95791

Противоречивость философских и политических воззрений Чорана. Изменение отношения к фашизму

Дипломная

Логика и философия

Предельный опыт Чорана. Между агонией и экстазом. Метафизика Чорана. Метод агонии Существование «на обочине жизни». Отказ от укоренения как позиция Чорана. Профессиональный философ или «непрофессиональное существо». Фрагментарность и повторяемость как стратегии письма Чорана. Мышление как исповедь. Терапия философствованием...

Русский

2015-09-29

105.52 KB

1 чел.

3

СОДЕРЖАНИЕ

Введение………………………………………………………………..

РАЗДЕЛ 1. Предельный опыт Чорана. Между агонией и экстазом……..

1.1.Метафизика Чорана. Метод агонии …………………………..

1.2. Существование «на обочине жизни». Отказ от укоренения как позиция Чорана…………………………………………….

1.3.Профессиональный философ или «непрофессиональное существо». Фрагментарность и повторяемость как стратегии письма Чорана……

1.4.Мышление как исповедь. Терапия философствованием……

Раздел 2. Противоречивость философских и политических воззрений Чорана. Изменение отношения к фашизму……………………

2.1. Идея национальной революции. От логики к эпилепсии…………

2.2.  Румынские интеллектуалы и фашизм. Трансформация мировоззрения……

2.3.Преображающая катастрофа. Концепция плодотворности страдания в контексте политических событий в Украине…..

3. Охрана труда и безопасность в чрезвычайных ситуациях…..

Выводы………………………….

Библиографический список……


Введение

Актуальность темы исследования обусловлена сложившейся в современном мире ситуацией, в контексте которой целесообразным представляется разделить людей на две противоположные группы и применить эту идею к истории Украинского государства.

Люди, относящиеся к первой, неспособны критически мыслить. Неосознанно или сознательно отказываясь брать на себя ответственность, они прибегают к «уже готовым истинам», которые предлагаются различными политическими концепциями, многочисленными религиозными догмами, а в худшем случае  - необразованным и интеллектуально неразвитым  ближайшим окружением. Невежественность и узость мышления  таких людей не мешает, а наоборот – благоприятствует им в активном выражении своих взглядов и уверенных попытках воплотить их в социальную реальность. Их узкий кругозор и духовное убожество является предпосылкой формирования  категоричных воззрений, истинность которых эти люди не подвергают сомнению.

Ко второй группе можно отнести людей, которые так же, как и Э. Чоран, не могли ни жить, ни умереть, а лишь агонизировать, которые боролись против себя и представляли собой тип людей, у которых мысль соприкосается с немыслимым. Собственно, лишь для таких читателей эссеистика румынского скептика представляется воплем существа, испытывающего высшее напряжение жизни; молитвой неверующего; терапевтическим средством, предотвращающим безумие и самоубийство, а не словоблудием и нытьем заскучавшего бездельника.

Такие люди страдают от избытка рефлексии, постоянно анализируя и подвергая все сомнению, в том числе и само сомнение. «Излишняя» сознательность, неспособность принять утверждение на веру, остановить анализ, совершаемый собственным сознанием, лишают их возможности действовать.

Вследствие этого, будучи, возможно, наиболее интеллектуально развитыми представителями человечества, такие личности теряют самоидентичность, доводя себя посредством собственного мышления либо до нигилизма, либо до отчаяния, а иногда они находятся на грани самоубийства. На этой грани всю жизнь и находился Э. Чоран.

Русский философ, которого Чоран упоминал в числе внутренне близких ему, Лев Шестов писал, что всякая глубокая мысль должна начинаться с отчаяния, а оптимизм, торопливую готовность перескакивать от заключения к заключению можно без всякого колебания считать верным признаком ограниченного, не любящего сомнений самодовольства - а, стало быть, и поверхностности. А ведь именно эти «чересчур мыслящие», умерив свой скептицизм, могли бы указать обществу оптимальные пути развития.

Степень разработанности. Информация о жизни Эмиля Чорана и осмысление его творчества представлены в работах украинских литературных обозревателей Т. Огарковой и И. Славинской, российских социологов Б. Дубина и А. Бовдунова, историка Л. Наврозова, в интернет-публикации дискуссии литературоведа Р. Семкова, писательницы Е. Кононенко и  культуролога А. Иванишиной, а также в переведенных на русский язык трудах американского критика Сьюзен Зонтаг и французской журналистки А. Леньель-Лавастин.

В интернете представлено много иностранных сайтов, содержащих большое количество работ, в том числе диссертаций, посвященных изучению творчества Чорана, которые не переведены ни на русский, ни на украинский языки.

Цель исследования заключается в том, чтобы раскрыть противоречивость сложной философской мысли Э. Чорана в контексте культурно-философских процессов в Европе и Украине.

1. Показать на примере творчества Э. Чорана, что в условиях надвигающейся катастрофы современным рационально мыслящим философам также необходимо критически переосмыслить свою позицию.

2. На примере Эмиля Чорана показать, что даже неверующий может найти способ молиться и исповедоваться. Показать, что достижения крайней степени нигилизма, приводит к его преодолению.

Достижение поставленной цели предполагает выполнение следующих задач:

  1.  Рассмотреть маргинальность взглядов Э. Чорана.
  2.  Определить сущность философствования Э. Чорана.
  3.  Рассмотреть концепцию плодотворности страдания Э. Чорана в контексте современных политических процессов в Украине.

 Объектом исследования является сущность философии антиинтеллектуализма  Э. Чорана.

Предмет исследования – философствование Э. Чорана как вариант терапевтического средства для преодоления противоречий современного глобального мира.

Выводы. Несмотря на фрагментарное нелинейное письмо Э. Чорана и отсутствие  оформленной системы взглядов, его по праву можно назвать не только эссеистом-литератором, но и великим философом. Он был тем мыслителем, который стремился избавиться от мышления, преодолеть его противоречия. Настоящий философ – это тот,  кто в каждой мысли неизбежно видит ее противоречивость,  ощущает давление невыразимого, которое порой не совместимо с жизнью; он пишет не ради получения научной степени или должности, славы или развлечения,  а для того, чтобы спасти себя от безумия, несправедливости и самоубийства. Таким и был отчаянный скептик Эмиль Мишель Чоран.

В процессе работы выявлено, что образ мысли Э. Чорана был в значительной степени связан догмами исторического сознания; он с неотвратимостью снова и снова воспроизводил его нормы, пытаясь в то же время их преодолеть. Мысль Чорана постоянно находилась в скрытом конфликте между мучительным принятием этих норм и подлинной их переоценкой.


РАЗДЕЛ 1. Предельный опыт Чорана. Между агонией и экстазом

1.1.Метафизика Чорана. Метод агонии

Имя Эмиля Чорана среди философов современности стоит особняком. И не только потому, что автор многочисленных эссе и размышлений о состоянии современных человека и мира, предельный пессимист, шокировавший иногда фразами о желательности конца рода человеческого как такового, не очень высоко ставил саму философию. Подобное отношение к философии можно считать не исключением, а правилом, особенно после такой фигуры как Хайдеггер, заявившей о конце и произведшей ревизию всей прежней западной философии.  Гордо заявлять, «я -  философ» стало как-то неуместно и даже неприлично на уставшем от самого себя Западе.

Любые попытки определить принадлежность этого экстравагантного сына православного священника, всю жизнь жестко оппонировавшего христианству, пусты. Было бы логично поместить его в ряд «философов жизни» или экзистенциалистов, но дела до своих коллег по этим категориям, кроме, пожалуй, Клагеса, в 30-е годы, для Чорана не было. Не причисляя себя ни к одной из этих категорий, не ссылаясь на набивших оскомину современных авторов, предпочитая им буддистские трактаты, учения гностиков, античных скептиков вроде Пиррона или Секста Эмпирика, он мог окрашивать свой пессимистический тон и в консервативно-революционные тона, провозглашая предельный пессимизм и скептицизм, которые, доходя до самого своего предела, отрицали и сами себя, открывая пространство для нового начала. Прав современный американо-хорватский философ Томислав Сунич: Чоран был уникальным мыслителем, пессимистом, пессимизм которого преодолевал пессимизм как явление в целом, человеком, боровшимся с нигилизмом средствами самого нигилизма.  С точки зрения Сунича, политические, эстетические и этические установки философа по отношению к бытию и времени были направлены на восстановление досократического мышления [1]. Оставив в стороне столь громкую характеристику, и принимая во внимание точку зрения о схожести взглядов философа скорее с гностическим мировоззрением, отметим, что Чоран действительно не очень высоко ценил философию Нового времени (за исключением отдельных персоналий) и более опирался на древние доктрины и свой персональный опыт интроспекции, углубления в самого себя.

Чорана нельзя назвать традиционалистом в узком смысле этого слова, и в то же время со многими пассажами Генона о состоянии современного мира удивительным образом совпадают соображения как молодого, так и зрелого Чорана. Пессимистически оппонируя своему другу и соотечественнику Мирче Элиаде по вопросам, касающимся отношения к Традиции и к христианству в особенности, по вопросу об отношению к миру в целом и возможности в нем духовного деланья,  и будучи негативно настроенным к любым авторитетам, Чоран, возможно, сам того не желая, вывел себя за рамки традиционалистских дискуссий. Обращение к его наследию в традиционалистской среде  – не столь частое явление, хотя на самом деле, несмотря на использование принципиально другого языка, отсутствия эксплицитного развертывания традиционалистской топики в своих произведениях, во многих вопросах интуиции Чорана удивительным образом совпадают не только с духом традиционализма как мировоззренческого направления, но и позволяют сделать ряд размышлений о том, что  Александр Дугин назвал «Новой метафизикой». По крайней мере, взглянуть по новому на методологические проблемы современного традиционализма. Именно сейчас, когда эсхатологическая проблематика становится предметом особого внимания традиционалистов, интуиции пессимиста, скептика и гностика Чорана, не видевшего в мире признаков светлого начала и потому ставившего под сомнение саму возможность обращения к Традиции в этом мире, могут стать предметом особого интереса.

Одной из интереснейших концепций, рассматриваемых Чораном в зрелом возрасте, можно назвать идею «выпадения из времени», рассматриваемую одновременно в антропологической, космологической и историософской проекциях.  Философ выделяет 3  важнейших топоса (места): Вечность, Зону времени, или Истории, и странную область, которая вступает в свои права только сейчас, - Зону выпадения из времени, зону безвременья, которая, завершая историю, тем не менее, оказывается самой серьезной и жуткой противоположностью прежней Вечности. Было бы весьма соблазнительно провести аналогию с платонической системой, где в диалоге «Тимей»,  наряду с миром идей и миром копий, мирами бытия и возникновения, становления, открывается еще одна область, - то, что Платон называет «матерью», «кормилицей», «хорой». Тем более что Чоран вроде бы рассматривает все три области как соприсутствующие синхронно. Именно в таком контексте следовало бы трактовать концепцию Чорана, как рассматривающую нисхождение от чистых интеллектуальных форм, через зону становления в пространство живородящего хаоса, включающего в себя и порядок как одну из своих возможностей, если бы не одно немаловажное «но». Зона выпадения из времени принципиально бедна, скудна, это зона закостенения, смерти, но не нерасчленимой в самой себе жизни, пространства бесконечной потенции. В  манифестационистской картине нет напряжения и самое, главное, настроения эсхатологизма, которым пронизано эссе Чорана «Выпасть из времени», да и все его (особенно ранние) работы.  Хаотичность, нерасчленимость, неразделенность это третьей зоны, все эти качества выстроены в полной мере в соответствии с платоновской топикой, но не они определяют смысл.

«Выпавший из времени», попадает туда, где создание чего-то нового уже невозможно, история заканчивается, и все является рециклированием одного и того же. «В каждом мгновении я различаю усталое дыхание и скрип прошлого, а не переход  к другому мгновению. Я создаю мертвое время, погрязая в удушье надвигающегося будущего» [2; 123]. Тотальная скудость – признак этой зоны. С точки зрения парадигмального анализа, Чоран описывает движение человечества через три мыслительные, мировоззренческие и метафизические парадигмы: от Премодерна или мира Традиции к Модерну и далее - в Постмодерн, к последней точке космической деградации. «Неузнаваемо исковеркав настоящую вечность, человек выпал во время, в котором ему удается если не процветать, то по крайней мере, жить, этот процесс выпадения и приспособления и называется Историей… Но ему угрожает еще одно падение… На сей раз речь идет о том, чтобы выпасть не из вечности, а из времени… погрузиться в угрюмую инертность, в полную стагнацию, где даже слова вязнут и не могут подняться до проклятий или мольбы» [2; 131].

Состояние, в котором «ничто кроме безумия не имеет смысла», мир дурной бесконечности безвременья наступает тогда, когда осуществляются последние усилия по расколдовыванию мира, когда все уже объяснено [2; 127].

Современный мир, мир надвигающегося Постмодерна описывается как открытие ада. Ад – это настоящее, остающееся неподвижным, это напряжение монотонности, опрокинутая вечность, которая никуда не идет, даже к смерти». «Когда бесконечное настоящее перестает быть временем Бога, чтобы стать временем Дьявола, все портится, становится бесконечным повторением непереносимого, в которой только и ждешь развязки, и в которой гниешь в бессмертии. Тот, кто падает туда, вертится как может, бессмысленно дергается и ничего не создает». Человек впервые оказывается тождественным с самим собой. Эта тождественность, как отмечает философ, и выбрасывает нас за пределы времени. Но в тот момент, когда человек становится тождественен самому себе, он исчезает.

Чоран не случайно говорит именно о «выпадении», а в качестве одной из самых главных черт конечной ситуации деградации называет невозможность падения, достижение самой нижней точки, «где нет надежды на то, чтобы внизу разверзлась еще одна пропасть». Принцип «падения», является основным для того понимания человека, которое свойственно философу. Человек – существо падающее. Именно падение – определяющее качество человека. «Зрелище падения посильнее зрелища смерти; умирают все существа, но только человек призван пасть». «Павший не имеет ничего общего с неудачником, скорее он напоминает человека, получившего какой-то сверхъестественный дар» [2; 127].

Отметим, что проявляется ли падение в форме столкновения с Роком, открытого вызова ему и перехода на сторону другого Бога (парадокс Иова), либо в форме гибели по воле этого Рока, рождаемое им зрелище трагедии является одной из самых ярких форм вторжения сакрального в повседневность, появление особого пространства вины, без свойственных современному пониманию трагического элементов, где присутствуют осознанная субъективность и ответственная индивидуальность героя, а его страдания увязаны с морально-этическим выбором, а не с волей Богов или безжалостным Фатумом, что, как отмечает Пьер Клоссовски в своем изложении работы Кьеркегора, посвященной античной трагедии, ведет к полному непониманию смысла трагедии, морализаторству и вторжению этического в ранее отделенную от нее область собственно трагического [3; 169]. «Страшно впасть в руки Бога живого: таково содержание древнегреческой трагедии. Вот почему страдание в ней ужасно, а скорби меньше, чем в современной трагедии, ибо в этой последней герой страдает из-за своей вины и с полным ее сознанием, тогда как вина греческого героя остается неясной…» [3; 179]. Падение человека в христианской перспективе, конечно, может быть расценено как результат сделанного им выбора. Точно также и падение ангелов (хотя человек падает как родовое существо, а среди ангелов падает лишь часть). Но Чорана трудно назвать христианином, античное понимание трагического ему ближе. Тем более, что ответы на вопрос почему же собственно сотворенный совершенным райский человек принимает решение, ведущее к падению, не дают полной ясности. Неясность падения человека, его трагический характер, намекают на что-то в нем самом, разворачивающуюся в нем и поглощающую его вплоть до того, что он полностью окажется ею проглоченным в финальной точке, бездну тщеты, которую Чоран пытается вскрыть, сожалея о том зазоре, который существует между языком и экзистенциальной ничтожностью современного человека [1].

Священные тексты, древние сказания, предания и легенды говорят гораздо чаще о поражениях, чем о победах, и вовсе не из-за склонности людей традиционного общества к сентиментальщине. Падение в историю и падение в истории – выполняют очень важную функцию; находясь в процессе постоянного падения, человек никогда не является тождественным самому себе, в каждое мгновение – он уже что-то другое, хоть и спустившееся на одну ступеньку ниже. Таким образом, претензия Модерна на то, чтобы человек не обозначал никого, кроме самого себя, парадоксальным образом снимается падением, составляющим содержание истории, таковым человек становится только сейчас, по ее завершению.

Падение – не случайная акциденция, но неотъемлемое свойство человека, то, что и составляет его суть. «Изъян был в человеке с самого начала, и именно из него разрослась нынешняя зияющая трещина» [5].

Ссылаясь на буддистскую школу Мадхьямика, Чоран вводит для понимания истории разделение истины на два типа. Первый, или абсолютная истина, подлинная истина, парамарта – достояние освободившихся душ, достояние тех, кто сознательно устранился из сферы действий, вторая самврити– «замутненная», ошибочная – истина мира, находящегося в потоке становления, истина мира форм, именно в ней и возможен вопрос о смысле истории. Когда же история заканчивается, и мы выпадаем еще ниже, о какой истине стоит вести разговор здесь? Вряд ли мы созерцаем абсолютные истины, скорее наоборот, но и любое философствование истории в том виде, в котором оно существовало ранее, теряет смысл. Ранее смысл истории пытались найти в конце, или в потоке ее самой. Выброшенные в пост-историю вопреки ожиданиям на то, что в конце и откроются все тайны, мы находим лишь бессмыслицу и потому обращаемся к началу, чтобы понять, зачем же разверзлась эта трещина в бытии, этот вектор падения, названный человеком.

Рассуждая над этим вопросом, Чоран приводит гностическую легенду, рассказывающую о том, что те ангелы, что не примкнули ни к воинству архангела Михаила, ни к воинству Змия, были сосланы на землю, чтобы сделать выбор, который не сделали на небе. И выбирать им тем труднее, что у них нет воспоминаний ни о сражении, ни о своем малодушии. История начинается с сомнения, а ее исполнением становится, таким образом, занятие определенной позиции, принятие решения, преодоления сомнения и чисто созерцательной установки. Ничто не гарантирует, что решение будет принято «правильно», да и в заостряющей максимально конфликт, дуалистической топике, «правильно» - лишь позиция одного из лагерей (правда, лагерей не-человеческих). Чтобы быть чем-то большим (неважно на стороне светлого или темного начала) решение надо принять на свой страх и риск. Это есть абсолютный волюнтаризм, только такая воля в данной ситуации и может называться постсакральной, она не гарантирует исход, того, какую сторону ты займешь в результате всего, однако сделанный выбор переносит акцент с человеческого на что-то другое (в конкретном примере - на ангелов). Именно принятие решения, с точки зрения данной концепции, к которой  с симпатией относится Чоран, занимает ведущее место в пробуждении ангела.

В выборе, в принятии решения человеческое кончается, открывается другое. Вспомним важность понятия «решение» в политической философии Карла Шмитта. Точка подлинного суверенитета по К.Шмитту – это также момент принятия решения. Кто принимает решение? Суверен. Но кто сказал, что суверен – это человек?  Человек выходит из моды, говорит Чоран. В мире Постмодерна – человек лишь конвенция, призванная исчезнуть, как только сменится эпистема, в которой он являлся ключевым элементом. Мишель Фуко с удовлетворением отмечает:  «Человек есть несомненно не более чем некий разрыв в порядке вещей, во всяком случае, конфигурация, очерченная тем современным положением, которое он ныне занял в системе знания.»[4; 36]

«Утешает и приносит глубокое успокоение мысль о том, что человек всего лишь недавнее изобретение, образование, которому нет и двух веков, малый холмик в поле нашего знания, и что он исчезнет, как только оно примет новую форму»[2]. Как существо историческое, как вектор падения, то есть состояния, где он никогда не равен самому себе, человек исчезает, как только достигает точки тождественности самому себе, как только он осознает, что дальше падать некуда. Но именно в падении проявляется тайна человека. В написанной в молодости работе «На вершине разочарований», в главе «Больше не быть человеком», Чоран отмечает: «отличие человека и животного заключается в том, что животное не может быть кем-то другим, чем животное, тогда как человек может быть нечеловеком, то есть чем-то другим, чем он сам»[5]. Эту потенциальную возможность он несет в себе самом вплоть до достижения последней точки падения, пока у него есть возможность быть нетождественным самому себе и все же оставаться человеком, существом падающим. Но только в последней точке, где падение уже невозможно, отвержение тождественности, а значит и отвержение современного мира, говорящего, «что мир есть мир и ничего больше», равносильно выбору в пользу не-человека. Здесь проблематика «выбора ангелов» достигает своего наивысшего накала. И здесь, наконец, можно выбрать ангела. Или оступиться. Эсхатология, ожидание конца эксплицитно выраженные в  человеческой         культуре, присущи и зоне выпадения из времени, но для Чорана конец времен, драма Апокалипсиса – не что-то, что происходит с внешним миром, но дело сугубо внутреннее. Это фундаментальная структура бытия, а значит, Конец Света происходит  здесь и сейчас. Выбирая нетождественность, мы выбираем нечеловеческое. Более того в этой зоне мы оказываемся в самый момент принятия решения, там где действует Суверен.

Оказались ли мы еще в точке, где падение невозможно или нас отделяет от нее бесконечно малое расстояние? Бесконечно малое, которым, безусловно, нельзя пренебречь. Комментируя по другому поводу М. Хайдеггера, А. Дугин обращается к этой «метафизике задержки», отмечая: «быть может, это «все еще нет» является конституирующей стороной человеческого начала?» И выдвигает фигуру «человека Начала», того, «кто способен сделать почти полночь полночью», как противопоставленного «вечно откладывающему» «человеку Конца» [6; 130]. Выход за пределы «все еще не» - и есть выход за пределы человека, в сторону того «даймона» что и является тем «местом», где расположен истинный центр человека. Это экстатика.

Неортодоксальный марксист, испытавший как и Чоран серьезное влияние гностицизма на свои идеи и называвший свою доктрину политической мистикой, ведущий теоретик утопии 20-го столетия, Эрнст Блох сделал понятие «еще не бытия»  - Noch-Nicht-Sein одним из основополагающих в своей философии. Это все тоже «все еще не», однако содержащее в себе и импульс к самопреодолению, - к преодолению, которого порой стремится человек. Именно этим импульсом движутся революционные движения, им грезят духоискатели и утописты, стремящиеся ворваться в царство Духа, приблизить тысячелетнее Царствие или «вырваться в царство свободы из царства необходимости». Однако Noch-Nicht-Sein никогда не сменяется Sein, в то же время оставляя человеку пространство надежды, которой наполняется этот зазор. Стремление преодолеть «еще-не-бытие» создает образ утопии, «места нигде». Это движение к тому, что Блох называет «Родиной», местом, где никто никогда не был, но которое каждому грезилось в детстве. Родина там – по ту сторону «еще не» [7]. «В мире возникнет то, что является всем в детстве, но где еще никто не был: Родина», так заканчивается труд Блоха «Дух Утопии», что, по мнению некоторых исследователей, является отсылкой к еретическому автору IIвека Маркиону. «Через нас возникает нечто радикально новое, которое вместе с тем исходит из сокровеннейших глубин нашей личности» - характеризует, с его точки зрения, главный постулат философии Э. Блоха И.А. Болдырев [8]. Божественная искра, ангел указывающий путь к новому миру, спит внутри нас.

Таким образом, зазор, «все еще не», можно считать действительно присущим человеку, однако откладывание – только одна его сторона, другая – стремление преодолеть, воплощающаяся в утопии. Но разве не вера в безумный прогресс или в смысл истории подгоняется механикой утопий, замечает тут Чоран. Человек заведомо выносит вперед себя, превращает в представление, заковывает в золотые кандалы утопии свою настоящую Родину, центр что вовне, но не снаружи, и пробиться к которому можно лишь изнутри. Не случайна одержимость современного мира тем, что Чоран называет «сращением утопии с апокалипсисом». «Обетованный новый мир все больше напоминает новый ад» [9; 230].

Лицом «Новой метафизики» может быть именно не-человек, тот, кто принимает решение, субъект выбора ангелов.  Он не совпадает ни с отдельным индивидуумом, ни с массой, но предельно конкретен, гораздо конкретнее всего остального. Именно к нему, не-человеку (открытие которого невозможно без явления и крушения человека), стянута воронка истории, хотя он был всегда (как вечен Апокалипсис) чистой идеей в спокойствии Вечности, скрытым за лихорадочным падением Времени (был актуальным среди тех, кто ушел ниже и достигал уже тогда дна, а значит вставал перед проблематикой, описанной выше, потенциальным - для всех остальных), наконец,  находящим момент актуализации там, где ему и место, - за гранью выходящего из моды человечества.

Человечество, сделав выбор в пользу «голой жизни» по Агамбену (т.е. «зое» обеспечения только своих потребностей, в противововес «биосу», постоянному соревнованию, преодолению[10]), сделало выбор в пользу животной самотождественности, а значит, уже приняло решение самоликвидироваться. На фоне голой жизни, являющей собой, скорее, форму нерасчленимого сплетения жизни и смерти, возникает новая фигура. Агония приходит на смену агональному биосу, как единственное, что может противостоять «голой жизни».

Корни любой метафизики, согласно Чорану, связаны с экстатическими состояниями. «Любая метафизика берет исток в определенной форме экстаза», - пишет он, и невозможна без снятия поверхностных слоев существования и индивидуальных форм». Интересно, что наиболее выдающийся ученик Элиаде, известный историк религий и специалист в области магической традиции Запада, Петру Кулиану, отмечал богатую феноменологию экстатических состояний, свойственных древнегреческой культуре, причем как раз там, где и начинается известная нам метафизика и философия, отмечая связь между экстазом и экстатичностью древней греческой культуры в целом и рожденным ей феноменом философии. Следы, связанные с выходом в экстатические состояния, он находит у Эмпедокла и Парменида, отмечает и подробное описание экстатического путешествия, находившегося в предсмертном состоянии, Эра, в десятой книге «Государства» Платона, выступающего в качестве подтверждения концепции бессмертия душ и посмертного воздаяния[11; 27]. Экстаз и связанные с ним фигуры, символы, сюжеты «апокалипсисов», восхождения и нисхождения божеств и людей, формируют значительную часть западных религиозных концепций, метафизических и философских систем [12]. Все они развертываются из одной точки, одного напряженного мига, пограничного и трансграничного состояния.

Экстаз, как пишет, Элиаде, в свою очередь «является прерогативой определенной элиты», то есть доступен далеко не всем. Достижение экстатического состояния, ведущего к выходу за пределы обычного мира, в архаических религиях невозможно как без внутреннего к этому призвания, так и выбора оттуда, «с той стороны»[13]. Стоит ли говорить, каким опасностям подвергается экстатик в отсутствии связи с Традицией, когда именно это отсутствие связи является ключевым моментом его положения?

Метод агонии, дохождения до края, и дальше – трансгрессии, предельно опасен, но, это единственное, что можно предложить современному миру, точнее, тем, кто, будучи выброшенными в него, готовы сделать свой выбор и быть ответственными за рождение Новой метафизики.

«Только посредственности живут при нормальной температуре жизни, другим необходимы температуры, где жизнь не выдерживает, где невозможно дышать иначе, как одной ногой выходя за пределы жизни. Я не могу принести в этот мир ничего, кроме одного метода: метода агонии…

Ударами кнута, огнем, ранами, введите каждого человека в агонию, в опыт последующих мгновений, потому что в ужасающем страдании происходит великое очищение в видении смерти… если бы я мог ввести все человечество в агонию, для того, чтобы реализовать очищение, начиная с самых корней жизни, я бы поднес к ним пламя выжигающее и всепроникающее не для того, чтобы их разрушить, но для того, чтобы придать им другой сок и другую температуру. Огонь, которому бы я предал этот мир, не превратил бы его в развалины, но произвел бы космическое, сущностное изменение. Таким образом, жизнь, привыкнув к высоким температурам, не была бы больше средой посредственности. И возможно в этой мечте даже смерть не была бы уже имманентна жизни»[14].

1.2. Существование «на обочине жизни». Отказ от укоренения как позиция Чорана  

Чоран - чужак в стране, в ее языке. И подобное обстоятельство не узкоэмпирический факт, который силятся позабыть или преодолеть, а выношенная и дорогая позиция (кстати, это в конце семидесятых, уже во времена чорановской известности, каждый пятый среди французских писателей был по рождению не французом, а в тридцатых, когда командированный Бухарестским университетом стажер решил навсегда остаться в Париже, отношение к "метекам" было не в пример жестче). "Моим девизом, - писал Чоран в эссе о Борхесе, - было и осталось одно: нигде не пускать корни, не привязывать себя ни к какому сообществу. Глядя на черту горизонта, всегда хотел знать, что за ней. Моим богом стал чужестранец". В то же время мало кто был более безжалостным аналитиком любых, говоря давними словами Льва Шестова, "апофеозов беспочвенности", чем наш автор.

В таких вот, казалось бы, взаимоисключающих крайностях - он весь, этот чистейший, почти лабораторный препарат "исторической неуместности", идеальное пособие по "культурной несвоевременности", воплощенный побег и неуспех, "письмо краха", как сказал бы другой затворник, Морис Бланшо. Сам для себя современник немецких романтиков рубежа XVIII-XIX веков в литературе и тогдашних французских консерваторов - в политической теории (как оставался мыслями в бодлеровском столичном Вавилоне еще один тогдашний изгнанник в Париже, мастер фрагмента и гений провала - Вальтер Беньямин), Чоран был и упрямо продолжал быть архаистом и правым те несколько труднейших, переломных для Европы десятилетий, когда практически все вокруг слыли новаторами и левыми - красный или коричневый оттенок носила эта левизна, сейчас не обсуждаю. И не зря чорановская настойчивость в переоценке ценностей, беспощадность в отношении любых иллюзий чьей бы то ни было мысли - импульс, со времен Ницше и до Хайдеггера именуемый "нигилизмом", - оказались востребованы лишь с конца шестидесятых, когда понадобилось оценить размах охватившего Запад застоя и вместе с тем запал направленного против него бунта. Опять-таки неслучайно наибольшую чуткость к нелицеприятным ходам чорановской мысли, к его принципиально несистемному и нелинейному письму проявили тогда маргиналы, начиная с экспатриантов из стран победившего социализма. Среди них - восточноевропейцы Кундера и Милош, кубинцы Кабрера Инфанте и Северо Сардуй, российский изгнанник Бродский. Отсюда же интерес к Чорану со стороны всегда cледившего за окраинами Европы Апдайка, но особенно - у Сьюзен Сонтаг, открывавшей для Америки шестидесятых крайности и тупики прежде всего французской и немецкой мысли XX века (впрочем, и русской - например, Цветаеву).

Без обращения к книге Чорана "История и утопия" - как всегда у него, опередившей большинство утопических и антиутопических бестселлеров 60- 80-х гг. - не обходится теперь ни один сколько-нибудь серьезный труд по истории и теории утопической мысли. Пассаж из нее взят эпиграфом к известной книге польского обществоведа Ежи Шацкого "Утопии", ее положения обстоятельно разбираются в авторитетной работе испанского историка и политолога Хосе Антонио Мараваля об утопизме и реформаторстве в Испании. Я впервые услышал имя Чорана в начале восьмидесятых от Виктории Чаликовой (1935-1991), которой мы на российской почве вообще обязаны знакомством с утопической тематикой на протяжении двух последних десятилетий: по ее инициативе в России среди многого другого (начиная с романов Оруэлла) вышли и Шацкий, и (пусть во фрагментах) Мараваль. Настоящая публикация - не возвращение этого долга, даже частичное (в истории и культуре ничего никогда не возвращается), а, напротив, напоминание о его неоплатности [15].

1.3.Профессиональный философ или «непрофессиональное существо». Фрагментарность и повторяемость как стратегии письма Чорана

В творчестве - невыносимый кунктатор, в редком общении с другими - ревнивый, невротический говорун, в повседневном одиночестве - вечный голодарь и книгожор каких мало, Чоран зачитывался в основном историками и мистиками. Странно, но и в мистике, и в истории он искал одно - свободу от времени, от своего времени, от времени как такового. Переживанием временности этот "наполовину гностик, наполовину буддист" (так он себя аттестовал) глубже всего и мучился каждый день, причем еще с детской поры, когда реальность однажды вдруг улетучилась у него, пятилетнего, прямо на глазах. Так что проклятое сознание времени он всю жизнь приравнивал к грехопадению (одна из его книг, шестьдесят четвертого года, так и называлась "Грехопадение времени"), а метания собственной мысли помещал "между Утопией и Апокалипсисом".
Детство помянуто здесь неслучайно. Первые годы почти растительного существования в восточноевропейском захолустье, в глухой трансильванской деревушке Решинари и безлюдных горах вокруг, навсегда остались для Чорана воплощенным раем ("Я одной ногой в раю, как другие - в гробу", - признавался он в пятидесятые годы в "Записных книжках"). И кстати, там осталась не просто его блаженная и неповторимая, как у каждого, начальная пора - там осталась целая страна, лоскутная Австро-Венгрия, доживающая и уже пораженная гибелью империя, многонациональная и многоязыкая Атлантида, которая, точно так же на глазах, через несколько лет исчезла (с карт, но не из умов). Мало того: именно провинциала Чорана, человека окраины и крайности, уроженка Нового Света Сьюзен Сонтаг, и совершенно справедливо, называет "одним из последних печальников по всей уходящей Европе - европейскому страданию, европейской интеллектуальной отваге, европейской энергии, европейской усложненности". Граница, ставшая средоточием, обрыв как центр мира - такова метафора и проблема всей чорановской судьбы ("случай-предел" называл такие судьбы Морис Бланшо).
 Отсюда, из этого отправного жизненного пункта, главного мысленного узла - всегдашнее и изматывающее стремление Чорана "быть несовременным как камень". Но отсюда же его самозабвенная любовь к биографиям ("Как у всякого, кто не "живет"", - самокритично замечал он). Такими неразрешимыми противоречиями подрывалось изнутри и его понимание Истории; вот еще несколько строк из тех же "Записных книжек" (теперь за 1968 год): "Прочел об одном поэте прошлого века такие слова: Возмущенный уродством истории, но обезоруженный интересом к ее механике. В точности мой случай". Однако таков же и сам его невозможный, бешено-бесстрастный, саморазрушительный способ думать и писать. В литературе Чоран, начинавший в тридцатые с позднесимволистской лирической экзальтации (когда переводил на румынский стихи Малларме), в зрелые годы превыше всего ставил "сухую, как скелет, прозу, сведенную судорогой" (в "стилистах" он числится явно по недоразумению). Американский писатель Уильям Гасс сравнивал каждую чорановскую фразу с философскими парадоксами-головоломками Зенона Элейского, в основе которых, напомню, невозможность движения, существования, мысли. А вот как характеризует парализующую силу чорановского письма Сонтаг: "Афористический стиль для Чорана - принцип не столько реальности, сколько познания: любая хоть чего-нибудь стоящая мысль обречена тут же потерпеть поражение от другой, которую сама втайне породила. Обычное чорановское эссе можно описать в нескольких словах: это свод тем для размышления одновременно с подрывом любой приверженности к изложенным мыслям, не говоря уж о "действии" на их основе. Вырабатывая сложнейшие интеллектуальные формулировки для одного интеллектуального тупика за другим, Чоран создает замкнутый мир - мир трудного, главный предмет своей лирики". "Трудность" здесь - как всегда в настоящей лирике и в лирической мысли XIX-XX веков, мысли Новалиса, Кьеркегора, Ницше, Рильке, Кафки и других предшественников Чорана - это градус неотступности тех вопросов, над разрешением которых гипнотически, безысходно бьется неутолимый разум. Автор в подобных случаях не пишет о сложности, он пишет саму сложность, и пишет при этом сложностью - "огнем по огню", сказали бы любимые чорановские мистики-каббалисты.

 В 1937 году выпускник бухарестского Института литературы (тема его дипломной работы: Анри Бергсон) был послан в Париж, где его ожидало продолжение блестяще начатой карьеры. А именно: он должен был защитить докторскую диссертацию (это ему ничего не стоило) и стать профессором философии. Обеспеченное и регулярно повышаемое жалованье и прекрасное бесплатное медицинское обслуживание. Жена мила, ребятки милы. Кстати, во многих странах Запада дети профессора имеют право на бесплатное высшее образование, сами становясь, таким образом, профессорами. Вместо этого блеска Эмиль Чорáн, или как его часто называют вне Румынии Сиорáн, или Сьóран, ибо так читается его имя (Cioran) нерумынами, поселился на чердаке на левом берегу Сены и обрек себя на бедность в течение всей жизни, зарабатывая поденной низкооплачиваемой работой вроде читки присылаемых в редакцию рукописей, в 99 случаях из 100 графоманских. «Я не зарабатываю. Я перебиваюсь. А большего мне не надо», – говорил он. Не без гордости он пишет: «Для того чтобы так искалечить себе жизнь, нужна традиция». Какая традиция?  Когда я объясняю ее приехавшим из России на Запад в последние 20 лет, они не понимают. Зная, что на поэзию на Западе жить нельзя, российский поэт становится профессором поэзии на жалованьи и живет на него припеваючи вплоть до прекрасной пенсии. Что же лучше? 

Но вообразите профессором поэзии Блока. От одного лишь предчувствия, что он будет «достоянием доцента», Блок в исступлении: «Зарыться бы в свежем бурьяне, Забыться бы сном навсегда, Молчите, проклятые книги, Я вас не писал никогда!» Такова была традиция. Нынешнему российскому поэту, который на Западе стремится, прежде всего, стать доцентом, а затем профессором, открывает счет в банке, покупает себе дом в рассрочку и выгодно помещает деньги в ценные бумаги, этой традиции не понять. 

В своем “Черном монахе” Чехов не пишет, в какой гуманитарной области подвизался профессор Коврин. Это не имеет значения. Но ясно, что он –посредственность, а значительно в нем лишь одно: его психическая болезнь, благодаря которой он верил, что он Шекспир, Будда, Магомет, не имеющий никакого отношения к его ничтожному профессорству, и когда он умирал, черный монах шептал ему, что он гений и что он умирает потому только, что его слабое человеческое тело уже утеряло равновесие и не может больше служить оболочкой для гения. Сам Чехов был признанный гений, но и его нельзя никак вообразить в виде профессора-гуманитария. Шекспир, Будда, Магомет, уж конечно, не были профессорами. Профессорство в гуманитарных областях и гений считались несовместимыми. Такова была традиция, в силу которой Чоран «искалечил себе жизнь». 

Чоран приехал в Париж поведать человечеству истину, которая ведома лишь ему одному. Он был ближе к Коврину, когда тот лежал в луже собственной крови, а «черный монах шептал ему, что он гений», чем к профессору Коврину, излагающему «вялым, скучным, тяжелым языком обыкновенные, и притом чужие мысли». Теперь Чорану 82 года. Его последнюю книгу я купил за бесценок по каталогу книг, которые не продаются. В 1989 году энциклопедия “Grand Larousse Universel” посвятила ему всего 6 строчек (а известному не всем специалистам по французской литературе писателю XVII века Жану Бальзаку – 9, не считая портрета Жана).  Вот она — награда за жизнь добровольных лишений и унижений «человека без определенных занятий», даже не доцента. «Я – непрофессиональное существо» – определил он себя в мире, где любая чепуха становится специальностью, профессией, должностью, чином, званием, наукой или техникой, -вéдением или -лóгией. Здорово он «искалечил себе жизнь». Но такова была традиция. И я ее понимаю, ибо, приехав на Запад, и я мог бы состряпать сотню докторских диссертаций, но не состряпал ни одной. 

Вся литература для Чорана – лишь суетное чтиво. Он упоминает Толстого не как романиста, а как человека, разочаровавшегося в жизни (и в литературе) и угнетаемого страхом смерти.  Но еще меньше желал Чоран быть философом в ныне общепринятом смысле. Если современный философ – это профессор-специалист, ученый, излагающий специальным ученым языком некую философию для специалистов по этой философии, то Чоран никакого отношения к философии не желал иметь и не имеет. Кто же он?  Мыслитель? Такого занятия на Западе официально больше не существует. Нельзя в официальных бумагах написать в графе «занятие»: «мыслитель». Это то же самое, что написать: «чувствователь» или «переживатель». Что значит мыслитель? Философ – вот это да. Это аспирант, доцент или профессор философии: работник образования, ученый, полезный член общества. 

Существовали времена в истории цивилизаций, когда мыслители были не нужны, ибо человечество нашло истину столь очевидную, что всякие мысли на этот счет были просто излишними. Такова была истина в Европе начала тысячелетия: жизнь на этой земле лишь тяжкое, но временное испытание, чтобы определить, достоин ли живущий вечного блаженства в раю или вечных мук в аду, и чем больше страданий в этой жизни и чем раньше естественная смерть, тем больше вероятность попасть в рай.  Столь же самоочевидна истина на Западе в конце тысячелетия: нет ничего, кроме жизни на этой земле, а цель ее, осуществляемая с помощью науки и техники, – здоровье, долголетие, отсутствие страдания и максимум богатства, удовольствий и развлечений; причем, в конце концов, наука осуществит и бессмертие, и уже сейчас больной неизлечимой болезнью может быть заморожен впредь до открытия средства против его болезни, хотя стоит это все еще дорого.  Собственно говоря, истина в сталинской России или в маоистском Китае мало отличалась от этой истины на Западе конца тысячелетия.  То есть эта истина Запада становится всемирной аксиоматической истиной человечества, а местные ее толкования отличаются друг от друга не более чем ереси в Европе в начале тысячелетия. 

Чоран приехал в Париж в 1937 году сказать, что эта всеобщая аксиома человечества – заблуждение, хотя ведомо это лишь ему одному. Какая же тут профессия?  Разве может быть профессия, представленная одним человеком в мире?  Как же тут быть профессором, читая лекции? Ведь образование – часть этого заблуждения, согласно Чорану. Да, место ему только на парижском чердаке. 

Мировая слава так и не пришла к нему на парижский чердак. Конечно, он мог бы заявить, что презирает славу. Но не таков Чоран. Он утверждает, что писатель или мыслитель пишет ради славы. 

Однако и слава, согласно Чорану, – тщета, как и вся жизнь. Подобную мысль выразил до него Лев Шестов (безусловно, его предшественник), описывая размышления молодого и никому еще не известного Толстого о том, что вот, допустим, он, Толстой, будет знаменит – ну, как Шекспир или, может быть даже, как Гомер.  И что же тогда?  Тогда он будет страдать оттого, что шестнадцатилетняя красавица не влюбится без памяти в него, беззубого старика. 

Чоран написал “На вершинах отчаяния” еще в Румынии, когда ему было 22 года. В Париже он издал свою первую книгу “Краткий очерк разложения” лишь в 1949 году. Но эти годы во Франции были для него столь же бесценными, как для Шопена. В Румынии первая книга на славянском была напечатана в 1508 году, а на латыни в 1570 (румынский язык вышел из местной латыни).  Какое скрещение славяно-византийской и римской культур!  Отец Чорана был священником греческой православной церкви.  Но французская культура была мировой: в XVIII и XIX веках дворянство материковой Европы от Бискайского залива до Урала говорило по-французски иногда лучше, чем на своем родном языке. Накануне второй мировой войны Париж был все еще культурной столицей мира. “Краткий очерк разложения” написан Чораном уже по-французски, на языке Монтеня, Паскаля и Валери, и Мориак сказал, что мало кто владеет французским языком так, как он.  Все книги Чорана, кроме одной, изданной в Монако, издавало одно издательство (Gallimard), и, возможно, только во Франции, с ее Камю, Сартром и Мориаком, Чоран мог приступить к публикации своих книг. В США первая его книга на французском языке была издана в переводе на английский только в 1967 году – то есть понадобилось 18 лет печатать его во Франции, чтобы в США, наконец, начали издавать его тоже. 

Эта книга, как было сказано, называется “Краткий очерк разложения” (“Précis de decomposition”). Жизнь можно рассматривать как созидание, рост, синтез. А можно как разложение, распад, смерть. Бессмертие, которого алчет человечество? Но зачем оно? Человечеству и так некуда девать время, и оно убивает его: каждый стремится зарабатывать больше денег, чем он может потратить, как можно больше денег, все деньги в мире, да и, тратя те деньги, что у него есть, на то, что ему не нужно, и лишь потому, что «все» их тратят на то, что им не нужно. Что произошло бы, если бы уделом человечества была праздность даже в течение краткой смертной жизни? Его существование превратилось бы в «воскресный полдень», когда «уголовная хроника – единственное развлечение, половые откровения – единственное откровение, а истошный крик– единственное выражение нежности». В случае же бессмертия этот воскресный полдень стал бы вечным.

Чоран писал, что тот, кто никогда не думал о самоубийстве, – не человек. Только человек индивидуально кончает жизнь самоубийством. Если бы не инстинкт самосохранения, каждый бы кончал самоубийством в возрасте пяти лет. Мудрецы древности, кончавшие с собой в знак доказательства своей зрелости, создали искусство самоубийства, которое в новой истории было забыто.

По Чорану, любое великое произведение искусства – это жизнь, даже если речь идет о реквиеме, или похоронном марше, или трагедии. А жизнь – это обман, видимость, покрывало. Что же за покрывалом? Шопенгауэр: мировая воля. Но Чоран считает шопенгауэровскую волю всего лишь еще одним словом. 

Само название книг Чорана говорит о направлении его «немыслимых мыслей». В 1956 году он издал “Искушение жить”. Христианство говорило об искушениях. Согласно Чорану, искушение – сама жизнь, а цивилизация XX века – это цивилизация всеобщего искушения жизнью, ибо согласно господствующей истине ничего кроме жизни на этой земле нет и быть не может, и каждый должен стремиться жить, жить, жить, урвать от жизни все, что можно, и жить вечно, пока что замораживая себя в случае неизлечимой болезни.

В 1964 году Чоран издал книгу“Падение в пропасть времени” (“La chute dans le temps”). Время представляется (например, в Европе этого тысячелетия) как горизонтальное продвижение путника в пространстве от пункта отправления к пункту назначения, то есть к цели. Путник продвигается, а время течет мимо него как река («река времени»). «Продвижение» по-латыни «прогресс». Человечество продвигается, прогрессирует к лучшему, к цели, и, таким образом, время работает на него. Согласно Лейбницу, человечество продвигается к оптимуму, то есть наилучшему возможному состоянию в этом лучшем из всех возможных миров. Высмеивая Лейбница, Вольтер образовал от слова «оптимум» сатирическое слово «оптимизм», но это слово стало употребляться не как насмешка, а как похвала. Однако «оптимизм» в Европе начался не с Лейбница, а с христианства, которое Чоран, сын священника, считает заблуждением, ибо именно христианство внушило Европе мысль об «оптимуме», который его ожидает. Бог почему-то избрал землю и человека для особых с ним отношений, хотя земля – лишь пылинка в мироздании. Так человек стал считать себя богоподобным и созданным для «оптимума». Жизнь превратилась в продвижение к «оптимуму» – к раю, к коммунизму (то есть всеобщему богатству), к личному богатству, к бессмертию, к торжеству науки и техники. А человек стал «оптимистом», стремящимся урвать у жизни все, что можно, и верящим, что впереди – «оптимум», даже если он распят на кресте. 

По мысли Чорана, человек и человечество не продвигаются к цели, оптимуму, пункту прибытия, а падают в пропасть времени. Русские тут могут вспомнить “Жизнь человека” Леонида Андреева, но Чоран предлагает более четкий декартовский образ: «Я падаю в пропасть времени – значит, я существую». Дно же пропасти – не оптимум, а смерть. Чоран находит “Смерть Ивана Ильича” приукрашенной, непоследовательной, написанной ради самоутешения. 

В течение всего второго тысячелетия, вплоть до начала XX века включительно, европеец считался образованным, если он знал античность. Чоран образован в этом смысле: он живет среди мыслителей античности и мудрецов Востока. Древние считали, что золотой век позади нас, если он вообще был, и нет никаких оснований думать, что будущее не будет содержать столько же зла, сколько содержит настоящее. Греческая трагедия не кончается вознесением на небо или торжеством наших над врагами. А буддизм проповедует нирвану, уход от жизни, от «ваны». 

В “Злом демиурге” Чоран возвращается к теме самоубийства, но в ином, личном ключе. Он называет самоубийство нирваной с помощью физического усилия. «Как утешительно думать, что ты собираешься покончить с собой. Никакая мысль не может успокоить больше: и как только она возникает, легко дышится. Сама мысль о самоубийстве несет почти такое же освобождение, как самоубийство».

Чоран спрашивает себя: «Почему я не покончу с собой?» Он мог это сделать в пять лет и в двадцать два года. Инстинкт самосохранения? Но это – научный термин, а Чоран желает быть и вне современных наук. Он отвечает себе: «Если бы я точно знал, почему я не покончу с собой, то мне не надо было бы больше задавать себе вопросов, ибо на все был бы ответ».

1.4.Мышление как исповедь. Терапия философствованием

  С двадцатилетнего возраста Чоран страдал бессонницей. «Я часами шатался по улицам, как тень, – рассказывает он, – и всё, что я потом написал, передумано тогдашними ночами. Моя первая книга, “На вершинах отчаяния”, относится как раз к тому времени. Я написал её как завещание, потому что решил покончить с собой».

Бессонница и депрессия – формирующие факторы его мировоззрения и литературного творчества. В посмертно изданных, относящихся к более позднему времени «Записных книжках» находится фраза, которую мы вынесли в заголовок. Она заставляет вспомнить слова Камю о том, что главная проблема философии – это проблема самоубийства; нужно спросить себя не о том, почему нам следовало бы покончить с собой, – оснований для самоистребления достаточно, – а о том, почему мы этого не делаем.

Эмиль Мишель Чоран, сын румынского православного священника, был уроженцем городка Решинари в Трансильвании, в ранней юности зачитывался житиями святых, проявил интерес к богословию, окончил школу в полунемецком Германштадте, иначе Сибиу. («Моя верность улицам Сибиу остаётся неизменной. Прежде чем проклинать свой жребий, вспомни о том, что ты живёшь в одном из самых красивых городов на свете». Письмо к брату Аурелу, 1978). Чоран изучал немецкую идеалистическую философию в Бухаресте, продолжил учёбу в Берлине. Двадцати шести лет окончательно оставил королевскую Румынию и поселился в Париже, где вёл уединённое существование; там он начал писать по-французски, там и умер в июне 1995 года в возрасте 84 лет.

Всю жизнь Чоран ощущал себя апатридом. В небольшом этюде о Борхесе (1976) говорится: «Меня никогда не привлекали умы, погружённые в одну какую-нибудь культуру. Не пускать корни, не принадлежать ни к какой общности – было и осталось моим девизом».

Ему удалось победить бессонницу особым способом: он колесил долгими часами, до изнеможения, на велосипеде. Перебивался кое-как, зарабатывая на жизнь переводами и внештатной работой в издательствах. К числу его немногих друзей принадлежали Мирча Элиаде и Эжен Ионеско, как и он, сменившие румынский язык на французский. Тридцать с лишним лет он прожил в тесной квартирке на улице Одеон, на Левом берегу, между бульваром Сен-Жермен и Люксембургским садом.

Чоран выпускал более или менее регулярно сборники своих эссе («Книга соблазнов», «Сумерки мыслей», «Молитвенник побеждённых», «Силлогизмы горечи», «История и утопия», «Дурной демиург», «Искушение существовать», «О том, как это неуместно – родиться» и др., названия говорят сами за себя), но привлёк к себе внимание лишь к концу 60-х годов, стал понемногу известен, добился «унизительного успеха», по его собственному выражению.

«Всякий комментарий к произведению плох или бесполезен, ибо всё, что не сказано непосредственно, ничего не стоит» («Силлогизмы горечи», 1952). Эта фраза как будто заведомо отсекает попытки так или иначе трактовать творчество Эмиля Чорана. И, однако, о нём написано уже довольно много. К жанру «опытов», эссе, излюбленному роду литературы во Франции, где неумирающая традиция ведёт от Монтеня к Алену и Валери, писания Чорана отнесены достаточно условно. Чорану чужда ирония и особая, лукавая дистанция эссеиста от самого себя, когда автор словно снимает с себя ответственность за собственные высказывания: вам угодно принимать их всерьёз – пожалуйста, сам же он относится к ним cum grano salis или по крайней мере готов их релятивировать. Нет у Чорана и обязательного литературного блеска и элегантной закруглённости. Текст внезапно начинается – словно вас ударяют в грудь – и внезапно кончается. Здесь можно процитировать уже упомянутую работу Б. Дубина: «Чоран настолько же избрал фрагментарность словесного выражения по собственной воле, насколько и был на нее обречен. Переворачивая знаменитую формулу, я бы сказал, что фрагмент — это такая разновидность прозы, чей центр нигде, а окружность везде. Форма “центробежного” высказывания, фрагмент существует парадоксальной напряженностью без сосредоточенности, как бы постоянным усилием рассеяния, тяги от центра ко все новому и новому краю». Имеется в виду настойчивое, почти маниакальное возвращение к исходной мысли-эмоции, которая, однако, не формулируется. «Хаотическое кружение вокруг одних и тех же тем» – его собственные слова. Чоран сделал в небеллетристической словесности то, что совершили Джойс и Вирджиния Вулф в романе. Аналогично «потоку сознания» он попытался передать завихряющийся поток мышления.

И всё же в этом кружении есть сердцевина, есть центр. Есть главная мысль – она-то и варьируется на разные лады. В сущности, очень старая: она восходит по меньшей мере к Софоклу («Эдип в Колоне») и далее, через века, к певцам мировой скорби – Байрону, Леопарди, – и, конечно, к Шопенгауэру, к 46-й главе второго тома «Мир как воля и представление», озаглавленной «О ничтожестве и страдании жизни». Мысль эта в самой краткой форме звучит так: Самое лучшее – не родиться. Чоран считал, что не родиться – это высшее блаженство. То, что тут налицо очевидная логическая неувязка, – блаженство, уже предполагает факт существования, – не заботит автора, не имеет значения. Самоопровержение – правило, а не исключение у Чорана, потому что поток мыслей в его текстах тут же и анализируется, анатомируется, разъедается постоянной неуверенностью в себе, недоверием к собственным рассуждениям, – если хотите, в достоинстве человеческой мысли: Чоран опровергает Паскаля.

Пересказывать Чорана невозможно. Можно лишь сказать о впечатлении от знакомства с его наследием. Восхищение с головной болью. Его тексты манят к себе и тотчас выталкивают. Тут начинается, конечно, уже чисто личный разговор, – однако не чуждый духу этого автора. Меньше всего он стремился ублажать читателя.

В статье С. Зонтаг, написанной  треть века тому назад, говорится о «сегодняшнем чувстве, что мы стоим на руинах разума, на краю развалин истории и самого человека». Говорится об усталости от истории (от исторического сознания). Всё это абсолютно справедливо, и лучшего примера, чем Эмиль Чоран, не найдёшь. Но Чоран – это тупик. Мы бы сказали так: тупик субъективизма. Как это ни парадоксально звучит, наступает усталость от чувства усталости. Чоран – не новатор; он завершает линию Кьеркегора, дневников и писем Кафки. Приближается время новой объективности. Возникает необходимость в новом, пусть и лишённом всякого оптимизма и благодушия, синтезе действительности. О каком оптимизме можно говорить, какая вера в разумное устройство мира возможна после лагерей и войн – всего, что мы видели и пережили?..

Классическая философская мысль с её претензией объять мир, описать вневременные формы его устройства – об этом тоже пишет Зонтаг – потерпела крах. Чоран: «Великие системы по сути – не что иное, как блестящие тавтологии. Что толку, если я узнáю, что бытиё – это “воля к жизни”, “идея”, Божий вымысел или причуды химии? Попросту размножение слов, перемещение смыслов» («Прощай философия», сб. «Краткий курс распада»).

Задачу нового синтеза может взять на себя художественная проза, вслед за философией и эссеистикой утонувшая в безбрежном субъективизме. Выкарабкаться из этого омута, вынырнуть из бездны.     

По утверждению самого Чорана, каждая из написанных им  вещей является  победой  над  унынием. Его книги не сфабрикованы, они написаны под  воздействием свежих импульсов:  вместо  того чтобы  дать  кому-нибудь  пощечину, он  просто  пишет что-нибудь очень  резкое.  Так  что его творения являются не  литературой, а фрагментами терапевтических действий - его местью. Его книги - это фразы,

написанные для  него или  против  кого-нибудь,  чтобы  не  действовать.  Они представляют    собой    несостоявшиеся    действия.   Явление    достаточно распространенное, но  в  случае  Чорана систематическое.

  Желание писать берет меня за горло Эмиля Чорана  только в один момент: когда он готов взорваться и находится в горячке или судороге, в столбняке, который вот-вот разразится бешенством, в состоянии, когда свожит счеты со всем миром и его инвективы - замена пощечин и оплеух. Начинается обычно с легкой дрожи, которая становится все сильней. Как будто тебя только что оскорбили, а ты промолчал. Обращение к письму равносильно отсроченному ответу или запоздалому выплеску:  он пишет, чтобы не перейти к действиям, чтобы избежать срыва. Письмо - своего рода облегчение, косвенный реванш для того, кто не может перенести позор и ополчается на себя и себе подобных словом. Так что негодование - импульс не столько моральный, сколько литературный. Больше того, оно - движущая сила вдохновения. А благоразумие? Это вещь совершенно противоположная. По мнению Чорана, сидящее в нас благоразумие сводит на нет любые наши порывы, это внутренний саботажник, которые нас ослабляет и парализует, который следит за безумцем внутри нас, чтобы вовремя его унять, чтобы его очернить, опорочить. Что же такое тогда вдохновение? Это мгновенный выход из себя, необъяснимая воля к самоутверждению или саморазрушению. Ни одна его строка не написана при нормальной температуре. Тем не менее, он долгие годы считал себя единственным среди окружающих человеком без недостатков. Эта гордость была его благословением: она и давала ему силы марать бумагу. Он практически перестал писать в тот момент, когда унял свою манию величия и пал жертвой самой зловредной скромности, убившей ту внутреннюю дрожь, которая дарила ему предчувствия и откровения. Писать он могу только тогда, когда, отбросив страх показаться смешным, вижит начало и конец мира в себе одном. 

        Писательство это вызов, окрыляюще ложный взгляд на реальность, который возносит над существующим и тем, что Чоран считает существованием. Померяться силами с Творцом, превзойти его с помощью всего лишь слова - вот каких достижений ищет писатель, двойственный, внутренне расколотый и самонадеянный образчик человеческой породы, вышедший за рамки своего естества и отдавшийся горделивому, головокружительному взлету, итог которого всегда обескураживает, а нередко и ужасает. Нет ничего скуднее слов, и, тем не менее, с их помощью достигаешь небывалого счастья, приходишь к предельному расширению своего "я", когда остаешься совершенно один и не чувствуешь ничьего гнета. Мало того, можно, как ни парадоксально, с помощью иронии довести себя до такого состояния, когда она, довершив свое сокрушительное действие, на самом краю рождает в тебе озноб какого-то переиначенного бога. Слова - возбудители экстаза, вывернутого наизнанку. Все по-настоящему напряженное питается силами рая и ада, с той только разницей, что первый мы лишь смутно улавливаем, тогда как второй имеем возможность видеть и даже обонять. И еще одно уникальное преимущество есть у писателя: уклоняться от подступающих к нему опасностей.  Чоран часто спрашивал себя, что бы с ним стало, потеряй он способность марать бумагу. Писать значит отделываться от укоров и обид, выблевывать свои секреты. Писатель - это сумасшедший, пользующийся выдумками-словами, чтобы излечиться.
       Набрасываясь на тему, причем - любую, Чоран испытывает чувство дополнения себя до целого и, одновременно, толику превосходства, ощущает перевес даже над тем, кем восхищаешься. На середине фразы ему легко видеть себя центром мира. Писательству с поклонением не по дороге: хочешь ты того или нет, но говоря о Боге, смотришь на него сверху вниз. Письмо - реванш творения, его ответ провалившемуся Творцу.

Раздел 2. Эмиль Чоран и фашизм

2.1. Идея национальной революции. От логики к эпилепсии

Проблематика национальной и духовной революции стала общим явлением для многих представителей интеллектуальной элиты 20–30-х гг. XX в. В этот период происходит рождение доктрин, объединенных под названием «консервативная революция» или «революционный консерватизм». Настоящий интеллектуальный взрыв, спровоцированный теми глубокими потрясениями, которые оказала на человеческое сознание Первая мировая война, вызвал к жизни блестящую плеяду мыслителей и руководителей революционных движений.

Из стран православно-византийской цивилизации, во многом, так или иначе близких к России, наиболее выдающихся результатов консервативно-революционная мысль достигла в Румынии, только что объединившейся после многовековой раздробленности и переживавшей национальный подъем. Межвоенный период стал временем расцвета национальной культуры, философии, богословия, периодом невиданного доселе духовного подъема. В точном соответствии с концепцией Константина Леонтьева, время наибольшей дифференциации румынского общества стало периодом серьезнейшего духовного деланья.

Железная гвардия с ее удивительным пренебрежением ко всему имманентному, верой в преображение человеческого духа в алхимическом делании Революции, особым культом террора, смерти и воскресения, с ее православной мистикой и архаическими отголосками древних залмоксианских мистерий, стала выдающимся явлением во всем консервативно-революционном движении, наиболее чистым и честным воплощением идей консервативной революции. Рождение нового человека и нового мира, преображение нации, ее «примирение с Богом», вот что было в центре внимания этих «безумцев», впрочем, безумцами они были только с точки зрения современного мира.

Исторический провал консервативно-революционных движений, в свое время вытесненных на обочину политического процесса коммунизмом, фашизмом и либерализмом, заставляет нас в попытках нахождения отправных точек для нашей сегодняшней деятельности производить ревизию их наследия. Каждое движение представляло собой целый комплекс идей, объединенных общей целью, общим мироощущением, но так разнившихся по отношению друг к другу по глубине экзистенциального накала, методике выражения, что только серьезный анализ может позволить нам нащупать в казалось бы старом новую точку опоры, ощутить те интуиции, которые заставят нас по новому взглянуть на мир и на ту ситуацию, в которой мы оказались.

С этой точки зрения, было бы интересно обратиться к наследию одного из парадоксальнейших философов XX-го столетия, антихристианина, ревностно защищавшего движение, ставившее себе целью «христианскую революцию», тотального пессимиста, написавшего гимн энтузиазму, интеллектуала до мозга костей, требовавшего «нового варварства», Эмилю Чорану. Мы не будем обращаться к поздним произведениям Чорана, написанных им в эмиграции, после поражения «Железной Гвардии», которую он горячо поддерживал. Нам интересен молодой парадоксалист, еще не испорченный «свинцовыми мерзостями жизни», а не обезображенный западным обществом и загнанный в угол эмигрант.

Центральной темой молодого Чорана было преображение нации, равно как и преображение человека. Это и была главная идея, связывавшая его с легионерами. Главный и принципиальный пункт. Впрочем, Чоран всегда был радикальнее самых радикальнейших из деятелей гардистского движения. Он был настроен более революционно, прославлял ленинский опыт и тот путь модернизации России, который осуществили большевики, был в восторге от возрождения языческого духа в Германии 30-х, что было совершенно немыслимо для христиан-гардистов. С самого начала, в своей книге, «Преображение Румынии» [16], он начинает с того, что решительно отвергает прошлое, кажущееся ему недостаточно великим, подспудно критикуя таких своих друзей, как Мирча Элиаде за излишний «традиционализм».

Отвержение старых богов, старых ценностей, ценностей ветхого мира было настолько тотальным, что доходило у писателя порой до полного нигилизма. Он сознательно отбрасывал всё то, что могло бы выполнить роль «спасительного» якоря: например, такие вещи как религия или народные традиции, пытаясь дойти до самой сути, до того, что не может сгореть или испортиться, до того невидимого ядра, вокруг которого только и можно создать новую натуру, нового человека, новый мир, новую нацию. Только дойдя до полного разочарования, мы можем достичь основ новой жизни, только освободившись от тягостного груза разлагающихся, мутировавших, псевдотрадиционных остатков, можно создать только что-то поистине великое.

Чоран понимал нацию не как данность, но как задание, нация не мыслилась иначе как в связи с наивысшим моментом в ее истории, как то, что только будет создано и явится результатом нового миропонимания и мироощущения, выработанного в результате сочетания революционной деятельности, направленной на преображение человеческой личности и особого типа пессимизма, трезвого понимания безысходности и трагизма сложившейся ситуации, осознания бессмысленности и ужаса существования, когда ощущения кошмара и агонии, боль и страдание станут тем, что только и сможет перековать человека и вызвать к жизни новую эпоху. Жизнь на грани смерти, их сочетание в той форме существования, которую Чоран называл агонией, отказ от любой идеи спасения, и мужественное принятие того, что составляет суть последних времен.

«Тот, кто никогда не чувствовал этой страшной агонии, когда смерть поднимается в тебе и захватывает тебя, подобно приливу крови, как неуправляемая внутренняя сила, которая господствует над тобой до полного истощения, или сжимает тебя как змея, вызывая ужасные галлюцинации, тот не знаком с демоническим характером жизни и теми внутренними вспышками, которые порождают великие изменения [17]. Только в ощущении агонии, этого напряженного сочетания жизни и смерти, возможно преображение. «Значит так надо, чтобы всё, что бы ни происходило, происходило через кровь, чтобы всё, чего мы достигли, родилось из страха и трепета. Кровавые разводы создают весь блеск истории. Боль – сущность становления». «Черное опьянение» агонии как калиюгическая антитеза экстазу.

Тема страдания, как освобождающей и возвышающей силы, стала отличительной чертой «консервативно-революционного» Чорана. «Человек, который обладает особым преимуществом, проклятой привилегией страдать, абсолютно непрерывно может спасти себя на всю оставшуюся жизнь от книг, людей, идей, от всего, другими словами чистый фактор страдания достаточен для того, чтобы превратиться в нечто совсем особое, иметь в себе такие силы, которые делали бы абсолютно не нужным какое-либо дополнение извне. Как много можно извлечь из страдания, из этого проклятого сокровища, которое спасет или убьет тебя, сделает из тебя всё что угодно, только не посредственность»!

В выводах своих относительно фактора страдания в преображении нации писатель столь же радикален, сколь и пессимистичен: «Целый народ может быть изменен через страдание и лишение покоя, через постоянную дрожь, мучительную и настойчивую. Апатия, вульгарный скептицизм и поверхностный имморализм могут быть разрушены страхом, тотальным беспокойством, плодотворным террором и всеобщим страданием. В народе вялом и настроенном весьма скептически ко всему огонь можно зажечь только через страх, через мучительное беспокойство и убийственную пытку», – пишет он в работе «Печаль бытия», опубликованной в одной из гардистских газет.

Но кто же должен этим заняться? Как этот процесс должен происходить? Людей онтологически предназначенных для выполнения этой функции он увидел в участниках легионерского движения. Радикально иные, но иные как раз потому, что ближе всех к национальному архетипу, потому что прошли через страдание и смерть, потому что расстались со многими иллюзиями, «новые варвары», сами себе движитель и сами источник изменений в нации.

Философ взывает к новому варварству, к восстанию национального бессознательного, к самому началу начал. Это кроме всего прочего и преодоление и низвержение идола «культуры» и прочих идолов современного мира. Через декаданс к абсолютно здоровому обществу. Очистить нацию испепеляющим огнем страдания, погрузить ее в агонию, самим низринуться в этот омут с головой, стать варварами, несущими весть о новом мире человечеству. Одну из самых жестких и блестящих своих предвоенных работ он так и озаглавил: «Апология варварства». 

2.2. Румынские интеллектуалы и фашизм. Трансформация мировоззрения

Расцвет творчества румынских интеллектуалов хронологически совпадает с моментом, когда так называемая «Железная гвардия» (аналог фашистских фаланг в других странах) оказалась практически у власти в Румынии. Тогда же проходило духовное становление Эмиля Чорана наряду с двумя другими знаменитыми румынами ХХ века: исследователем истории религии Мирчей Элиаде и одного из основоположников абсурдизма  как течения в эстетике Эжена Ионеско, одного из основоположников эстетического течения абсурдизма, французского «бессмертного» академика и нобелевского лауреата по литературе. Здесь необходимо упомянуть и Пауля Целана, жившего во Франции немецкого поэта румыно-еврейского происхождения, – его трагедия времен Катастрофы пришлась на тот же период.

Повороты судеб трех румынских интеллектуалов действительно были головокружительными. Элиаде и Чоран поддерживали прогитлеровский румынский фашизм, а в дальнейшем прилагали громадные усилия, стараясь скрыть эти этапы своих далеко не исключительно интеллектуальных биографий. Ионеско, открыто держался либеральных антикоммунистических и антифашистских взглядов, но столкнулся с проблемами из-за еврейского происхождения по материнской линии и все же вошел в посольство фашистской Румынии при коллаборационистском правительстве Франции в Виши.

Известный социолог и переводчик Борис Дубин отмечает: «Скрыть более чем очевидное участие Элиаде и Чорана в фашистском движении оказалось возможным лишь вследствие того, что румынская коммунистическая власть почти никого не допускала к газетным фондам и архивам периода «Железной гвардии». Хотя трудно представить, что ни в одной европейской или американской библиотеке не было румынских книг и газет того периода. Казалось бы, случилось то, что случилось. Разоблачение «творческого пути» Чорана, как и Элиаде началось лишь после их смерти. А до этого оба могли отвечать все что угодно биографам и интервьюерам, касавшимся «неудобных» вопросов.

Интересна реакция современного европейского и американского интеллектуального сообщества, которое, хотелось бы верить, знакомо лишь с послевоенной биографией своих кумиров, на публикацию компрометирующих их фактов не где-нибудь, а в Израиле и еще в 1972 году. По словам исследовательницы политических воззрений Чорана, Элиаде и Ионеско Александры Ленель-Лавастин, «в момент написания Элиаде воспоминаний некоторые из его политических статей стали достоянием исследователей – правда, очень узкого их круга. Первым опубликовал подборку о политическом прошлом румынского историка израильский журнал “Toladot” в 1972 году. В материале приводились длинные отрывки из “Дневника” Михаила Себастьяна (этого имени мы коснемся чуть позже. – Л. К.). Затем последовали другие работы, в том числе итальянских исследователей Альфонсо ди Нолла (1977) и Фурио Джези (1978). Отголоски сделанных ими разоблачений обнаруживаются в эссе Цви Вербловски, профессора Еврейского университета в Иерусалиме и близкого друга румынского мыслителя с 50-х годов».

Более того, виднейший исследователь каббалы в ХХ веке, профессор Еврейского университета в Иерусалиме, президент Академии наук Израиля Гершом Шолем, близкий коллега Мирчи Элиаде, пытался добиться от него, тогда уже профессора Чикагского университета, пояснений на сей счет. Глава об этом в книге названа недвусмысленно: «Персона нон грата в Израиле: замешательство Гершома Шолема».

Приглашение румыно-американского фашиста в Израиль в 1973 году встретило существенное противодействие тех, кому был доступен журнал «Толадот», начавший разоблачение мифа и культа Элиаде. «…Автор обвиняет тебя в том, что ты был очень крупной фигурой в антисемитской организации – румынской “Железной гвардии”, – пишет Шолем, – публично выражал антисемитские идеи в период ее деятельности, что эти идеи ты поддерживал в период гитлеровского господства, в том числе во время второй мировой войны». Подобные нападки смутили профессора, и он потребовал от друга разъяснений. И получил полное лживых полупризнаний письмо, из которого ничего толком нельзя было понять. Однако и Шолем не стал побуждать ко всеобщему порицанию своего коллеги.

А тот не только был активным румынским фашистом и антисемитом, но, занимая пост атташе в фашистской Португалии времен Салазара, написал о политике восторженную книгу. Она тоже каким-то таинственным образом исчезла из поля зрения тех, кто мог бы ею заинтересоваться. А ведь в этом труде Элиаде на португальском примере разрабатывал романскую модель диктаторского режима для Румынии. Той самой Румынии, где евреям жилось относительно сносно и где процент их гибели в гетто не приближался к немецкому или польско-литовскому.

Между тем, Ленель-Лавастин уверяет, что румынский вариант «окончательного решения» еврейского вопроса лишь немного подотстал от германского, а затем уже ловкие румынские руководители от его реализации отказались – вовремя переориентировались в сторону побеждающих союзников. Эта ситуация вновь оказалась выигрышной для Элиаде и Чорана. Их теории не получили практического применения, да и опубликованы были на провинциальном для тогдашней Европы румынском языке (но и на французском – тоже в Румынии!), еще и со всеми особенностями чисто местной ситуации.

Поэтому принципиально важно и ценно, что Ленель-Лавастин, будучи специалистом и автором книг по истории идейно-политической жизни Центральной Европы в целом и Румынии в частности, готовит перевод на французский материалов о Холокосте на территории страны. Ведь зачастую интеллектуалы высшего уровня работали над идейным обеспечением различных вариантов «окончательных решений» еврейского вопроса в Европе и мире. И, по-видимому, понять идейное развитие этих людей и последующую снисходительность к ним коллег, не запачканных в подобного рода деяниях, можно, лишь восстановив во всей полноте пеструю картину идейной, политической и духовной жизни Румынии и Европы в целом. Необходимо также максимально точно учесть, какие из идейных программ реализовались совершенно, какие частично или не реализовались вообще. Возможно, причина терпимости «чистеньких» защитников такова: они ставят себя на место нынешних властителей дум с фашистским бэкграундом и не могут с уверенностью сказать, что не совершили бы подобных ошибок.

Еще сложнее с откровенными борцами с тоталитаризмом всех видов, такими, как Эжен Ионеско. В работе «Забытый фашизм»  Ленель-Лавастин убедительно показывает, как из впечатлений от хорошо знакомых драматургу событий в фашизирующейся Румынии вырастает его знаменитая пьеса «Носороги», о превращении нормальных людей под влиянием тоталитарной пропаганды в этих далеко не похожих на человека животных. Ведь писатель был в стране в эпоху «Железной гвардии» и видел все собственными глазами.

Однако не мог открыто выступить с очевидными нам сегодня разоблачениями по двум причинам. Первая – необходимость ради спасения собственной жизни в интересующий нас период служить в дипмиссии Румынии в прогитлеровском Виши. (Кстати, там же работали и Чоран с Элиаде.) И вторая причина – антикоммунистическая и антисоветская солидарность подавляющего большинства эмигрантов из стран советского блока.

Пожалуй, именно сопоставление судеб троих людей из тоталитарного мира межвоенной Европы и представляет для нас наибольший интерес. Здесь же – исток самых сложных моральных проблем, унаследованных Евросоюзом и новой Европой вообще.

Не надо думать, что три румынских интеллектуала жили в безвоздушном пространстве. С одной стороны, они не могли не испытывать многолетнего влияния Российской империи, а с другой – гитлеровской или муссолиниевской идеологии (хотя Элиаде и Чоран тяготели к первой) и так называемой традиционалистской философии, одним из столпов которой был тоже приобретающий популярность в сегодняшней России Юлиус Эвола. В основе его и его последователя Элиаде построений лежали различные концепции становления национального духа, определяющих нации архетипов и взаимодействия между глубинными чувственно-мыслительными комплексами древности, распавшимися в современном модернизированном сознании и требующими восстановления. Безусловно, этот круг идей был близок нордическим и индоарийским учениям германских фашистов.

А по другую сторону Румынии лежала Россия. И Ленель-Лавастин отмечает ее влияние, в частности, воздействие идей Николая Бердяева на интересующих нас авторов. Однако, не вдаваясь в подробности, стоит отметить: и межвоенные антисемитские теории Чорана и Элиаде, и их новые послевоенные идеи о любви-ненависти к евреям или о неких вечных духовно разрушительных еврейских чертах, разлагающих Европу, и т. д. напрямую требуют сопоставления с теориями 1900–1910-х годов, которые развивали в России В.В. Розанов или о. Павел Флоренский. А название одной из отколовшихся от Лиги национальной христианской обороны организаций под руководством К.З. Кодряну – «Легион Михаила Архангела» – непосредственно отсылает к русскому черносотенному «Союзу Михаила Архангела».

Что касается проблемы места евреев во всем этом процессе, стоит отметить, что и у Элиаде, и у Чорана, и во Франции, и в Румынии были еврейские друзья и коллеги, и воспоминания о них не только тревожили остатки совести наших героев, но и заставляли их все время возвращаться к еврейскому вопросу и судьбе народа. Размышлять об этом следует, помня, что именно в израильском журнале впервые появились материалы, разоблачающие Элиаде.

В самом начале данного подраздела работы упомянут «Дневник» Михаила Себастьяна, который полностью издал уже в середине-конце 1990-х годов на румынском и французском языках Леон Воловичи, научный сотрудник Центра по изучению антисемитизма Еврейского университета в Иерусалиме. Ему же принадлежит и монография «Идеология национализма и “еврейский вопрос” в 1930-е годы», вышедшая на английском в 1991 году и на румынском в 1995-м. Эта книга – одна из важных предшественниц исследования Ленель-Лавастин.

Наряду с дневником М. Себастьяна, уникальным документом, из которого видно, как зарождались и вызревали в мировоззрении его близкого друга Мирчи Элиаде откровенно фашистские идеи. Судьба распорядилась так, что автор перенес все унижения, полагавшиеся еврею в «легионерской» Румынии, пережил этот период и, однако, вскоре погиб. Его дневник стал незапланированной хроникой румынской жизни Элиаде, который с мастерством истинного фокусника работал над своим, как сейчас принято говорить, имиджем. Однако безвременно погибший Себастьян обладал, как ни горько об этом говорить, одним важным преимуществом: ему не пришлось решать для себя, простить ли своего друга-антисемита с учетом трудностей его эмигрантской жизни или нового политического контекста.

Таким образом, дневник Михаила Себастьяна, пусть и изданный уже после смерти Элиаде, стал неопровержимым документом, опрокинувшим все построения ловкого мифолога. И вновь, как бы в отместку за содеянное румынскими фашистами против евреев, кара пришла из Израиля. А в этом, быть может, есть своя справедливость.

Более общая проблема раскрывается в разделе с неудивительным сегодня названием «Вечное возвращение евреев», где позиция Элиаде определяется так: «от антисемитизма к антииудаизму». В книге хорошо показано, что формулы в фашистских статьях румынского периода и в американских религиоведческих статьях исследователя структурно мало отличны друг от друга, лишь одни термины заменены другими. Отсюда же и идеи некоего чистого, избавленного от иудейских элементов христианства, носителями которого, «естественно», оказываются румыны и их легендарные предки даки.

Послевоенное мировоззрение Чорана претерпело сложные метаморфозы. Судьба послала ему испытание в виде встречи с философом Беньямином Фондане (Векслером), родившимся в Румынии последователем Льва Шестова – еще один российско-румынско-французский след в нашей истории, хотя Шестов в определенных кругах и не воспринимался как русский философ. Кроме всего прочего, Шестова волновали проблемы еврейства и иудаизма, о чем писал в мемуарах «Друзья моих ранних лет» видный русско-еврейский мыслитель Арон Штейнберг. Женатый на француженке и принявший французское гражданство Фондане достаточно открыто жил в оккупированном Париже. Как и в большинстве подобных случаев, дело закончилось доносом соседей и гибелью в газовой камере лагеря Биркенау в 1944 году. «Общество исследований творчества Беньямина Фондане» работает опять же в Иерусалиме и опять же публикует сдержанно лживые воспоминания Чорана о своем, как и в случае с Себастьяном и Элиаде, друге.

Оказывается, именно Чоран, по собственному утверждению, помог своему другу Паулю Целану получить место учителя французского языка в немецком колледже во Франции. Поэт же перевел на немецкий чорановский «Краткий курс разложения». Однако, после того как Целан случайно узнал о деятельности философа в трагические для себя годы, все отношения были прерваны. Хотя после смерти поэта Чоран записывал для себя, что лишь не хотел травмировать его.

Нынешние Европа и Америка стараются лишний раз не вспоминать кровавые истоки многих сегодняшних идей и концепций. И по-видимому, в современном мире при всех особенностях структуры его интеллектуальной элиты именно на интеллектуалов-евреев возложена сложнейшая задача: не дать своим коллегам забыть, что привело виднейших представителей философии, истории, литературы и т. д. к оправданию Холокоста, если не к открытой его поддержке и прямому участию в репрессиях.

Однако, как явствует из книги Ленель-Лавастин, архаические представления и верования могут неожиданно превращаться в самые настоящие пули. Поэтому и те евреи, которые молчали о своем коллеге, в наши дни не чувствуют себя уютно: «Многие друзья Элиаде, евреи по национальности, не желающие, чтобы сегодня их имена упоминались, единогласно признаются, что их всегда интриговал тот своеобразный “туман”, который существовал вокруг самого Элиаде и его творчества. Некоторые из них также сожалеют, что ему не хватило смелости предпринять настоящее сражение со своим прошлым; они подчеркивают, что, возможно, было бы гораздо лучше “примириться с раскаянием»”, чем следовать тем путем, который он избрал. Кажется, понятие “раскаяние” присутствует и в христианской, и в иудейской религии?

Другие же, как Цви Вербловски в юбилейном сборнике научных статей, посвященном Элиаде, списывают все на невозможность понять его творчество, «не зная… культурного румынского фона, в частности, идеи экстаза или запредельности времени, присущей православной теологии» [18].

Эмиль Чоран признавался в противоречивости своих чувств и взглядов, горько иронизируя по поводу собственных переживаниямий. Что касается факта поддержки Чораном румынского фашизма, то он может вызвать ироничную улыбку у исследователей жизни и творчества писателя. В своем эссе «Генеалогия фанатизма» он писал: «Сама по себе всякая идея нейтральна или должна быть таковой, но человек ее  одушевляет, переносит на  нее свои страсти и свое безумие;  замутненная, преображенная в верование, она внедряется во время, принимает облик события, и совершается  переход от  логики  к эпилепсии. Так  рождаются  идеологии, доктрины и кровавые фарсы» [5].

Таким образом, политические убеждения молодого Чорана являются ярким проявлением парадоксальности его существования, мышления и чувствования.

2.3.Преображающая катастрофа. Концепция плодотворности страдания в контексте политических событий в Украине

Современный человека утратил метафизическую уверенность. Чтобы сохранить нетронутыми идеалы благоденствия, безопасности и гуманизма, ему необходима изрядная доза оптимизма. Пожалуй, потребность человека в духовной опоре еще никогда не была такой острой, как сейчас. Мы чувствуемсебя стоящими на руинах разума, на развалинах былых идеалов, совсем близко к краю истории.

Забота о безопасности заставляла человечество создавать и накапливать оружие. Но стоит человеку накопить достаточное количество разрушительных машин, и дьявол, что сидит внутри него, искушает пустить их в ход. Критическая ситуация, сложившаяся в современной Украине наглядно демонстрирует эту закономерность.

Великие новшества, перевороты, революции и войны – не что иное, как отражения процессов происходящих в коллективном бессознательном и в сознании каждого отдельного человека.  Все стало относительным, и следовательно сомнительным. Мы созерцаем мир, свихнувшийся от всех своих мирных договоров и дружеских пактов, демократии и диктатуры, нигилизма и фашизма, а также прочих политических феноменов и форм государственного устройства, рано или поздно неизбежно превращающихся  в собственную противоположность.

Бог умер, как говорил Ницше. Если Бога нет, то все позволено, как говорил Достоевский. Человек отныне чувствует себя брошенным на растерзание хаотичному миру. Если нет Бога, нет Отца, который следит за тобой и направляет тебя и хранит, а есть случай. Идея судьбы была в свое время (в античности) спасением от ужаса перед Его Величеством случаем, потом эту идею заменила идея Промысла Божия. Но если Бога нет, то есть случай. Хаос. А человек больше всего боится иррациональности, а хаос иррационален. Мы не можем контролировать этот мир и нашу судьбу. Раньше мы утешались Планом Божьим, который нам непонятен, но мы верили, что он есть. Теперь доминирует атмосфера неверия. И как ответ: разгул магии, сектантства и  религиозного мракобесия. Христианство переживает кризис, оно превратилось во многом в карикатуру – в массовое христианство.

Верить в будущее становится все сложнее. Человек, который теряет смысл жизни, начинает сходить с ума. Это еще отмечал Юнг. Но смысл всегда связан с будущим. Будущее умерло в том плане, что доминирует атмосфера неверия в прогресс, в лучшее, в завтра. Ярко выражено чувство надвигающейся катастрофы. Повсюду доминирует серость, пошлость, маленький уродливый человечек, который подавляет все иное, другое, лучшее, и все механизирует, убивает жизнь, проезжается асфальтным катком по ростку.

Возникает отчуждение от себя, непонимание себя, дисгармония между сознанием и бессознательным, роботизированность, что значит попрание гуманистических идеалов. Человек чувствует себя в мире как во враждебном чужеродном теле.

Все большее количество людей теряет веру в истину. Истина признается относительной. Научный кризис, официальная наука почти полностью отказалась от научных принципов и методов и стала рассадником симулякров-понятий. Мифологическая и виртуальная реальности стали более реальными чем сама реальность. Происходит массовое оглупление и механизация, стандартизация людей.

Что касается этики, то мы имеем с одной стороны, полный моральный нигилизм, с другой, вера в псевдомораль. Гуманистическая этика, направленная на вскрытие индивидуальным, а значит уникальных потенциалов каждого человека, фактически является запрещенной, хоть и провозглашается повсеместно. Придуманы тысячи безумных правил поведения, канонизированных как подлинное нравственное поведение.

Опираясь на творческое наследие Эмиля Чорана в сочетании с концепцией коллективного бессознательного Карла Густава Юнга, в событиях, происходящих в «здесь и сейчас» нашего государства, можно увидеть не только ужасающую трагедию бессмысленных убийств, но и естественный, в некотором смысле -  даже благотворный, ход истории. Естественным он выглядит по тому, что истоком психопатологии масс является психопатология индивида. Совершенно очевидно, что сознание масс отнюдь не улучшилось со времен Первой Мировой войны. Только некоторые склонные к размышлениям умы извлекли для себя пользу, а их моральный и интеллектуальный горизонты были в значительной степени расширены через осознание подавляющей силы зла и того факта, что человечество может стать просто его инструментом. Но обычный человек находится все еще там, где он был в конце Первой Мировой войны. 
В Гитлере каждый немец должен был увидеть свою собственную тень, наибольшую для себя опасность. Сегодня каждый украинец должен увидеть собственную тень в том политическом деятеле и в той разрушительной силе, которых обвиняет в нарушении целостности Украины. Осознать свою внутреннюю раздробленность, свою тень и научится управляться с ней - участь всех людей. 
Мы все еще живем под воздействием нездорового заблуждения, будто мы находимся в мире с самими собой. Но даже наша национальная, война придет к концу, если каждый сможет увидеть свою собственную тень и начать единственную стоящую борьбу: борьбу против могучей власти тени. Наш порядок был бы совершенным, если бы каждый обратил свою агрессивность внутрь себя, внутрь собственной психики.
 Все, что исчезает из нашего психологического арсенала, способно принять личину враждебного соседа, который неизбежно вызовет наш гнев и сделает агрессивным. Без сомнения, лучше знать, что наш худший враг находится близкоблизко, прямо нашем сердце. Человеческие воинственные инстинкты неискоренимы - поэтому состояние совершенного мира немыслимо. 
Общество и государство берут свои качества от ментального состояния личности, потому что они состоят из личностей и способа их организации [19; 211]
Что касается возможной благотворности сложившейся ситуации, то не нужно быть политологом или культурологом, чтобы проследить как в условиях грессивного вмешательства в Украину извне резко возросло национальное самосознание. Откуда не возьмись, появилось огромное количество патриотов, почитателей национальных героев, обожателей родины и родного языка. Очевидно, что в период относительной стабильности выборы главы государства не вызывали особого ажиотажа и пробуждали особой ответственности в сознании граждан, на улицах украинских городов не наблюдалось национальной символики, мало кто помнил о национальной одежде и своей принадлежности к Украине как государству и культурной единице в общем.

Низкий уровень самосознания (причем не только национального) украинского народа, недостаточность его самоидентификации, безответственность и политический нигилизм могут трансформироваться (и этот процесс уже начался) в свои противоположности.   

В работе «Печаль бытия» Эмиль Чоран писал, что целый народ может быть изменен через страдание и лишение покоя, через постоянную дрожь, мучительную и настойчивую. Апатия, вульгарный скептицизм и поверхностный имморализм могут быть разрушены страхом, тотальным беспокойством, плодотворным террором и всеобщим страданием. В народе вялом и настроенном весьма скептически ко всему огонь можно зажечь только через страх, через мучительное беспокойство и убийственную  пытку. Это правильно, что то страдание, которое приходит извне не так плодотворно как страдание имманентное человеческому существу. Но из народа нужно сделать не общность творцов, но общность личностей. Все объективные методы, весь комплекс культурных ценностей не изменит ничего в сущности. Объективное и внеличностное знание облегает манекен, но не человеческое существо. Я бы не управлял никогда государством с помощью законов, программ, манифестов, но не позволил бы ни одному гражданину продолжать спокойно спать, до тех пор пока его беспокойство не заставило бы его усвоить формы социальной жизни, в соответствии с которыми ему придется существовать.

Только страдание изменяет человека. Все остальные опыты и феномены не могут изменить его сущностный характер или углубить имеющиеся у него определенные предпосылки вплоть до его полного изменения. Из скольких уравновешенных женщин страдание сделало святых? Абсолютно все святые испытывали невообразимые страдания. Трансформация их была не следствием божественного вмешательства, чтения Священного Писания или взятого на себя обета одиночества. Ежеминутное страдание, чудовищное и длительное подарило им миры, о которых никто не может и помыслить, интенсифицировало и углубило их духовную жизнь до такой степени, до какой не может быть интенсифицирована и углублена полная размышлений жизнь обычного человека. Человек, который обладает особым преимуществом, проклятой привилегией страдать абсолютно непрерывно может спасти себя на всю оставшуюся жизнь от книг, людей, идей, от всего, другими словами чистый фактор страдания достаточен для того, чтобы превратиться в нечто совсем особое, иметь в себе такие силы, которые делали бы абсолютно не нужным какой либо дополнение извне. Как много можно извлечь из страдания, из этого проклятого сокровища, которое спасет или убьет тебя, сделает из тебя все что угодно, только не посредственность!

Люди не понимают, что с посредственностью нельзя бороться иначе как с помощью страдания. Дух и культура сами по себе не производят серьезных изменений. Но страдание способно изменить огромное количество вещей. Единственным оружием против посредственности является страдание. Оно изменяет темперамент, концепции, позиции, оценки, меняет направления существования, таким образом любое сильное и длительное страдание воздействует на интимную основу существа. Изменяя внутреннюю основу существа, страдание имплицинтно меняет и отношение его к миру. Это изменение перспективы, изменение понимания и чувствования [20].


Выводы

В работе проанализирована специфика мышления Э. Чорана. Его метафизика совпадает с традиционализмом как мировоззренческим направлением. Он рассматривает человека выпавшим из времени в зону тотальной скудости, где невозможно создание нового, где все является рециклированием прошлого, которое сливается с настоящим. В соответствии с таким подходом традиционализм Чорана соединяется с интуитивизмом и гностическим мистицизмом.

Проведен философско-биографический анализ творчества мыслителя, в котором проясняется, что метод, используемый Э.Чораном в его творчестве, фактически, совпадает с его образом жизни.

Предпринята попытка выяснить, можно ли считать Э. Чорана философом или он является исключительно писателем. Сам Э. Чоран не желает причислять себя ни к тем ни к другим. По его мнению, не может быть и речи об обретении какой-либо профессии человеком, который беспрерывно думает о смерти. Тем не менее, критики и исследователи его творчества часто называли его философом, ведь философствование было для него было образом жизни. Философствование являлось для него средством спасения от невыносимости существования. Оно трансформируется в обряд изгнания бесов, становится страданием, которое выковывает жизнелюбие.

Отказ Э. Чорана относить себя к некой профессии, как и быть гражданином вообще, скорее всего, обусловлен его нежеланием укореняться в чем-либо.

Его творческая и мыслительная деятельность является средством преодоления невыносимости собственного существования, ужаса столкновения с Ничто.

Рассмотрена трансформация отношения Чорана к крайне правым политическим движениям, его участие в поддержке прогитлеровского румынского фашизма, и своеобразное протрезвление от шовинизма, раскаяние.

Ярая поддержка ранним Э. Чораном румынского фашизма выросла из национальных комплексов, связанных с заброшенностью и провинциальностью Румынии, желанием видеть свою страну великой. После войны и поражения гитлеровской диктатуры, Э. Чоран перешел на позиции общегуманистических ценностей и экзистенциального мировосприятия.

В ситуации, когда демократические лозунги и либеральные призывы оказываются бесполезными и даже разлагают нацию, молодой Э. Чоран хотел в силу своих благих побуждений поддержать насилие во имя высших национальных целей. Полагая, что рациональный национализм приведет к национальной трансформации, а не катастрофе, мыслитель продемонстрировал как нейтральная идея, одушевленная человеческими страстями, принимая облик события, превращается в эпилептический припадок и ведет к трагедии.

Рассмотрена концепция плодотворности теории катастроф, полученной из анализа творчества Чорана, в контексте политических событий в Украине.

В процессе исследования выявлено, что Э. Чоран был в значительной степени связан догмами исторического сознания и с неотвратимостью снова и снова воспроизводил его нормы, сколько бы раз ни пытался их преодолеть. Мысль Э. Чорана фактически застывает, так как не принимает сложный выбор между принятием пришедших из прошлого норм и необходимостью их подлинной переоценки.


Библиографический список

  1.  Sunic T. Emil Cioran and The culture of Death / T. Sunic. – Интернет-ресурс: http://planetcioran.blogspot.com
  2.  Чоран Э. Выпасть из времени / Э.Чоран // Апокалипсис смысла. Сборник работ западных философов XX – XXI веков М. 2007.
  3.  Клоссовски П. перевод «Антигоны» Кьеркегора / П.  Клоссовски // Олье Д. Колледж Социологии. – М., 2004.
  4.  Фуко М. Слова и Вещи. СПб., 1994.
  5.  Сиоран Э. Искушение существованием / Э. Сиоран. – Интернет-ресурс: http://www.lib.ru/FILOSOF/SIORAN/iskushenie.txt_with-big-pictures.html 
  6.  Дугин А.Г. Мартин Хайдеггер и философия Другого Начала / А.Г. Дугин М., 2010.
  7.  Bloch E. The spirit of Utopia / E. Bloch Standford: Stanford University Press, 2000.
  8.  Болдырев И.А. Эрнст Блох и Гностицизм / И.А.Болдырев. – Интернет-ресурс: http://runivers.ru/philosophy/logosphere/60590/
  9.  Чоран М. Механика утопии / М. Чоран // Апокалипсис смысла. Сборник работ западных философов XXXXI веков М. 2007.
  10.  Агамбен Дж. Homosacer. Суверенная власть и голая жизнь / Дж. Агамбен. – М.: Европа, 2011;
  11.  Culianu I.P. Experienţealeextazului.Extaz, ascensiune şipovestirevizionară dinelenismpînă înEvulMediu / P. CulianuI. – Bucuresti, Iasi, 2004.
  12.  Culianu I.P. Psychanodia I : A Survey of the Evidence Concerning the Ascension of the Soul and Its Relevance / I.P. Culianu. – Leiden, Brill, 1983
  13.  Элиаде М. Шаманизм. Архаические техники экстаза /  М. Элиаде. – Интернет-ресурс: http://www.jungland.ru/Library/Shamanism
  14.  Cioran E. Pe culmile disperarii / E. Cioran. – Интернет-ресурс: http://miscarea.net/alte_carti2
  15.  Бовдунов А. Больше не быть человеком: Эмиль Чоран и путь к Новой Метафизике / А. Бовдунов – Интернет-ресурс: http://against-postmodern.org/bovdunov-bolshe-ne-byt-chelovekom-emil-choran-i-put-k-novoi-metafizike
  16.  Cioran E.M. Schimbarea la fata a Romaniei / E.M. Cioran. – Bucuresti. Humanitas. 1990
  17.  Cioran E.M. Pe culmile disperarii / E.M. Cioran. – Bucuresti. Humanitas. 1990
  18.  Кацис Л. ФАШИЗМ «ЗАБЫВШИХ» СВОЙ ФАШИЗМ / Л.Кацис
  19.  Юнг К.-Г. Архетип и символ / К.-Г. Юнг. - М., 1991.
  20.  Чоран Э. Печаль бытия / Э. Чоран. – Интернет-ресурс: http://www.rossia3.ru/ideolog/friends/cioran_su
  21.  Эпштейн М. Эссеистика как нулевая дисциплина /  М. Эпштейн. – Интернет-ресурс: http://old.russ.ru/antolog/intelnet/mt_essayistic.html
  22.  Cioran E. Oeuvres / Е. Cioran. – Интернет-ресурс:  http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=4027751
  23.  Cioran E. Cahiers / Е. Cioran. – Интернет-ресурс:  http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=4027751
  24.  Cioran E. Cahier de Talamanca/ Е. Cioran. – Интернет-ресурс:  http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=4027751
  25.  Чоран Э. М. После конца истории: Философская эссеистика / Пер. Б. Дубина, Н. Мавлевич, А. Старостиной. — СПб: Симпозиум, 2002.
  26.  Чоран Э. М. Признания и проклятия; Пер. с франц. О. Акимовой / Э. М. Чоран. — СПб: Симпозиум, 2004.
  27.  Сиоран Э. М. Горькие силлогизмы / Э. М. Сиоран. — М.: Эксмо; Алгоритм, 2008.
  28.  Чоран Э. М. Соблазн разочарования / Пер. И. Хадикова // Митин журнал. — 1998. — Вып. 56.
  29.  Чоран Э. М. «Энтузиазм как форма любви» (Отрывок из книги «На вершинах разочарований»); Пер. с рум. А. Бовдунова / Э. М. Чоран.
  30.  Liiceanu Gabriel. Itinéraires d’une vie. E.M.Cioran. Paris: Michalon, 1995.
  31.  Lectures de Cioran/ Textes réunis par Norbert Dodille et Gabriel Liiceanu. Paris: l’Harmattan, 1997.
  32.  Kluback W., Finkenthal M. The temptations of Emile Cioran. New York: Peter Lang Publishing, 1997.
  33.  Bollon Patrice. Cioran, l’hérétique. Paris: Gallimard, 1997.
  34.  Moret Philippe. Tradition et modernité de l’aphorisme: Cioran, Reverdy, Scutenaire, Jourdan, Chazal. Genève: Librairie Droz, 1997
  35.  Stolzel Thomas. Ein Säulenheiliger ohne Säule. Begegnungen mit E.M. Cioran. Essays.Graz: Literaturverlag Droschl , 1998.
  36.  Jaudeau Sylvie. Cioran ou le dernier homme. Paris : José Corti, 2001.
  37.  Thoma Friedgard. Um nichts in der Welt. Eine Liebe von Cioran. Bonn: Weidle Verlag, 2001.
  38.  Balan George. Emil Cioran: La lucidité libératrice. Paris: éd. Josette Lyon, 2003.
  39.  Modreanu Simona. Le Dieu paradoxal de Cioran, Paris: Editions du rocher, 2003
  40.  Valcan Ciprian. La concurrence des influences culturelles francaises et allemandes dans l’oeuvre de Cioran. Bucureşti: Editura ICR, 2008.
  41.  Наврозов Л. Эмиль Чоран: «последний инакомыслящий» // Иностранная литература. — 1994. — № 1.
  42.  Зонтаг С. «Думать наперекор себе». Размышления о Чоране; Пер. с англ. Б. Дубина / С. Зонтаг // Иностранная литература. — 1996. — № 4.
  43.  Зонтаг С. «Думать наперекор себе». Размышления о Чоране / С. Зонтаг // Мысль как страсть. Избранные эссе 1960-70-х годов. — М.: Русское феноменологическое общество, 1997.
  44.  Дубин Б. Бесконечность как невозможность: фрагментарность и повторение в письме Эмиля Чорана / Б. Дубин // Новое литературное обозрение. — 2002. — № 54 (2).
  45.  Ленель-Лавастин А. Забытый фашизм: ИонескоЭлиаде, Чоран / А. Ленель-Лавастин. - М.: Прогресс-Традиция, 2007
  46.  Смирнов И. «Забытый фашизм». Театр абсурда в колоде одной масти. / И. Смирнов. – Интернет-ресурс: http://scepsis.net/library/id_1911.html
  47.  Шестов Л. Апофеоз беспочвенности / Л. Шестов. – Интернет-ресурс: http://www.magister.msk.ru/library/philos/shestov/shest08.htm


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

3602. Креслення – основа політехнічної освіти учнів 6.41 MB
  Креслення – основа політехнічної освіти учнів Креслення – мова техніки Графічна підготовка учнів — складова частина їх політехнічної освіти — сприяє раціональнішому засвоєнню елементів техніки, допомагає глибше вникати в будову о...
3604. Відношення і пропорції. 149.18 KB
  Тема. Відношення і пропорції. Мета: узагальнити і систематизувати знання учнів з теми; показати застосування математичних пропорцій у мистецтві та архітектурі;розвивати вміння застосовувати математику в проблемних ситуаціях; виховувати ерудова...
3605. КАЧЕСТВО САХАРА И ПУТИ ЕГО ПОВЫШЕНИЯ 4.64 MB
  Введение Увеличение производства сахара в мире, в том числе в Республике Беларусь, связано одновременно с возрастающими требованиями к его качеству. Имея отличные вкусовые качества и высокую калорийность, сахар является одним из самых важных пр...
3606. Водні ресурси України 8.51 MB
  Водні ресурси – це природне багатство, яке вимагає збереження і охорони особливо в теперішній час коли суспільство змінює свої погляди, розширює можливості. У сільськогосподарському виробництві використувується 72,2% території країни, а 57,5%...
3607. ВАНТАЖОПІДЙОМНА, ТРАНСПОРТУЮЧА ТА ТРАНСПОРТНА ТЕХНІКА 9.59 MB
  В посібнику описані сучасні конструкції вантажопідйомної, транспортуючої та транспортної техніки, яка використовується при переміщенні великої кількості вантажів в процесі виробництва в різних галузях народного господарства, в будівництві промислово...
3609. Банкротство предприятий и антикризисный менеджмент в современных российских условиях 887.5 KB
  Объективным процессом рыночной экономики, основанной на конкуренции, является постоянный переток капиталов в наиболее доходные сферы, перераспределение собственности от неэффективных хозяйствующих субъектов к эффективным. Осуществляется дан...
3610. Инженерная графика 9.34 MB
  Учебно-методическое пособие представляет базовый курс инженерной графики. Приводится необходимая информация для освоения курса инженерной графики и выполнения расчетно-графических работ. Содержатся основные положения нормативно-технической документа..