польшу, но кардинально различались в оценке путей ее достижения и обеспечения будущей безопасности.

Национальные демократы и их лидер Р. Дмовский главную опасность для дела возрождения Польши и поляков как нации видели в Германии. Поэтому они считали, что польский вопрос следует решать в опоре на Россию, поэтапно, вначале добиваясь автономии, а затем и полной самостоятельности. С союзом с Россией они связывали также надежды на освобождение поляков из-под господства Пруссии и Австрии. Будущая Польша должна была бы включить в свой состав ряд бывших территорий Речи Посполитой, где польское культурное и экономическое присутствие было достаточно сильным, чтобы обеспечить прочную интеграцию населявших их «неисторических» народов в Польское государство. Остальная же часть должна была остаться за Россией. При таком полюбовном разрешении «спора славян между собой» Варшава получала бы прочный тыл и могла решительно противостоять натиску немцев. Стремясь к реализации своей концепции, Р. Дмовский уже в годы первой русской революции приступил к налаживанию сотрудничества с правительственными кругами Петербурга и теми российскими политическими партиями, которые допускали возможность изменения статуса Царства Польского.

ППС во главе с Ю. Пилсудским, а затем и весь лагерь так называемых «независимовцев» основное препятствие на пути Польши к независимости видели в России, владевшей большей частью земель Польши и бывшей Речи Посполитой. Многонациональный характер Российской империи и полное игнорирование Петербургом справедливых требований народов окраин, по их мнению, рано или поздно должны были привести к ее распаду по национальным швам. В результате в полосе между Великороссией и Польшей должен был возникнуть ряд независимых государств, которые стали бы своеобразным буфером между Москвой и Варшавой, освободили Польшу от угрозы русского империализма 1, а тем самым облегчили ее успешное противостояние Германии. В этом случае в качестве дополнительной гарантии безопасности от русского экспансионизма предполагалось налаживание федеративных отношений с будущими восточными соседями Польши. Поэтому в качестве возможных союзников рассматривались все сепаратистские партии народов России, а в 1905 г. даже Япония.

С образованием независимого Польского государства в ноябре 1918 г. споры относительно условий национальной безопасности из теоретической плоскости перешли в область реальной политики. То обстоятельство, что у руля польского государства в момент, когда определялись его внешнеполитические приоритеты и союзники, оказался Ю. Пилсудский, в немалой степени предопределило общий климат международных отношений в регионе, лежащем между этнической Польшей и этнической Россией. Начальнику польского государства вовсе не были чужды экспансионистские устремления, хотя он предпочитал прикрывать их красивыми словами о праве всех народов самостоятельно решать собственные судьбы. Наиболее известным документом такого рода является его воззвание «К жителям бывшего Великого княжества Литовского» от 22 апреля 1919 г. Истинные взгляды Пилсудского в это время наиболее адекватно, пожалуй, переданы его личным секретарем в 1918 — 1922 гг. К. Свитальским, сделавшим в своем дневнике в конце 1919 г. следующую запись: «Не следует принципиально противопоставлять аннексионистскую и федералистскую концепции, одна не исключает другой, дело только в возможности поставить федералистское решение впереди, чтобы в случае, если ее не удастся реализовать, оставался второй выход» 2.

Развитие событий в России, начиная с 1917 г., в основных чертах подтверждало ожидания и прогнозы Пилсудского. Империя погрузилась в состояние хаоса и гражданской войны, на ее окраинах одно за другим возникали национальные правительства. Особый интерес вызывало у Пилсудского развитие событий в Литве и Украине, которые могли сыграть роль щита между белой или красной Россией и независимой Польшей. Однако очень скоро, уже весной 1919 г., стало ясно, что вероятность воссоздания польско-литовской федерации крайне невелика, поскольку политики Ковно отрицательно отнеслись к такой идее. В конечном счете Пилсудский пошел на захват Виленской области с помощью военной силы и ее последующее включение в состав Польши вопреки протестам Литвы, лишавшейся в результате этой акции своей исторической столицы.

Более перспективным оказалось украинское направление, точнее Украинская Народная Республика. Уже в конце ноября 1918 г. Киев посетили эмиссары Пилсудского, вступившие в контакт с Директорией 3. Контакты с правительством Петлюры продолжались и в следующем году. Хотя тесное сотрудничество на антироссийской платформе отвечало интересам обеих сторон, наладить его было нелегко из-за войны Польши с Западно-Украинской Народной Республикой, формально объединившейся с УНР 4. Тем не менее, не будучи в силах противостоять наступающей Красной Армии, Директория уже в конце мая 1919 г. согласилась признать границу Польши по линии реки Стырь взамен за военную поддержку против большевиков. Следующим важным этапом польско-украинского сближения явилось заключение перемирия 1 сентября 1919 г. Но оно не повлекло за собой непосредственного боевого взаимодействия сторон, на что, несомненно, надеялся Петлюра. В секретной инструкции Главного командования Польской армии командующим Волынского и Галицийского фронтов от 25 августа 1919 г. об отношении к Петлюре, подписанной С. Галлером, говорилось, что до окончания переговоров с ним, которые не гарантируют Варшаве «политических компенсаций», не следует оказывать украинцам активной помощи 5. Да и сдержанная позиция Парижа и Лондона в отношении правительства Петлюры не требовала от Пилсудского принятия быстрого решения.

На рубеже 1919 — 1920 гг. Пилсудский окончательно выбрал активный вариант своей восточной политики. Польская армия перешла определенную Антантой линию границы на Волыни. Петлюра, теснимый Деникиным, был принят в Польше и выразил готовность заключить с Варшавой военно-политический союз. Готовя превентивный удар в направлении Киева в связи с ожидаемым наступлением Красной Армии, Пилсудский с начала весны 1920 г. во главу своей стратегической концепции поставил проблему взаимодействия с Петлюрой. Политический договор и секретная военная конвенция, заключенные 21 и 24 апреля 1920 г. с УНР, стали «формальным актом, предопределившим смену враждебных отношений на дружественные между Польшей и Украиной» 6. Содержание этих документов хорошо известно 7. Помимо военной конвенции 9 августа 1920 г. между польским министерством финансов и правительством УНР был заключен договор о займе на покрытие последним расходов на гражданскую администрацию. Его размер должен был определяться ежемесячно, причем на первый месяц было выделено 25 млн. польских марок. Конечно, поддержка Польшей УНР вовсе не имела филантропического характера. В июне 1921 г. Петлюра жаловался, что польская помощь была значительно меньше общей стоимости имущества, вывезенного польскими войсками из Украины 8.

Существенная помощь была оказана Варшавой Петлюре на международной арене. По личной просьбе Пилсудского в июне 1920 г. УНР была признана Финляндией. После подписания Варшавского договора украинские посольства и миссии, общим числом 13, были направлены в основные европейские государства.

Польско-украинский военно-политический союз формально утратил силу 18 октября 1920 г., после прекращения военных действий на польско-советском фронте, но фактическое активное военное сотрудничество продолжалось еще не менее года. После того, как украинские войска были выбиты с позиций за Збручем и 21 ноября 1920 г. ушли в Польшу, они были разоружены и интернированы в нескольких лагерях: Калише-Шчиперне, Александрове-Куявском, Стшалково, Ланьцуте и Вадовице. Интернирование было не каким-то недружелюбным жестом, а только формой убежища, предоставленного значительной массе эмигрантов на территории Польши. По приблизительным подсчетам в Польше оказалось от 35 до 40 тыс. украинских эмигрантов, из них более 10 тыс. были размещены в лагерях 9.

После подписания Рижского мирного договора 1921 г. из интернированных украинцев при содействии польских спецслужб были созданы три отряда под командованием Ю. Тютюнника, Д. Палиева и Гуляй-Гуленко, которые в октябре-ноябре 1921 г. вторглись с территории Польши и Румынии в Украину с целью вызвать там восстание, но вскоре были разгромлены и вернулись обратно. Лагеря для интернированных просуществовали в Польше до 1924 г. Находившиеся в них военнослужащие армии УНР сохраняли свою организацию, а отношение польских властей, особенно военных, было к ним самым доброжелательным 10. Оказавшиеся в эмиграции политики УНР даже вынашивали планы превращения Восточной Галиции в своего рода украинский Пьемонт, но не встретили поддержки у польской стороны, трактовавшей этот район как интегральную часть Польши 11.

Положение эмигрантов из УНР в Польше стало меняться к худшему после ухода Пилсудского в 1922 — 1923 гг. с государственных и военных постов и перехода внешней политики Польши под контроль право-центристских партий, стремившихся урегулировать отношения с СССР. Эта тенденция была немедленно замечена в Москве, реакцией которой стало прекращение в 1924 г. диверсионно-повстанческих действий на территории Западной Украины и Западной Белоруссии.

Но все же контакты с украинской военной эмиграцией сохранились вплоть до майского государственного переворота 1926 г., осуществленного Ю. Пилсудским. В справке, подготовленной экспозитурой № 2 II отдела Генштаба Польши в конце 1938 г., отмечалось: «В Генеральном штабе и министерстве иностранных дел прометейское дело (такое наименование получила проводившаяся в межвоенный период польскими военными и дипломатами политика поддержки антисоветских нерусских эмигрантских организаций — Г. М.), хотя и не находило отражения в нашей восточной политике, не было полностью заброшено. Оно только сошло с уровня начальника штаба и министра на уровень руководителей отделов и начальников, и сохранялось там благодаря тому, что в штабе остались Т. Шетцель, В. Енджеевич, Чарноцкий, а в МИД — Лукасевич, Кнолль... начальник восточного отдела в МИД Лукасевич помог Т. Голувке наладить финансирование прежде всего украинских и грузинских организаций» 12.

После мая 1926 г. происходит не только оживление, но и пересмотр программы политического и военного сотрудничества с прометейским движением, в том числе и с украинцами из УНР. Общее руководство было возложено Пилсудским на генерала Ю. Стахевича, с ним взаимодействовали Генеральный штаб, министерство иностранных дел и министерство внутренних дел. В Генштабе за это направление деятельности отвечал начальник II отдела полковник Т. Шетцель, в МИД — начальник восточного отдела Т. Голувко, в МВД — начальник отдела национальностей X. Сухенек-Сухоцкий. К сотрудничеству были привлечены Восточный институт и Украинский научный институт.

Реорганизации подверглись формы военного сотрудничества, в том числе и с украинской эмиграцией, были сформированы штабы. Принципы деятельности украинского штаба, сформулированные в 1927 г. полковником Т. Шетцелем, предусматривали, что он является дружественной Польской армии военной организационной единицей, которая временно находится на территории Польши и пользуется технической и материальной помощью польского Генштаба. В задачи украинского штаба входили подготовительная мобилизационно-оперативная деятельность, разведка и пропаганда. В 1928 г. в Польскую армию на контрактной основе была принята первая группа украинских офицеров из числа эмигрантов 13. На 31 декабря 1938 г. в Польской армии по контракту служили 40 украинских офицеров, в том числе 2 подполковника, 17 майоров, 8 капитанов, 10 поручиков, 1 подпоручик и 2 подхорунжих. По численности эта группа уступала только грузинской, насчитывавшей 51 человека 14.

До 1932 г. польская сторона не очень скрывала факт сотрудничества с представителями прометейской эмиграции на уровне государственной администрации, армии и дипломатических служб, хотя оно и не имело государственно-правовых форм. Наиболее активным польско-украинское сотрудничество было на Волыни, где осела значительная часть петлюровцев, особенно в 1928 — 1938 гг., когда воеводой здесь был X. Юзевский, поляк, легионер, министр в правительстве Петлюры в 1920 г.

В 1932 г. был подписан польско-советский договор о ненападении, ст. 3 которого содержала обязательство сторон не «принимать участия ни в каких соглашениях, с агрессивной точки зрения явно враждебных другой стороне» 15. С этого момента отношения между польскими властями и эмигрантами стали скрываться более тщательно, произошли изменения в распределении обязанностей между Генштабом и МИД в пользу первого 16.

В историографии широко распространено мнение, что договор о ненападении 1932 г. явился важным рубежом в истории польско-советских отношений 17. Совершенно по-иному его оценивали польские военные: «Руководители прометейской эмиграции прекрасно поняли тактический, а не существенный шаг в польской восточной политике, сделанный пактом о ненападении, и не утратили веры в прочность заключенных с ними союзов. Правда, вначале вызвала определенные опасения проблема реакции и оценки пакта со стороны национальных масс в прометейских странах, а также более широкого общественного мнения эмиграции, но здесь не было никаких осложнений. Без преувеличения следует сказать, что обаяние имени Юзефа Пилсудского и понимание в рядах эмиграции, что под его руководством наша внешняя политика будет использовать пакт как инструмент для того, чтобы ставить в сложное положение Советы, оказались достаточными для устранения опасений» 18. И хотя сам Пилсудский в это время из-за болезни уже не принимал видных представителей эмиграции, но интереса к ней не утратил, получая информацию от генерала Ю. Стахевича.

Украинская эмиграция, наряду с кавказской, продолжала привлекать основное внимание польских военных и дипломатических кругов и в 30-е гг., которые особенно интересовались пропагандистско-издательской деятельностью, рассчитанной на собственную среду, на родину и мировое общественное мнение. Что же касается диверсионно-подрывных действий, то из-за разгрома антисоветских организаций на Украине их пришлось ограничить, концентрируясь прежде всего на сохранении контактов и связей с законспирированными организациями на местах, в частности, с остатками Союза освобождения Украины, разгромленного в 1929 г. На изменение подхода к эмиграции влияли и другие факторы. Украинские эмигранты в Польше старели, умирали, уезжали в другие страны в поисках средств существования. Это серьезно снижало их значение как боевой силы. Определенные трудности возникали в связи с тем, что в ряде европейских стран наблюдалась тенденция к ограничению свободы антисоветской деятельности эмигрантских организаций. Серьезную конкуренцию Польше стала оказывать гитлеровская Германия, интересы которой на востоке практически покрывались с интересами Варшавы, и которая имела то преимущество, что располагала большими материальными возможностями. Это был весьма существенный момент, поскольку с начала экономического кризиса 1929 — 1932 гг. Польша вынуждена была сокращать финансовую помощь прометейским организациям. Так, если в 1931 — 1932 гг. она составила 1 263 709 злотых, то в 1937 — 1938 гг. сократилась до 803 110 злотых. На 1938 — 1939 гг. расходы Генерального штаба на прометейскую акцию планировались в размере 334 тыс., а МИД — 477 тыс. злотых 19.

Тем не менее, в польских военных кругах в конце 30-х гг. существовало убеждение, что это сотрудничество следует активизировать. И сделать это считали нужным по двум причинам. Во-первых, эмигранты из УНР должны были пропагандой своей идеологии способствовать распространению антирусских и антисоветских настроений среди украинского населения Польши, особенно Восточной Галиции, а также ослаблению влияния антипольской ОУН. Во-вторых, тесное сотрудничество со всеми эмигрантскими организациями народов СССР должно было послужить Польше на случай военного конфликта с СССР. В связи с этим знаменателен один из пассажей уже неоднократно цитированного документа экспозитуры № 2 II отдела Генштаба: «Российское государство вследствие своего положения и размеров сможет вести оборонительную войну до тех пор, пока будет в состоянии удерживать свою целостность по национальным швам. Когда они начнут трещать — оно будет побеждено. Поэтому наша возможная позиция будет сводиться к следующей формуле: кто-то будет участвовать в разделе. Польша не может оставаться пассивной в этот знаменательный исторический момент. Она должна приготовиться к нему достаточно заблаговременно физически и эмоционально. Путь к этому ведет через прометейское движение» 20.

Суммируя все вышесказанное, можно полагать, что расчеты и надежды на русско-украинский конфликт были одной из существенных установок польской дипломатии и военных кругов практически на всем протяжении существования II Речи Посполитой. Пребывание у власти право-центристской правительственной коалиции, не разделявшей взглядов Пилсудского на восточную политику, оказалось слишком непродолжительным, чтобы существенно ослабить сложившийся союз пилсудчиков и сторонников Петлюры. Опыт межвоенного двадцатилетия показал, что исповедывавшаяся Пилсудским концепция обеспечения безопасности Польши, стержнем которой было стремление к максимальному ослаблению России, оказалась слишком нереалистической. Время проверки второй, национал-демократической концепции наступило только после второй мировой войны, в иных исторических условиях.

Примечания

 1 См. например: Pilsudski J. Pisma zbiorowe. W-wa, 1937. Vol. II. S. 253.

 2 Switalski K. Diariusz 1919 — 1935. W-wa, 1992. S. 40.

 3 Nowak A. Jak rozbic Rosyjskie imperium? Idee polskiej polityki wschodniej (1733 — 1921). Warszawa, 1995. S. 256 — 257.

 4 Центр хранения историко-документальных коллекций (далее ЦХИДК). Ф. 453. Оп. 1. Ед. хр. 3. С. 153 — 154.

 5 Nowak A. Op. cit. S. 260.

 6 ЦХИДК. Ф. 453. Оп. 1. Ед. хр. 3. С. 154.

 7 Документы и материалы по истории-советско-польских отношений (далее ДиМ). М., 1964. Т. П. С. 656 — 658, 660 — 663.

 8 Switalski К. Op. cit. S. 92.

 9 Ibid. S. 93. ЦХИДК. Ф. 453. On. 1. Ед. хр. 3. С. 170.

 10 Там же. С. 171.

 11 Switalski К. Op. cit. S. 137.

 12 Там же. С. 176 — 177.

 13 Там же. С. 178 — 179.

 14 Там же. С. 208.

 15 ДиМ. М., 1967. Т. V. С. 534. -

 16 ЦХИДК. Ф. 453. Оп. 1. Ед. хр. 3. С. 180.

 17 Подробнее об этом см.: Матерский В. К вопросу о периодизации польско-советских отношений в межвоенный период // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1995. № 4. С. 73.

 18 ЦХИДК. Ф. 453. Оп. 1. Ед. хр. 3. С. 181.

 19 Там же. С. 184, 186, 189 — 191, 213.

 20 Там же. С. 211.

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

Флоря Борис Николаевич — д. и. н., ведущий научный сотрудник Института славяноведения и балканистики (ИСБ) РАН.

Котляр Николай Федорович — член-корр. НАН Украины, д. и. н., зав. сектором истории Киевской Руси Института истории НАН Украины (ИИУ НАНУ).

Заборовский Лев Валентинович — к. и. н., старший научный сотрудник ИСБ РАН.

Яковлева Татьяна Геннадиевна — к. и. н., независимый исследователь (Петербург).

Санин Геннадий Александрович — д. и. н., ведущий научный сотрудник Института Российской истории (ИРИ) РАН.

Горобец Виктор Николаевич — к. и. н., научный сотрудник ИИУ НАНУ.

Артамонов Владимир Алексеевич — к. и. н., старший научный сотрудник ИРИ РАН.

Софронова Людмила Александровна — д. ф. н., зав. отделом истории культуры ИСБ РАН, председатель Российской ассоциации украинистов.

Дзюба Елена Николаевна — к. и. н., докторант Института украинской археографии и источниковедения им. М. С. Грушевского НАНУ.

Каппелер Андреас — директор семинара по истории Восточной Европы Кельнского Университета.

Миллер Алексей Ильич — к. и. н., старший научный сотрудник ИСБ РАН.

Середа Остап Владимирович — научный сотрудник Института украиноведения НАНУ (Львов).

Бовуа Даниэль — директор Института славянских исследований Сорбонны.

фон Хаген Марк — директор Института им. А. Гарримана Колумбийского Университета.

Михутина Ирина Васильевна — д. и. н., ведущий научный сотрудник ИСБ РАН.

Верстюк Владислав Федорович — д. и. н., зав. отделом истории украинской революции (1917 — 1921) ИИУ НАНУ.

Соколова Марина Валентиновна — к. и. н., научный сотрудник ИСБ РАН.

Галушко Кирилл Юрьевич — аспирант кафедры истории Украины Киевского Университета им. Тараса Шевченко.

Матвеев Геннадий Филиппович — д. и. н., зав. кафедрой истории южных и западных славян МГУ им. М. В. Ломоносова.

AUTHORS

Boris Floria — leading research-fellow, Institute for Slavic and Balkan Studies of Russian Academy of Sciences (ISB RAS).

Nikolaj Kotliar — corresponding fellow of Ukrainian National Academy of Sciences, Director of the Department of History of Kievan Rus' of the Institute of Ukrainian History of Ukrainian National Academy of Sciences (IUH UNAS).

Lev Zaborovski — senior research-fellow, ISB RAS.

Tatiana Jakovleva — independent scholar, St. Petersburg.

Victor Gorobets — research-fellow, IUH UNAS.

Gennadij Sanin — leading research-fellow, Institute of Russian History of RAS.

Vladimir Artamonov — senior research-fellow, Institute of Russian History of RAS.

Olena Dziuba — senior reserch-fellow, M. Hrushevsky Institute of Ukrainian Archaeography of UNAS.

Ludmila Sofronova — Director of the Department for the Studies of Culture, ISB RAS.

Ostap Sereda — research-fellow in the Institute for Ukrainian Studies of UNAS (Lviv).

Andreas Kappeler — Director, Seminar for East-European Studies of the University of Cologne.

Daniel Beauvois — Director, Center of Slavic Studies of Sorbonne.

Alexey Miller — senior research-fellow, ISB RAS.

Mark von Hagen — Director, A. Harriman Institute of Columbia University (New-York).

Irina Mikhutina — senior research-fellow, ISB RAS.

Vladislav Verstiuk — Director, Department of the history of Ukrainian revolution (1917 — 1921)of IUH UNAS.

Marina Sokolova — research-fellow, ISB RAS.

Kirill Galushko — Ph. D. student, Taras Shevchenko University in Kiev.

Gennadij Matvejev — Director, Chair for History of Southern and Eastern Slavs of Moscow State University.



 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

25838. Аудит прочих доходов и расходов 58.5 KB
  Целью аудиторской проверки прочих доходов и расходов является формирование мнения о правильности учета прочих доходов и расходов. Задача аудиторской проверки прочих доходов и расходов состоит из следующих вопросов на которые должен ответить аудитор: Бухгалтерский учет прочих доходов и расходов соответствует положениям нормативных актов Данные аналитического и синтетического учета по счету 91 Прочие доходы и расходы соответствуют данным главной книги и баланса Корреспонденция счетов по счету 91 Прочие доходы и расходы составлена в...
25839. Учет расчетов по авансам выданным и полученным 36.5 KB
  Согласно положениям Плана счетов Инструкции по применению Плана счетов бухгалтерский учет сумм полученных и или выданных авансов организуется на балансовых счетах связанных с расчетами за отгруженную продукцию выполненные работы оказанные услуги. Для учета сумм авансовых платежей предварительной оплаты к балансовым счетам открываются обособленные субсчета учета. В частности суммы выданных поставщикам и подрядчикам авансов учитываются обособленно на балансовом счете 60 Расчеты с поставщиками и подрядчиками суммы полученных...
25840. Аудит расчетов по авансам выданным 27.5 KB
  Так например выдавая авансы поставщику предприятие изымает из оборота денежные средства до момента поступления ТМЦ выполнения работ оказания услуг также возрастает вероятность непоступления данных ценностей на предприятие вопреки договору поставки. На счете 61 €œРасчеты по авансам выданным€ обобщается информация о расчетах по выданным авансам под поставку продукции либо под выполнение работ а также по оплате продукции и работ принятых от заказчиков по частичной готовности. Суммы выданных авансов а также произведенной оплаты и работ...
25841. Аудит расчетов по претензиям 30 KB
  Можно выделить несколько видов претензий: при выявлении ошибок в счетах поставщиков неправильно указаны тарифы и цены арифметические ошибки и др. Аудитору необходимо проверить: обоснованность своевременность и правильность оформления документов несоблюдение сроков предъявления претензий может быть использовано для сокрытия фактов хищения материальных ценностей так как при отказе в удовлетворении претензий числящиеся суммы списываются на издержки производства; обоснованность претензий предъявляемых к проверяемому предприятию в случае...
25842. Аудит расчетов по совместной деятельности 32.5 KB
  Внесенное товарищами имущество а также произведенная в результате совместной деятельности продукция и полученные от такой деятельности плоды признаются как правило их общей долевой собственностью. Прибыль полученная товарищами в результате их совместной деятельности распределяется пропорционально стоимости вкладов в общее дело если иное не предусмотрено договором или другим соглашением товарищей. Исходя из описанного подхода к организации деятельности простого товарищества в новом Плане счетов поиному решена схема учета операций...
25843. Структура и свойства сталей и чугунов 74 KB
  В углеродистых сталях углерод является основным элементом, определяющим структуру и свойства стали. С увеличением содержания углерода в стали возрастают твердость и предел прочности (НВ, ств), уменьшаются относительное удлинение, относительное сужение и ударная вязкость.
25844. Аудит расчетов с зависимыми (дочерними) обществами 29 KB
  ; организован ли бухгалтерский учет совместной деятельности у одного из участников по доверенности сторон раздельно от его собственного учета раздельный учет раздельный баланс; правильность отражения в учете операций по совместной деятельности; правильность отражения в учете разницы между договорной и балансовой стоимостью имущества переданного в совместную деятельность; правильность распределения прибыли и начислений а также уплаты налогов по результатам совместной деятельности. Проверяя учет внутрихозяйственных расчетов счет 79...
25845. Аудит расчетов с органами социального страхования и обеспечения, внебюджетными фондами 28 KB
  Основными задачами проверки расчетов по социальному страхованию и обеспечению является установление правильности начисления сумм платежей своевременности взносов перечислений причитающихся сумм правильность отражения в бухгалтерском учете этих операция и составления отчетности. Исходя из вышеизложенного необходимо проверить: правильность определения фонда оплаты труда для начисления страховых взносов; правильность применения тарифов страховых взносов; своевременность и обоснованность начисления пособий пенсий и т. выплачиваемых из средств...
25846. Аудит расчетов с персоналом по оплате труда 59 KB
  Складываются новые отношения между государством предприятием и работником по поводу организации труда. Предприятия вправе выбирать системы и формы оплаты труда самостоятельно исходя из специфики и задач стоящих перед предприятием. На первом месте по важности среди факторов влияющих на эффективность использования рабочей силы стоит система оплаты труда.